— Коровы!.. Гонят пленных коров! — ворвавшись в дом, с порога крикнула Оняле и, оставив дверь открытой, опрометью кинулась обратно во двор.

Юлия молча переглянулась с Ядвигой и, накинув платок, вышла на крыльцо.

По проселочной дороге, мыча и спотыкаясь, брело разношерстное стадо с красным быком впереди.

Фашистские солдаты с автоматами и палками в руках шли по бокам, не давая останавливаться испуганному стаду. Коровы волновались, то и дело начинали мычать, оборачиваясь.

— Что они делают, разбойники! — с ужасом проговорила Ядвига.

— У-у, бандюги! — сказала Оняле, стискивая маленькие кулаки. — Так бы и дала им в морду!

— Возвращается хозяин, и воры бегут, — сосредоточенно думая о чем-то, сказала Юлия.

Решительным шагом она сошла с крыльца и направилась к дровяному сараю. Ничего не понимая, Ядвига и Оняле смотрели, как она вошла в сарай и сейчас же вышла оттуда с двумя топорами в руках. Тот, что был полегче, она протянула Ядвиге, а потяжелее оставила себе. Затем она подвела дочь к загородке для гусей и, указав на столб, коротко приказала:

— Руби!.. Да поживей!

Вид у Юлии был совершенно спокойный, поэтому Ядвига не подумала, что мать ее сходит с ума. Но рубить загородку?! Ядвига так и осталась стоять, в то время как Юлия плюнула па ладони, взмахнула топором и ударила по столбу. Столб надломился, сильно наклонился и повис, удерживаемый сеткой.

— Дочь моя, — слегка запыхавшись, крикнула Юлия, — не будь же ты хоть раз в жизни бабой! Руби!

Оняле, онемев от изумления, наблюдала за невиданной, просто невозможной картиной: старая хозяйка с Ядвигой рубили собственный забор! Тот самый забор, в котором всегда тщательно заделывалась каждая дырочка! Если бы Юлия принялась пилить себе руку, Оняле удивилась бы не больше.

Они рубили, пока наконец большой кусок забора не рухнул, открыв дорогу на широкий луг, тянувшийся до самого болота.

Теперь и Оняле досталась работа. Юлия крикнула ей, чтоб она выгоняла гусей. Их нужно было гнать через проломанный забор и при этом как можно больше шуметь, кричать и хлестать хворостиной, чтоб как следует напугать. Работа эта была чудная, но очень интересная. Старые гусаки шипели, по-змеиному выгибая шеи, глубоко оскорбленные таким обращением. Они так привыкли на хуторе к ласковому, уважительному отношению!

Гогоча, теряя перья и на ходу раскрывая крылья, гуси белыми пятнами усеяли весь луг и продолжали уходить, скрываясь среди болотных кочек.

Юлия спокойно убрала оба топора, вернулась в кухню и, вскипятив желудевого кофе, усадила всех завтракать.

Втроем они сидели, макая сухари в кофе, и молчали. Все были в верхней теплой одежде, будто не дома были, на своей старой кухне, а где-то на холодном чужом вокзале, готовые в дорогу.

Услышав ворчание с трудом въезжавшей в узкие ворота неповоротливой машины, Юлия мельком глянула в окно и, отвернувшись, окунула сухарь в чашку. Подождав, пока он набухнет, она положила его в рот, пососала и, неторопливо разжевав, запила двумя глотками кофе. После этого она снова посмотрела в окно.

Немецкие солдаты вкатывали в сарай пушку с очень длинным дулом. От удара колеса трухлявая стенка сарая осыпалась, подняв в воздух облако глиняной сухой пыли и мела. Ствол пушки прошел сквозь соломенную крышу, высунулся наружу.

Солдаты хлопотали, расхаживали по двору, таскали какие-то ящики, и никто из обитателей хутора этому не удивлялся. Ведь с некоторых пор на хуторе даже обыски стали считать хорошей приметой! Когда полицейские перерывали все вверх дном, их крики и озлобленные расспросы были для Ядвиги как музыка: это значило, что после бегства из лагеря Юстаса так и не нашли!

Хорошенько укрыв одну за другой все три длинноносые пушки, солдаты успокоились. Один из них зашел на кухню и, даже не взглянув на людей, взял со стола кофейник и молча унес его с собой.

Как только за ним закрылась дверь, Оняле сунула несколько раз в воздух кулаком:

— Поленом бы тебя! По роже! По роже!

Потом она взяла ведро и бесстрашно отправилась к колодцу за водой.

Перед заходом солнца гуси, дураки этакие, стали возвращаться с болота, и было слышно, как они гоготали, спасаясь бегством, когда солдаты бросились их ловить.

Когда стемнело, Юлия сказала Оняле:

— Ложись-ка ты спать, девочка, нечего тебе маяться.

Оняле отчаянно затрясла головой и, зевая во весь рот, до самой темноты просидела за столом, подперев голову рукой, точно так же, как Юлия. Так она и заснула, уронив голову на стол, и даже не слышала, как Юлия взяла ее на руки и уложила за нетопленную печь, накрыв полушубком.

В темноте, где-то в стороне, то и дело зажигались ракеты, и всю ночь мертвенные отсветы медленно ползли по холодным комнатам дома…

Солнце взошло, тихое и радостное, и роса заблестела на зеленой травке, и пушистое облачко, похожее на гусенка, поплыло по чистому синему небу, где не было ни войны, ни колючей проволоки лагерей, ни солдат… Хозяйка Гусиного хутора смотрела с изумлением на это утро. Ночь для нее тянулась так долго, что она совсем было перестала верить, что ее старые, красные от бессонницы глаза еще могут увидеть такое утро!

Она услышала рокотание мотора, подняла голову и увидела самолет, который широкими кругами неторопливо летел в ясном небе. Вот он прилег на одно крыло, и низкое солнце разом вспыхнуло на его крыльях с двумя красными звездами.

Юлия прямо у окна опустилась на колени, не отрывая глаз от самолета.

Самолет стал дрожать и расплываться у нее в глазах, и она видела теперь только сияющее светлое небо.

— Господи, Иезус и Мария, я так много беспокоила вас глупыми молитвами, простите меня… — сказала она громким шепотом. — Вы сверху видите сейчас этот самолет, который летает там, как пчелка, у ваших ног и высматривает врагов. И еще ниже вы видите мой домишко и эти сараи, где хитро спрятаны длинные пушки, чтобы убивать солдат, которые идут сюда нас освободить.

Так пусть он их заметит. И пусть за ним следом придут эти русские солдаты со своими пушками, и пускай их бомбы в прах разнесут врагов. Я знаю, что тогда и моя лачуга разлетится в куски. Но я от чистого сердца говорю тебе, господи: я отдаю ее ради этого дела! Только бы мир и спасение пришли к нашему народу, ко всем несчастным матерям, и слабым ребятишкам, и сильным мужчинам, которые ведь тоже только бородатые мальчишки перед лицом твоим, господи…

Помолившись, она оперлась о подоконник и поднялась на ноги. Во дворе суетились солдаты. Скоро заревели моторы, и одна из пушек с большим пуком сена, приставшим к ее длинному хоботу, вылезла на свет божий из сарая. Через полчаса во дворе не осталось ничего: ни машин, ни солдат, ни пушек. Только торжествующая Оняле, точно победитель, расхаживала по двору, поддавая ногами пустые консервные банки.

Среди дня на хуторе снова появились солдаты. Ни на кого не обращая внимания, они пробежали по всем комнатам, хватая все, что попадалось на глаза. Они сорвали одеяло с кровати Ядвиги, подхватили подушку, вышитую розами, сахарницу, которая показалась им серебряной. Они торопились и были точно пьяные. Почти все, что они похватали, они побросали тут же, во дворе, и ушли.

Потом послышалось знакомое гоготанье: широкогрудый гусак Франт привел свою поредевшую стаю из кустов обратно во двор и сварливо разорался, не найдя корма.

Гусей пришлось покормить, и после этого Оняле снова погнала их к болоту, в кусты. Обратно она вернулась бегом, крича:

— Давайте убежим отсюда и спрячемся вместе с гусями! Нас никто там не найдет!

Она дергала Юлию за юбку, размахивала руками и страшно волновалась.

— Кажется, девчонка придумала самое умное, что можно сделать, — удивленно сказала Юлия. — Собирайтесь-ка и уходите в кусты. Если все будет благополучно, к вечеру я принесу вам поесть.

Ядвига послушно пошла наверх и стала собирать вещи в узелок. Оняле неожиданно заревела во весь голос, вцепилась Юлии в юбку и объявила, что без нее не пойдет прятаться, не оставит хозяйку одну, потому что фашисты ее обязательно убьют.

Так они стояли и спорили посреди двора, когда к воротам подъехала еще одна машина, крытая брезентом.

Первым вылез из кузова красноносый фашистский солдат. Громко чихнув, он высморкался и, страдальчески моргая слезящимися глазами, сказал:

— Это не человеческий! Это какой-то собачий насморк! — И, протянув руку, принял от другого солдата канистру с бензином.

С носовым платком в одной руке и канистрой — в другой, он прошел через двор и остановился у колодца, осматриваясь.

На гвоздике, вбитом в сруб, висело ведро. Солдат протянул к нему руку, но вдруг сморщился, несколько раз подряд чихнул и, с сокрушенным видом покачав головой, снова высморкался, точно в трубу затрубил. Взяв ведро, он пошел к дому, у крыльца открыл канистру и стал переливать бензин.

Другой солдат, у которого в руках была короткая палка с паклей на конце, подошел и остановился около него в ожидании.

Когда весь бензин был перелит в канистру, солдат обмакнул палку в ведро, поболтал там, точно размешивая, и затем, вынув, аккуратно встряхнул.

Первый солдат вдруг закинул голову с полуоткрытым ртом и зажмуренными глазами, собираясь чихнуть, но как-то отдышался и, осторожно, чтобы не облиться, подняв ведро, вошел в дом.

Через минуту громко задребезжало окно в комнате рядом с кухней, и стекла посыпались на землю.

Солдат с насморком вышел из дома во двор с пустым ведром, подобрал на ходу канистру и пошел обратно к машине. Второй щелкнул зажигалкой и поднес ее к пакле, намоченной в бензине. Пакля разом вспыхнула, и тогда солдат подошел к разбитому окну и швырнул туда свой факел. Пламя большим языком вырвалось наружу, и в глубине дома что-то загудело и затрещало.

Первый солдат аккуратно повесил ведро на то место, откуда взял, и с канистрой в руках хотел было уже влезть в машину, когда на него опять накатило. Он зажмурился и чихнул раз пять подряд. В изнеможении вытирая нос мокрым платком, он громко сказал:

— Слоновый насморк!.. Проклятие какое-то!..

Юлия стояла окаменев, смотрела и слушала, как пламя гудело и урчало в доме, начиная свою работу.

Дом притих и замер, точно прислушиваясь к тому, что в нем делается. Легкий дымок курился из трубы: плита осталась непогашенной. Больше ее уже никто не будет растапливать. И старая дверь не заскрипит утром. И все, даже гвозди, вбитые в стены, все исчезнет, сгорит, не оставя за собою и следа.

Кто-то толкнул Юлию в спину: солдаты приказывали всем садиться в машину, где на грязных досках понурясь уже сидели какие-то люди. Машина качнулась и дернулась, разворачиваясь. Старый хутор, еще не тронутый огнем, стоял, залитый солнцем, среди зеленого луга, и только одно окно багрово пламенело от разгорающегося пожара.

По лугу медленно ползли белые пятнышки, гуси опять возвращались домой.