Силу разделили так: Кукину для засек оставили две тысячи, ими же он будет содержать город. Двенадцать пушек тоже отдали засекам. Аленке и Мирону по две тысячи, Ваське одну. Всем по пушке. Шесть пушек разделили меж Темниковом и Красной слободой.

В среду утром Савва отслужил молебен прямо в поле перед ратью, и войско двинулось по трем дорогам. Аленка повела свою рать на Селищи.

Первые три дня, считай, не воевали. Все помещичьи усадьбы, которые попадались на пути, были брошены — слава об Алене шла впереди нее. Именья зорили, сжигали, хлеб, мясо, скот, корма забирали. Одежонку тоже.

Когда до Селищей осталось десять верст, Аленка выслала разведку. Та донесла — в трех верстах от села расположен обоз воеводы Григория Ромодановского. За обозом три тысячи солдат, среди них немецкий рейтарский полк Ягана фан Задера[7].

Три тысячи против наших двух — это не фунт изюма. Они же воины, с ружьями. Особенно озадачил всех Яган-фан. Хрен его знает, что это за фан? Поэтому тысячные атаманы, да и некоторые сотенные, засомневались.

— Днем нам, конешно, с ними не совладать, — сказала Алена, — но если ночью…

Спорить с атаманом не стали — еще засмеет. Да и самим совестно. Баба не боится, а они, мужики, трясутся. Однако, когда решили налетать на обоз[8] с трех сторон, опять взяло сомнение. В темноте друг дружку не перерубить бы.

Ночью скрытно подошли к обозу за версту. Конницу и шестьсот пеших ватажников Аленка оставила себе, а две другие шестисотки пошли на обхват.

Бой начался с удара пушки. Ядро, просвистев над головами конников, ударило по средине обоза, где горел костер, Аленка выхватила саблю, подняла ее над головой, крикнула:

— Голодранцы, за мной! — ударила Белолобого стременами в бока. Жеребец взвился на дыбы, вынес Аленку вперед. За нею, откинув древко, рванулась Настька. Пестрядинное красное знамя затрепетало над головой. Вслед Настьке хлынул поток конников. Пушка успела выстрелить второй раз. Пока забивали порох и ядро, Аленка ворвалась в середину обоза. Бой закипел и в центре, и по бокам.

Воевода Ромодановский налета не ждал. Кое-как натянув кафтан и кольчугу, он без шапки вскочил на коня. На него несся конник в островерхом шлеме. Пока князь размышлял, кто бы это мог быть (уж не свои ли?), конник поднял саблю и полоснул по плечу. От кольчуги полетели искры, ее сорвало с плеча, содрало с руки кожу. Конник исчез, а за ним через дымящийся костер перелетали кони, свистели сабли, гремел истошный лай, матерщина, крики раненых. Откуда-то выскочил Иоганн фон Загер, развернул коня, заорал:

— Фоефота! Фланки спили! Круком форы!

Ромодановский рванул повод вправо, поскакал на юг, чтобы выскочить из сечи.

На рассвете он собрал только тысячу. Одиннадцать пушек, шатер, телеги с кормами и порохом остались в обозе.

В Шайке Иоган Загер сказал:

— Ты снаешь, фоефота, кто нас поколотил? Фрау Еленн, папа!

— Баба?! — Воевода поморщился. — Замолкни, герр Яган, никому о сем не говори. Засмеют. Особливо Степке Хрущеву ни гугу.

Фон Загер согласно приложил палеи к губам.

В отписке воеводе Долгорукому было сказано: под Селищами был бой с изменниками, ворами, а кто у них атаман, они не ведают.

Пушки, захваченные у князя, растащили по сотням, телеги с кормами и пушечным зельем поставили в обоз. Аленка потеряла убитыми двести человек, раненых было немного. С полудня решили итти на Иншину слободу. «Если там даст бог удачи, — подумала атаман, — пойду на Шацк. От Иншиной слободы до города и десяти «верст нет».

Полдня и полночи были в походе. В лесу остановились. До Иншина оставалось около 12 верст. Туда снова ушла разведка. Аленка только хотела было прилечь на часок-другой (бон и переход измучили ее сильно), как к шалашу подскочил всадник. По возгласу: «Где атаман?» — поняла — примчался Васька. «Соскучился, дурачок», — радостно подумала Аленка и выползла из шалаша. Васька обнял ее, ткнулся колючей бороденкой в губы, спросил:

— Не ждала?

— Не до тебя было.

— Да! — восхищенно заметил Васька. — Натворила ты в Селищах делов. Молодец!

— А как Веденяпино?

— Не дошел я до него. Кукин возвратил.

— Что так?

— Беда у нас. Зря я Степку обидел. Он как в воду смотрел. Продал нас Логин, сукин сын. Ночью тайно в слободе ворота открыл, впустил туда гнусь, в Темникове недорезанную. Савва еле выскочил, Ефтюшку убили.

— Настьке пока не говори.

Ладно. Кукин вызнал, что на Темников послан воевода Ивашка Лихарев. Тот, Кадом взявши, высвободился. И будто отсюда пойдет на нас Янка Хитрово. Надо бы вызнать, сколь у него рати? Моя тысяча ныне к слободе вернулась, а я вот сюда поскакал.

— Усадьба у нас?

— У нас пока. Хорошо бы тут Хитрово встренуть да намять бока.

— Ты же сказывал — он на Танбов пошел.

— Он и ходил! Алгасово взял, да его вернули. Царю теперь наш Темников, яко чирей на заднем месте.

— От Мирона вести есть?

— Троицко он позорил, да тоже назад отозван.

— На засеках как?

— Хорошо. Кукин там вовсю молотит. Фандернеси-на угробил, полк его пушками распушил. Перехватил гонца от воеводы Долгорукого в Москву. Пишет с тем гонцом, что дорога от Арзамаса к Темникову лесная, тесная и засеки большие, и конских кормов в лесах тех нет, мол, поспешить с Темниковом я пока не умею. Еще бы! Сколько пушек и коней на тех болотах перетопили.

— Я с ног валюсь, Вася. Давай, поспим. Утро вечера мудренее.

Около полудня вернулись разведчики. Дознались они, что Яков Хитрово в Шацке не остановился, а вышел на село Конобеево, где у него был с Мишкой Харитоновым бой. Мишку из Конобеева он изгнал, однако потери понес большие. Рати у него было две тыщи с половиною, а после боя стало всего полторы. Солдаты измучены, устали. И теперь он вышел кормиться и отдыхать в Иншину слободу. А стан его вот за этим лесом, на опушке.

— Слушай, Алена, — запросил Васька. — Дай мне твоих кожников, пушки дай. Я этому Хитрово лебра пересчитаю. Под Веденяпино повоевать не дали, так хоть здесь. Инако какой я атаман. Ей-богу, привезу тебе этого Янку, делай, что хочешь. Ну, дай!

— Ладно, иди.

Пока Васька готовил людей, пока собирался, прибежал от Кукина гонец. Степка упреждал Алену, что на помощь Хитрово выслан воевода Мышецкий, а с ним три тысячи и пушки. И что гонец рать эту видел, идет она на Иншину слободу.

— И-эх! — с досадой воскликнул Васька. — Два воеводы да пять тыщ войска нам, однако, не по зубам будет.

— Верно, Вася. Но в гости к Хитрово мы все же сходим.

— С двумя тыщами на пять?

— Нет, не с двумя. Мы с тобой двое сходим.

— Ты что — рехнулась?

— Боишься? Так я одна пойду.

— Поверь, Алена, я ничего на свете не боюсь, окромя смерти. А лезть в пасть зверю — это ли не смерть?

— Сказано — иду одна. Вот ночь настанет…

— Ну хоть сотню конников возьми.

— С сотней нельзя, пойми. Надо тихо.

— Вот навязалась на мою голову. Люблю я тебя, дура! И не пущу!

— Если любишь, со мной пойдешь. В лесочке побудешь. А в шатер к воеводе я одна. Ты же сам сказал— колдунья.

Яков Хитрово был в сильном расстройстве. Большой воевода князь Долгорукий либо мало смыслит в ратных делах, либо умышленно хочет навредить ему, думному боярину воеводе Хитрово. Может, у него с Богданом в Москве нелады были, вот он и выстилается на племяннике. Сначала было указано — итти из Танбова на Шацк. А это — не много не мало — двести верст. Не успел он рати привести в Шацк — снова указ: «Итти обратно». На Кузьминой-де гати бунт великий. А гать эта еще далее Танбова. Пошел воевода на гать. В пути догоняет гонец — громи, боярин, атамана Мишку Харитонова в селе Алгасово. Ладно — разгромил, полтыщи солдат потерял — дальше куда? А дальше снова на Шацк, оттуда на Конобеево. Там в бою потратил чуть не тысячу. Не успел раненых прибрать — иди на Селище. Там-де старица-атаман появилась. А как итти? Люди вконец измотаны, кормов нет, пушечного зелья нет. Пришлось встать в Иншине на кормежку. В Шацке воевода сам последние сухари доедает. Помощи никакой и ни откуда нет, на слезные грамоты большой воевода не отвечает.

Мечется воевода по шатру, сна лишился. И тут входит стремянной, говорит: «Гонец просится в шатер».

— Наконец-то! Откуда?

— Не сказал.

— Впусти.

Откинулся полог шатра, вошел ратник. При пистоле и сабле, в шлеме. На лицо пригожий, молодой. И вроде знакомый.

— От кого гонец? — спросил воевода строго.

— От самого себя.

— Как это?

— Здравствуй, боярин. В гости я к тебе пришла.

Ратник снял шлем, на плечи упали волнистые, черные волосы.

— Аленка?!

— Она самая.

— Откуда?!

— Про вора-старицу слыхал? Так вот это я. Только не вор и не старица. А атаман Алена. А со мною семь тыщ рати.

Яков заметался по шатру в поисках сабли.

— Да ты не боись. Я в гости пришла. Не трону.

— Как же ты осмелилась? Ведь я стрельцов позову.

— Не позовешь. Твой шатер на опушке леса стоит, а в лесу со мной пять тыщ ватажников.

— Да ты за кого меня чтешь, смердова дочь?! — медленно и сурово проговорил воевода. — Сейчас тебя схватят, а твой сброд я размечу на рассвете.

— Кем? Солдаты твои, как кони загнанные, в мыле. И было их у тебя две тысячи, а сейчас половина осталась. Ружейнова зелья нет, пушки без ядер.

Хитрово долго молчал, кусал губы. Заговорил:

— Правда твоя. Сейчас я слаб, но вот-вот придет подмога…

— Кто? Стольник князь Мышецкий? Так я его вчерась под Алгуновым разгромила.

— Жалко, я в свое время не утопил тебя в Барышеве. Каюсь! Но все равно! Будь, что будет, но я тебя не выпушу! Эй, кто там?!

— Я сказала — не торопись Выслушай до конца, а потом уж хватай. Ты попа Савву помнишь? Так вот, если ты меня убьешь, он напишет в Москву, государю, что вы с Богданом держали у себя девку-ведунью и она по вашему научению готовила яды, коими Богдан и ты отравили и царицу, и сына. И государь поверит. Не зря же я под «Словом и делом» до сих пор состою. И убил ты меня в своем шатре, чтобы следы сокрыть. Теперь зови стремянного, убивай.

— Ты и впрямь ведьма! — Яков сел на лежанку, сжал виски руками. Молчал, что-то обдумывая.

— Что ты от меня хочешь?

— Совсем мало. Чтобы ты никогда и нигде на мое воинство руку не поднимал. Как ты эго сделаешь, я не знаю, но сделаешь.

— Тебе-то какой прок? Не я, так другие.

— О других не твоя забота, моя. Вот ты сказал, смердова дочь. А кто намедни князю, боярину воеводе Григорью Григорьевичу Ромодановскому шкуру с руки спустил? Смердова дочь. Кто дюжину пушек отнял. Тоже она. Я и тебе, коль в руки ко мне попадешь, должочки припомню. Про розги в сенях не забыл? Так вот, я тебя сначала догола раздену да перед всем воинством выпорю, а потом повешу. Лучше уж, давай, встречаться не будем. Ладно?

— Ладно. Я свое слово сдержу. Только ты сдержишь ли?

— Смердово слово даю. Оно ныне повыше иного боярского будет. Богдан Матвеич жив? Про меня помнит? За ним тоже должок есть. И ты дядю блюди. Зови стремянного. Пусть проводит.

Когда стремянный вошел, Яков стоял спиной к нему. Сказал:

— Проводи гонца. Да побереги его. Не дай бог по ошибке стрельнет кто.

Васька встретил Аленку, глянул на нее очумело:

— Ты, што, и впрямь ведьма?

— А ты как думал. Заколдовала я боярина. Обещал на Темников не ходить.