Все последние годы у Аленки было странное чувство: как будто она живет не своей жизнью, а чьей-то чужой. Будто по земле ходит какая-то другая девка, а Аленка смотрит на нее со стороны. Это началось сразу, как она вскочила на коня, убегая из Заболотья. Дорога до Москвы, усадьба Хитрово, Никон, «Слово и дело», монастырь, начало атаманства — все это пропило, как в сказке, без ведома и воли Аленки. Собой себя она чувствовала пока жила у отца и матери, а потом — как будто ее по жизни повел кто-то другой. Но сегодня, после того, как она казнила боярина и Сухоту, все изменилось. Сегодня, а скорее, сей ночью, почувствовала, что сказка кончилась, и отныне она хозяйка своей судьбы, и как жить дальше, решать ей, и больше никому.

После казни в слободе было много дел и забот:. Она собрала сотенных атаманов и велела, чтоб для всех было найдено чистое исподнее белье — завтра в усадьбе указан банный день. Это белье помог отыскать Логин. Он указал склады слободских купцов, объявил, чтобы слобожане несли все, что у них есть лишнее. Ефтюшка метался по усадьбе в поисках посуды, где греть воду. Вымыть такую орду людей — не шутка. Логин и тут помог, Он собрал все бочки, кадки, ведра. какие были на усадьбе, велел снести их в солильню, самое большое крытое помещение, и наполнить холодной водой. На дворе развести костры, наносить кирпичей, камней и булыжников и начать их калить. А раскаленные метать в бочки — вот вам и теплая вода. Истлевшее, завшивленное белье сжигать в кострах же.

Из Темникова от Степки Кукина прибежал гонец. Степка упреждал, что сам воевода Челищев удрал в Шацк, а его стрельцы, дьяки, подьячие, сыщики и все ему верные люди бродят меж городом и слободой, и чтоб атаман был настороже. Пришлось осмотреть весь тын вокруг слободы и посылать ватажников слабые места укреплять; брешь у плотины, через которую проник Васька, заделать, ворота поставить на место.

В усадьбу Аленка вернулась заполночь, все, кто был с ней, завалились спать. А к Аленке сон не шел. Чувствуя, что в жизни ее наступил перелом, она думала, что делать дальше? Мысли пчелиным роем шумели в ее голове. Ну, барину она отомстила за себя и за отца, подлеца Сухоту убила, дальше что? А дальше воевода! Челищев, потом Яков Хитрово должны ответить ей за порку в сенях, а Богдан за порку на конюшне. Если она эти заветы исполнит, то слава те, господи. Дальше же будет видно. Правильную ли цель она себе поставила? А как же?! Иные-прочие ватажники, что идут вместе с нею, — разве они не ради мести своим угнетателям кинулись в мятеж? Может, водить такое войско не женское дело? А почему? Скоро месяц, как она атаманит, и дела идут. Две усадьбы взяли, слободу освободили, в город вступили. Раненые у нее всегда прибраны, лечены, завтра вот в бане всех вымою — какой из мужиков-атаманов так заботится о людях? Стало быть, все идет, слава богу. Успокоившись, Аленка уснула.

Банный день закончился поздно. Хорошо ли, плохо ли, но две тысячи людей вымылись, сменили белье. Хорошо поработала и Настька. Она (правда, с помощью Аленки) прибрала около сотни раненых. Савва позаботился о ватажниках по-своему — он раскулачил в слободе кружечный двор, забрал оттуда все хмельное и помалу угостил после баньки каждого ватажника. К вечеру вся усадьба гудела песнями, плясками. Не обошлось и без мордобойства. Аленка тут же указала — одну тысячу с утра послать в Темников на смену, а оттуда тысячу привести на помывку и отдых.

Вечером приехал Степка Кукин, оставив в городе Еремку. Из Заболотья привезли мать Аленки. Логин посоветовал устроить по этому поводу малое застолье.

В большом барском зале поставили столы, скамейки, позвали сотенных атаманов. Васька Золотые кудри застолья не дождался, он уже наугощался с ватажниками и пришел сильно навеселе. Аленка снова переоделась в женские одежды, была радостна, весела и довольна. За стол села рядом с матерью, по другую сторону посадила Савву. Степка Кукин, Ефтюшка и Настька сели напротив. Первые чарки выпили за победу над гнусью (так Васька Золотые кудри называл бояр, дьяков и князей), вторую чарку за атамана. Потом гости захмелели и стали пить как попало.

Захмелела и Аленка. Она вышла из-за стола, перешла в спаленку, открыла окно. К хмельному она была непривычна, от медовщинки заложило в груди, трудно стало дышать. Скрипнула дверь, в спаленку кто-то осторожно вошел. Света Аленка не зажигала, но почувствовала — Васька.

— Кто звал тебя? Сюда мужикам входу нет. Что надумают люди?

— Ты, атаман, в носу не ковыряй, — уверенно заговорил Васька.. — Все знают — любишь! И Савва во хмелю мне говорил.

— Люблю, ну и что?

— Дак пошто гонишь?

— Я не гоню. Говорю — что люди скажут?

— Люди нам не указ!

— А ты-то любишь ли? Ты баловень, тебе бы только…

— Ну и дура! А ты знаешь, почему я тогда убег?

— Почему?

— Испугался я. Ну, думаю, очарует она меня, навеки присушит…

— А ты не хотел?

— Еще как хотел. Но у меня на руках грамота от Стеньки была. А теперь вижу — судьба. — Васька обнял Аленку, прижал к груди, впился губами в ее губы.

— Милый…

Васька сжал голову Аленки ладонями и начал целовать ее в щеки, в глаза, в шею. Потом расстегнул два крючка, распахнул кофту, уткнулся носом в правую грудь, отыскал губами сосок…

— Не надо… Подожди… Не время еще…

— А чего ждать? — Васька навалился на Аленку, начал клонить ее к постели. Аленка с силой оттолкнула его.

— Честно бери! У мамы спроси, у Саввы. Он мне за отца…

— И спрошу! — Васька схватил Аленку за руку, вывел ее в залу, подвел к столу, поставил на колени, сам встал рядом.

— Мама! Мы любим друг друга. Благослови! И ты отец Савва благослови!

Мотя растерялась. Она глядела то на Аленку, то на Ваську, то на Савву.

— Мама! Это судьба. Я давно ждала его, искала. И нашла. Благослови.

— Если можно, повенчай, Савва? Мужем и женой нас нареки.

— Бог благословит, — Савва встал, сходил в светелку, вынес икону, передал Моте. Та приняла ее в руки и стояла растерянно, не зная, что с нею делать. Савва подвел Мотю к молодым, шепнул на ухо: «Дай поцеловать». Васька ткнулся губами в образ (на иконе был изображен нерукотворный образ Христа). Поднесла икону к Аленкиному лицу. Та тоже прикоснулась к Христу губами. Савва принял икону, коснулся ребром, крест-накрест, головы Васьки, потом Аленки, произнес:

— Повенчаю при случае. А ныне именем господа бога нашего нарекаю вас мужем и женой. Аминь.

Степка Кукин помрачнел. Застолье зашумело. Сотенные атаманы полезли к молодым с поздравлениями. Кто-то крикнул: «Горько!». Молодых посадили рядом, начали наливать чарки. Выпили.

Васька захотел петь:

— Какая свадьба без песни! Вот я знаю одну, разбойную. — Он тряхнул кудрями и запел голосисто, раскачиваясь из стороны в сторону:

— Не к добру песня, не ко времени, — сказал Савва.

Васька это понял и сам, плеснул по чаркам вина, крикнул:

— Воспримем еще, други-товарищи!

Кукин чарку не принял, рывком поднялся, начал говорить:

— Ехал я ныне на совет, попал на свадьбу. Однако времени, атаман, для гульбищ у нас нету. Надо решать, что далее делать? Говорить ли?

— Говори.

— Не вовремя ты пиры заводишь, Алена. И некстати. Вести со всех сторон невеселые идут. Товарищ наш, атаман Федор Сидоров от Саранска повел ватагу к нам, но в селе Кременки встренулся с воеводой Юрьем Борятинским, был пойман и умер от пыток. Ватажники разбросаны по лесам, они к нам же прибегут. В город Шацк прибыл воевода Яков Хитрово с подмогой. Главный воевода князь Долгорукой под Арзамасом силы копит. Привел к нему воевода Шербатов пять тыщ, да воевода Леонтьев — четыре. А наша главная сила сейчас здесь, и воеводы об этом знают. Они единым разумом живут и нас, как медведя в берлоге, обкладывают с четырех сторон. Мы же кидаемся, из стороны в сторону, кто куда захочет, да в баньках моемся, да в свадебки играем. Скажи мне, атаман, како мыслишь дальше воевать?

— Воевода Хитрово в Шацке, говоришь? — Аленка поднялась решительно. — Добро! Вот мы и пойдем на Шацк, мне все одно с ним посчитаться надо. В Шацке, я знаю, воевода Астафьев дряхл, у него всего полсотни стрельцов, и в осаде сидеть не с чем. А с Янкой Хитрово мы справимся. Оттоль я пойду на Касимов, там, ты сам говорил, царской рати нет. Если Федьки Горбуна рать рассеяна и к нам подойдет, сколько у нас будет? Тыщ пять! Шацк возьмем — у нас будет десять, а то и более, Касимовские черные люди пристанут. Сила! Тогда, быть может, мы и князя Долгорукого пощупаем. Единой силой, единым разумом. А что касаемо свадьбы, ты сам* то женат?

— Вдовый я.

— Но женился в свое время?

— Само собой.

— А сегодня моя пора пришла. Что тут плохого?

— Могла бы повременить.

— Банька тебе не по нраву? А ежели вша ватажников заест, если от того моровая язва произойдет? Это тебе будет по нраву?

— Про баню я это так сказал. Меня другое беспокоит.

— Что?

— Не тех людей ты к себе приближаешь. Ваську-не ковыряй в носу мужем сделала. Я его по разинскому волжскому хождению знаю. Пустобрех он и бражник!

— Но, но! — Васька вскочил. — Ты полегче. Я теперь тоже атаман.

— Вот-вот. Теперь он, а не ты, править ратью будет. Он направит, он насоветует. В хозяйские дела кого пустила? Ефтюшку да Логина. Ефтюшка трем собакам щей не разольет, а Логин — он же барский подхалюзник. Он яко волк, сколь не корми — все одно в лес смотреть будет. За Темников, слободу и усадьбу мы сколько людей положили, поранили? Много. А ради чего? Чтобы тут снова барский выкормыш всем владел. Он при случае тебе рожки наставит!

— И тут ты не прав, есаул, — вступил в разговор Савва. — Атаман Василей слободу зело умно захватил, он смел, отважен. А что пьет, то и воробей пьет. Ты тоже не без греха. И советы его не плохи. Слышал ты, как атаман все по-доброму раскумекала?

— Плохо раскумекала! У нее, я вижу, одно на уме— как бы недругам своим за обиды отомстить.

— А что в том плохого? — спросил Васька.

— Если бы она одна была. Мсти кому хошь и сколько хошь. Но за нею много тыщ людей идет, они-то почему за ее обиды кровью должны платить. Они не для того рогатины взяли. Они за волюшку поднялись. И ты, Алена, только об этом мыслить должна. Нам на Шацк сейчас итти не можно. И крепости ныне брать не нужно. Взяли одну — хватит. Суть одоления не в них. Вот взяли мы Темников. Чтоб его держать, тыщу, а то и две тут надо посадить. Шацк возьмем — еще тыщу, Касимов — тыщу. А с чем воевать будем? Нам надо царскую силу перемалывать, нам надо арзамасскую дорогу держать. От Темникова до Арзамаса семьдесят пять верст. Единственная дорога и вся в лесах непролазных. Надо на нее всю рать посадить, на каждых пяти верстах засеки сделать. Дорога сия болотиста, на нее с пушками не проедет никакой воевода, только пешочком. Мы на этих засеках главную рать и перекрошим. Ты, атаман, как хошь, а я пойду на арзамасскую дорогу. Вот это ныне я и хотел тебе сказать. Прощевайте пока. Думайте!

Кукин перешагнул через скамью, вышел, резко хлопнув дверью.

— Останови его, Алена! — крикнул Савва. — Он хмелен, а без него нам нельзя.

Аленка накинула на плечи шаль, выбежала велел Кукину. Догнала его на дворе. Схватила за рукав:

— Остановись, есаул. Нельзя же так! Мы подумаем, посоветуемся. Может, по-твоему сделаем.

— Не понимаешь ты ничего, атаман, — Кукин положил руки на плечи Аленке и с обидой заговорил — Помнишь, там, в монастыре. Ты думаешь, почему я за тобой пошел? Да мила ты мне, люба. Как я рассуждая? Поднимем мы с тобой войско, одержим не одну победу, ты же видишь, я воевать умею, полюбим друг друга… А теперь? На кого променяла! На Ваську-не ковыряй в носу! Под образа-то встала зачем?! Ну потешилась бы так просто, потом поняла бы пустоту его, ко мне приклонилась бы. А теперь все! Я тебе не попутчик. Прости, — Кукин снял руки с плеч и пошел к воротам, ссутулившись, медленно.