Осень в этом году стояла теплая. Была середина октября, а бабье лето вроде и не думало кончаться. В начале месяца были легкие утренники, но днем ярко светило солнце. Конников Аленки с крепостной стены заметили. Тявкнула пушка, ядро, просвистев, ударилось сзади. Признаков боя не было заметно, на опушке рощи, верстах двух от Темникова, белел шатер — его Аленке подарил атаман Федька в Инсарах. У шатра стояли Степан Кукин, Еремка, Перфил Образцов и другие атаманы. Аленка соскочила с седла, поздоровалась со всеми за руку.

— Как дела, атаманы? Не отдает Челищев город?

— Отдаст, — уверенно ответил Кукин.

— Скоро ли?

— Может, завтра. Пойдем в Шатер — поговорить надо. А вы, атаманы, делайте свое дело. Чтобы ни одна муха из города, и ни один комар в город.

В шатре на столе лежал початый каравай хлеба, миска холодных щей, мясо. У Аленки заурчало в животе — она не ела со вчерашнего дня. Кукин кивнул на стол, ешь, мол, начал рассказывать:

— По путе сюда перехватили мы человека по имени Моисейка Склеев. Прибегал он из Москвы к воеводе Челищеву для кабацких отписей и за долгом и жил у него пять дней, и отпущен обратно. И сказал мне тот Моисейка, что воевода надумал из города бежать, да не успел. Нас он ожидал не скоро и не с той стороны. А кормовых запасов в крепости совсем нет, а укрылось там людей много. Посему я решил посадить город в осаду, все дороги перекрыл. От того же Моисейки стало ведомо — большим воеводой поставлен ныне князь Долгорукой, стоит он против Арзамаса. А воевода Яков Хитрово послан в Шацк, — Им пока не до Темникова. Посему время для осады у нас есть.

— Пусть будет так, — согласилась Аленка.

— Жалобился Моисейко, что Челищев долги ему не отдал, прибил, и потому кабатчик рассказал о нем всю правду.

— И мне воевода большой должник, и брат его Андреян…

— Еремка мне сказывал. Я тебя понимаю и советую — иди на слободу. Я здесь в осаде один справлюсь.

…Пока Ефтюшка ломал голову над тем, как помыть такую ораву людей, Савва спустился под пол, где сидели Андреян и приказчик Логин. О чем он говорил — неизвестно, но вышел оттуда довольный, взял десяток конников и поехал в слободу. Конникам велел укрыться под тыном, сам пошел к воротам, постучал. Из-за ворот грубо спросили:

— Кого там еще принесло?!

— Поп Савва из села Аксел. Убежища прошу.

— У нас своих попов кормить нечем. Пятеро их с попадьями да поповнами.

— Ты, греховодник, не дерзи. Скажи отцу Епифану и все тут.

— Подожди — пошлю.

Через некое время ворота открылись. Встретил Савву священник краснослободской церкви святой троицы Василий Тимофеев. Он знал Савву и по пути в съезжую избу рассказал, что тут укрываются отец Епифан из Темникова да сельские попы Борис, Тихон и Сергей. А главным в осаде — племянник Андреяна Петрунька.

— Позови их всех в съезжую. Дело большое есть. Я от воров послан.

Петрунька оказался молодым, — под губой не борода, а пушок. Пришли отец Епифан и все попы. Знать, что задумали бунтовщики, хотелось всем.

— Отколь пришли воры, скажи? — спросил отец Епифан.

— И в какоб числе, — прогнусавил Петрунька.

— Из каких мест воры — я не знаю, — соврал Савва, — а число их, по словам атаманов, четыре тыщи. Попал я к ним силой влекомый, а атаманы у них Федька Горбун и Стенька Кукин. Сей день они пошли Темников брать и, наверно, уже взяли. Сказано мне — слободу вашу они трогать не хотят потому, как тут воинов нет, одни попы да бабы и всякие подьячие.

— Истинно, — согласился отец Василий, — А что они хотят от нас?

— Есте у вас тюремный сиделец казак Васька? Он друг Стеньки Кукина, и просит тот Стенька, чтобы вы Ваську отпустили.

— Отпустиб, — сразу согласился гундосый Петрунька. — Тюрьба у дас ветхая, Васька дважды бежать пытался. Дадоел од всеб.

— И еще просят атаманы, чтобы провожали Ваську трое. Чтобы площадные подьячие Андрейка Бдилов да Федька Никитин. Третий подьячий — Сухота. Есть такие? Позовите.

Сбегали за подьячими. Те наотрез итти отказались.

— Ну, казак — товарищ ихний. А мы пошто? — горячился Сухота. — На смерть?

— Вы, сказано, будете заложниками. Чтобы из слободы на усадьбу, когда воры на Шацк уйдут, от вас высылки не было бы.

— «Сие обман, — упрямился Баилов. — Раз они наши имяна назвали, стало быть, хотят нас порубить.

— Имяна ваши им Логин назвал.

— Логид жив? — спросил Петрунька.

— И Логин, и дядя твой Андреян живы. В крепи сидят.

— Не пойдем! — крикнул Сухота.

— Воля ваша. Мое дело сказать.

Тогда начался жаркий спор, в котором пришли к одному — если не исполнить приказ воров, они асе равно в слободу ворвутся и так и так всех перерубят. Пока спорили, в съезжую избу набилось полным-полно людей. Все стали кричать, что если подьячие не пойдут, их надо вытолкнуть за ворота силой.

— А если мы выйдем и убежим? — спросил Сухота.

— Как хотите. Я препятствовать не буду.

Привели Ваську. Связали ему руки за спиной.

— Что, живодеры, жареным запахло, — сказал он, тряхнув кудрями. — Кончать меня будете? Вам тоже жить мало осталось. Вся тюрьма знает — пришли вольные казаки и вам башки поотрывают.

— Ты атамана Кукина знавал? — спросил Савва.

— Слышал где-то. Не помню.

— Это он за тобой послал. Выручает по казацкому обычаю.

— Ладно, коли так. Пошли. А ты в носу не ковыряешь?

— Верь.

За воротами выскочили ватажники, бросили подьячих и Ваську на лошадей, повезли в усадьбу. На дворе разделили: Баилова, Федьку и Сухоту заперли в клеть, Ваську повели в дворницкую, накормили-напоили, велели сбросить сопрелую, завшивленную одежонку, сжечь. После бани выдали хоть и траченое, но чистое белье, кафтан, красный кушак, шапку с заячьим верхом. Сначала Васька робел, не понимал, куда и зачем его привели, и помалкивал, но когда вымылся в бане, не только осмелел, но и обнаглел:

— Эй, дядя! — крикнул Ефтюшку, — После баньки зелена вина бы чарочку не мешало.

— А по шеям не хочешь?

— Но-но! Ты мне в носу не ковыряй. Не то атаману Кукину пожалуюсь.

Ефтюшка промолчал, вышел. Васька, привыкший в тюрьме много спать, сдернул кафтан, расстелил его на полу, кинул в головы шапчонку и уснул, про себя решив, что отрубить ему голову можно было бы и не мытому.

…Аленка объехала все сотни, сидевшие на осаде, поговорила с атаманами, велела: если будут раненые, посылать их в усадьбу. На двор возвратилась под вечер. Ефтюшка принял у нее коня, спросил:

— Город не взяли?

— Послезавтра. Стенька Кукин обложил острог. Пожрать принес бы. Вторые сутки атамана не кормишь.

— Иди в свою светлицу. Да не испугайся — там тебе Савва подарок приготовил.

«Опять, старый хрен, каверзу какую-нибудь подстроил», — подумала Аленка и распахнула дверь в светелку. Около стола на полу кто-то лежал, укрывшись с головой бархатной скатертью. Из-под скатерти торчали только лапти. Аленку взяло зло. «Ну, отче, я те дам подарок». Подошла, пнула носком сапога спящего в бок, строго сказала:

— Ты чо это разлегся, как дома на печи! А ну, вставай!

Васька к таким пинкам в тюрьме тоже привык, вскочил, проворно набросил скатерть на стол, запустил пятерню в кудри, разгреб их, сел на лавку. Моргая ресницами, спросил:

— Ты Кукин што ли? Где-то я тя видел?

У Аленки бешено заколотилось сердце. Она быстро подошла к окну, повернулась к Ваське спиной, чтоб не заметил запылавшее огнем лицо.

— Кафтан одень. Пуп же видно.

— Пуп это што! У меня вон лапти в пыли — пойду, смою.

— Ты как сюда попал? Наши слободу взяли?

— Поп какой-то меня выпросил. Сказал, ты велел. А слобода стоит.

— Ну ладно. Я только с коня. Мой свои лапти, придет время — позову.

«Кукин, Кукин? — начал вспоминать Васька. — Где я это имя слышал? Под Саратовом у Стеньки был Кукин, так тот бородат. И в обличье что-то знакомое. Надо бы вспомнить».

Разыскав во дворе Настьку, Аленка велела ей принести из барских сундуков самолучших нарядов, сама пошла в баню. Наскоро помывшись, пришла в барынину опочивальню. Настька приволокла охапку женского платья. Порывшись в груде одежды, Аленка выбрала самый нарядный сарафан, вздела под него розовую аксамитовую кофту. Расчесала волосы, вплела в них голубую шелковую ленту, подняла под грудь шитый золотом пояс, набросила на плечи цветную шаль, велела позвать Савву. Тот пришел тоже переодетый: ряса фиолетова, тяжелого шелка, крест на груди большой из серебра, камилавка лихо сдвинута на затылок. Было видно, что после бани о «успел уже воспринять — глаза масляно блестели. Аленка молча обняла его, поцеловала в губы. Савва раскинул руки, провозгласил:

— Сколь лепна ты у меня, сколь пластовита! Не все же в портках тебе ходить. Покажи людям красу свою. Удивление вызови. Казака звать? Пусть в носу поковыряет.

— Зови.

Савва ушел, Аленка села в обитое атласом кресло, на стол рядом положила саблю, пистоль, зажгла свечи. Неожиданно пришел страх: засосало под ложечкой, пересохло во рту. Как встречать? О чем говорить? Нельзя же ни с того ни с чего бросаться на шею.

Савва не возвращался долго, и Аленка успела унять волнение, стала продумывать предстоящее свидание. Показывать свою любовь сразу нельзя, это ясно. А из острога она его вызволила для дела. Мужиков у нее скоро будет три тысячи, а атаманов не хватает. А ты, говорят, Саратов, Царицын, Самару брал. Я вижу, ты лошадей любишь, не зря же под Мурашкиным у меня коня хотел украсть. Отдам под твою руку всех конных — руби бояр сплеча. Вот с этого и начну, а дальше будет видно.

Прошло более получаса, а Васька не появлялся. Уж не случилось ли чего? Только хотела встать и узнать— в сенях заскрипели половицы, в распахнутой двери появился Васька. Он шагнул в горницу, запнулся за порог, растянулся вдоль пола. С трудом встал, раскачиваясь, остановился перед Аленкой, облизнул языком губы. Его миловидное, живое лицо стало жестким, неподвижным, будто одеревенело. Голубые глаза поблекли. Только кудри золотистые костром полыхали над головой. Разглядев Аленку, он хлопнул себя по лбу:

— Вспомнил. Ей-бо, вспомнил! Колдунья!

Аленка растерялась, глядела то на Ваську, то на Савву. Поп был тоже пьян, но стоял твердо, улыбался хитро.

— Значитца, меня очаровать не успела, а Стенька Кукин попался. Постель ему греешь? А где он? Велел мне прийти, а сам… Где?!

— Он Темников воюет, — ответил Савва.

— Да?! Он старый хрен, плюнь ты на него! Дай я тя приласкаю, — Васька облапил Аленку, приподнял ее с кресла и впился губами в ее рот. Спиртиая вонь ударила в нос, Аленка с силой толкнула казака в грудь, тот не удержался, сильно ударился головой об стену. Поднялся, качаясь пошел по горнице и рухнул в барскую кровать.

— Зачем ты напоил его, отче? — У Аленки от обиды дрожали губы.

— Сперва я не думал, дочка. Попросил он после баньки чарочку. Я ему подал. Потом просит другую. Восприняли мы по другой. Просит третью. Я ему говорю: «Тебе к атаману итти». Чихал, говорит, я на атамана. И тут я дал ему волю. Должон я знать, каков у меня зять будет, али нет? И вот, на тебе, — пьянота, пустобрех, в башке окромя кудрей ничего нету.

— Хмельной-то и ты не шибко умен! Не ты ли мне про Стеньку Разина да про персицку княжну ворчал? А сам теперь его в зятья прочишь. Зачем тогда из тюрьмы вынул?

— Про зятя я к слову. Как бы то ни было, а ты его к себе приблизишь, в бою рядом поставишь. А он за чарку тебя продаст.

— Тебя не понять, отче. Говоришь одно — делаешь другое. — И вдруг, озлясь, крикнула: — Пожрать мне сегодня принесут или нет?!

— Сей миг, сей миг, — Савва проворно выскочил за дверь. Скоро вошел Ефтюшка, расставил по столу снедь. Кивнул в сторону Васьки, спросил:

— Этого… убрать?

— Пусть остается. Я к Настьке спать уйду.

Поужинав, Аленка взяла свечу, подошла к кровати.

Васька, задрав бороденку, легонечко похрапывал. «Нет, Савва не прав, — подумала Аленка. — Редкий мужик не пьет, редкий не приходит домой пьяным. И все бабы, если они любят, вот так же, как и она, сидят около кроватей и смотрят на мужей ласковыми глазами. И прощают им все». Погладив ладонью Васькины кудри, Аленка поцеловала его в губы, потушила свечу и тихо вышла.

Утрой чуть свет Васька побежал к Савве опохмеляться. Тот ему рассказал все о вчерашнем вечере и послал просить прощения. Васька бухнулся Аленке в ноги!

— Прости ради бога, атаман. В крепи насидевшись, отощал, на голодное брюхо… ничего не помню.

— Ладно, встань. И скажи — ты Андреяна Челищева знаешь?

— Еще бы! Бил меня дважды…

— А Сухоту?

— Который подьячий? Так он же тюремным смотрителем был. Одинова мне чуть печенки не отгрохал.

— Сей день долги платить будем. Бери две сотни конников, и чтобы к полудню слобода была наша. Я приеду. На рожон не лезь, хитростью бери. Людей береги.

Немного погодя вошел Савва.

— Ты велела Ваське слободу брать? Он уж на коне.

— Вчера ты зятя испытывал, ныне я его в бою испытаю.

— Так сразу?!

— А разве ты не сразу испытывал. Нынче я хочу долги платить. Пошли ко мне Логина.

Двое ватажников ввели Логина. Страх изменил приказчика. Четыре года тому он казался Аленке высоким, широкоплечим и могучим. Сейчас Логин стоял сутулясь, лицо бледное, худое. Аленке показалось, что этот, когда» то пышущий здоровьем человек, ссохся.

— Утоптался ты, Логин, не узнать, — сказала она, улыбнувшись. — Помнишь, когда-то каким орлом летал, а?

Приказчик глянул на Алену, узнал ее, задрожал всем телом, рухнул на колени. Он надеялся встретить незнакомого человека, свалить все вины на барина, но, увидев девку из Зэболотья, понял — ему несдобровать:

— Смилуйся, Алена Артемьевна, не губи ради бога. Не своей властью…

— Встань.

Логин поднялся, но упал на колени снова:

— Прости, ноги не держат, отнялись ноженьки-то со страху.

— Не бойся. Я доброту твою помню. Ты коня мне дал и отца похоронить позволил. Садись на лавку и скажи — столб у земской избы стоит?

— Столб? Какой столб?

— На котором отца моего…

— Стоит, стоит. Куда ему деться.

— А палачей, которые отца забили, помнишь?

— Я уже Савве сказывал. Били. Андрюха Баилов да Федька Никитин. На то и площадные подьячие они.

— Иди. Ефтюшке по двору помогай. Я тебя милую.

Васька Золотые кудри доверие атамана оправдал.

Он ворвался в слободу не через ворота, а по дну речки около мельницы. Сорвав створы плотины, он спустил воду, дно обнажилось, конники легко проникли в город, связали Петруньку, попов, кое-кого в суматохе порубили.

В полдень в слободу приехали Аленка, Савва и Настька. Ефтюшку оставили на усадьбе. Был отдан приказ — всех слобожан без остатку согнать на площадь к земской избе. Из усадьбы без спросу пришло более половины ватажников в надежде чем-нибудь поживиться.

Вокруг пытошного столба велела поставить ватажников конных и пеших. Слобожане робко жались в проулках, выходящих на площадь. На крыльце земской избы (где когда-то лежала Аленка в беспамятстве) стоит скамья. Аленка теперь снова в кафтане, в портках, сапогах и в шапке. За кушаком пистоль, на боку сабля. На скамье по одну сторону Савва, по другую Настька. Васька, как будто всю жизнь ходил в есаулах, распоряжается на площади. Аленка махнула ему рукой: «Выводи».

Из-за избы, со двора, вооруженные пищалями казаки вывели Андреяна Челищева, Сухоту, Баилова и Никитина.

Андреян без шапки, седые волосы ворошит осенний ветерок. О своей судьбе он знает. Догадался, когда в подвал к нему втолкнули подьячих. Аленка встала со скамьи, вышла вперед, подняла над головой кандалы:

— Люди! Многие из вас помнят, как четыре года назад на этом месте убили моего отца. На его руках были вот эти железы. Андреян Максимыч, подойди. Отец, умирая, завещал мне надеть эти кандалы на тебя.

Андреян твердо сделал несколько шагов вперед, протянул руки. Васька ловко набросил наручники, клацнули защелки. Челищева повели к столбу, подняли руки, укрепили кандалы к кольцу. Федьке и Андрюшке вынесли батоги, сунули в руки.

— Ну, подьячие, постарайтесь, как вы старались тогда. Начинайте! — Васька подскочил к барину, вынул нож, распорол рубаху вдоль спины, оголил тело. Баилов размахнулся, неуверенно ударил батогом по пояснице.

— Шибче, подьячий, шибче! — крикнул Васька и выдернул из ножен саблю. — Инако голову снесу! — Баилов ударил еще раз, сильнее. Андреян охнул, выгнулся, повис на руках. Федька поднял батог и с силой опустил на спину Челищева с другой стороны.

— Да не так, Федька. Ты же кабальных крестьянишек разве так бил! Ну-ка, Сухота, покажи ему, как надо батожьем работать. Ты же мастер! Помнишь, как меня в тюрьме потчевал.

Васька вырвал палку у Федьки, сунул в руки подьячему, ударил саблей плашмя по шее. Сухота испуганно взвизгнул, как поросенок, схватил палку и хряснул барина по голове. Голова дернулась, упала на плечо.

— Э-э, так не годится. Убивать его еще рано. По спине бей!

Сухота крикнул: «Не могу!» — и бросился бежать.

Конный казак, стоявший неподалеку, рванул поводья, догнал Сухоту и, описав саблей полукруг, ловко снес подьячему голову. Баилов и Федька замолотили по спине Челищева батогами…

После смерти Андреяна подьячих, а заодно и Пет-руньку, зарубили саблями. Попов Савва трогать запретил.

Ночью слободу начали грабить.

На следующий день в слободе появился Еремка. Он доложил, что Темников наш, воевода Челищев сбежал.

— Как сбежал?! — воскликнула Аленка.

— Ночью ворота открыли и — коньми. Человек сорок. Мы стали стрелять, лошадь под воеводой убило. Так он побежал пеши. В темноте догнать не смогли.

— Вот собака, — ругнула Аленка. — А говорил, что ноги больные.