В Кузьмодемьянске остались двое: Ивашка Шуст да отец Михаил. Мирон Мумарин с Ивашкой Сорокой ушли на Ядрин, взяли его, разделились на два рукава, один пошел влево, на Лысков, другой вправо, на Цывильск. Илейка Долгополов свою сотню на север увел, на Баки, Богородское, Лапшангу.

В середине октября царское знамя большого воеводы перевезли из Казани в стан князя Юрия Долгорукого. Первым своим приказом князь повелел воеводе-Даниле Афанасьевичу Борятинскому сразу итти с полком на Кузьмодемьянск, по правому берегу, а казанскому служилому человеку Михайле Баранову, придав сотню солдат, — итти по берегу левому на Кузьмодемьянск же. А двоюродному брату Афанасия, Юрию Никитичу Борятинскому, было велено ударить по Алатырю. Из Казани же бросил большой воевода на Цывильск Кравкова Матвея — полковника московского солдатского выборного полка пешего строя. До сего времени эти воеводы топтались около Волги.

Вторым приказом княж Алексеич отозвал от Нижнего Новгорода думного воеводу Федора Леонтьева с полком да князя Щербатова Константина с полком же и двинул на Арзамас. Потому как у Нижнего нм делать было нечего, и держал их там Урусов из-за страха перед приходом Разина.

Разин в это время был в Паньшином городке под Царицином на судах и упрямо, не слушая ничьих советов, копил силы для нового похода на Волгу. О том, что на саранскую черту катилась вторая могучая волна восстания, он знал, но значения ей не придавал. В основе этой волны были мятежная мордва, черемисы и чуваши. А инородцам атаман теперь не верил. И вместо помощи отдал приказ — оттянуть второе войско на Саратов, чем освободил дорогу Юрию Борятинскому для удара на Алатырь и Саранск.

Вся обстановка подсказывала Разину — наступать на Москву надо с линии Казань — Кокшайск — Кузьмодемьянск, на Саранск — Темников — Пензу, дальше повернуть вправо на Рязань и Коломну, а там рядом Москва. Но Стенька упорно держался прежних планов: скопить силу и итти на Нижний Новгород, а оттуда по русским землям, по Оке и Клязьме, через Владимир, к столице.

А князь Долгорукий действовал скоро и решительно — в конце месяца войска Данилы Борятинского вышли на реку Сундырь, что в 25 верстах от Кузьмодемьянска.

Новый кузьмодемьянский воевода Ивашка Шуст узнал об этом заранее. Чуваши из Курмыша, прибегавшие к Шусту, донесли — князь Данила дал бой на реке Юнге в 10 верстах от Цывильска, дрался умело и двухтысячный отряд плохо вооруженных повстанцев разметал по лесу, пленил и тут же для устрашения повесил сотню чувашских и черемисских крестьян.

Дня за четыре ранее Шусту донесли — по левому берегу идет Мишка Бараков с сотней и уже достиг речки Ерыксы, где был остановлен засеками восставших. Сотни Баранова Шуст не испугался, и напрасно. Казанский служилый человек в небольшом звании изо всех сил старался выслужиться перед царем. Умный, отважный и жестокий, люто ненавидевший чуваш, черемис и мордву. Бараков не щадил ни себя, ни свою сотню. Хитро обойдя засеки, он обстрелял повстанцев с тыла, уничтожил их всех до одного и пошел на деревню Кушерга.

Вот тогда Шуст понял — пора начинать высылки навстречу Борятинскому и Баранову, чтобы не допустить их к городу. Еще раньше были посланы гонцы на Ядрин к Мирону Мумарину, чтобы тот возвращался на помощь городу, Мирон привел три тысячи человек.

Прямо скажем — Ивашка Шуст казак был смелый, рисковый, но воеводой он оказался никудышным, войском распоряжался как попало. Может, и винить его в этом не стоит, научить его, подсказать было некому. Со Степаном Разиным — ни от него, ни к нему — никаких связей не было, что творилось вокруг, он не знал. Ему бы отзывать войско Мумарина не следовало. Три тысячи человек, будь они под Ядрином, дело там повернули бы так, что воевода Данила Борятинский на Кузьмодемьянск бы не пошел, а повернул на Ядрин. Мирон сказал:

— Зачем ты гоняешь мое войско туда-сюда? Мы не воюем, мы измучились в походах. Только пришли на место, снова беги сюда. Люди голодные, слабые, устали, чем их кормить будем? А там бы кормов отбили.

— Если ты такой умный, — огрызнулся Шуст, — то вставай на мое место и воеводствуй!

— Если круг прикажет — встану.

— Когда прикажет. А пока сбегай на Ветлугу к атаману Илейке. Веди его сюда. Без него мы пропадем.

— Почему я? Пошли любого. Я же тысячный!

— Любого Илейка не послушает. А войско твое пока передай брату Левке. Они до тебя все равно отдыхать будут.

— А если князь Данила раньше придет?

— Вы ему в бок ударите. За неделю, я мыслю, обернемся?

Скрепя сердце, Мирон, захватив с собой Яначка Тенекова, отправился в село Баки.

Первую высылку повели Пронька Иванов и поп Михайло. Впереди шел атаман Пронька с двумя пушками, четырьмя сотнями стрелков для первого удара. Поп должен был обойти обоз Борятинского по лесу и ударить с другой стороны. Левка Мумарин с двумя тысячами черемис встал в запасе.

Бой начался удачно. Атаман Пронька, подойдя скрытно к обозу князя Данилы, стрельнул из двух пушек, сильно всполошил стрельцов, погнал их по берегу. Поп Михайло обстрелял отступающих с тыла. Стрельцы, побросав ружья, рассыпались по лесу. Пронька и отец Михайло столкнулись друг с другом — воевать было не с кем. Бросились к оставленному стрельцами обозу, начали тормошить телеги, растаскивать корм, стрелецкую одежду, порох и свинец. Думали, что бой кончен, победа досталась легко.

А воевода Борятянский держал основное войско на другом берегу Сундыря. Он спокойно рассмотрел грабивших, послал майора Петра Аничкова с солдатами на Левкиных черемис, стоявших в запасе, а стрелецкую сотню Лутохина на обоз, полк Ачеева бросил, дабы отрезать отход бунтовщикам. Солдаты Аничкова скоренько окружили двухтысячное скопление запаса, дали по два залпа из ружей — началась паника. Левка из того окружения еле успел выскочить. Лутохин со стрельцами без труда перебил грабивших обоз. Пронька пытался было выдернуть из боя пушки, но лошадей стрельцы постреляли, и пришлось стволы снимать с колесных станков, бросать на сани и удирать. Толпы оставшихся в живых запасников кинулись к Кузьмодемьянску, но напоролись на засаду капитана Петра Игнатьева. Разгром был полный, поп Михайло прибежал в город раненный в бок, Пронька из двух пушечных стволов привез только один, другой утопил при переправе. За ночь из двух с половиной тысяч прибрели в крепость только пятьсот человек. Остальные либо были убиты, либо, скорее всего, разбежались в страхе по лесам.

…На рассвете в приказной избе собрались Ивашка Шуст, Левка Мумарин, Пронька, отец Михайло, Замятенка Лаптев да стрелец Митька Холелев. Стали искать виноватого. Шутка ли — потеряли больше двух тысяч да пушку.

Левка во всем винил Проньку:

— Ты пошто обоз грабить велел?

— Не князю же добро оставлять? — оправдывался Пронька. — Я всех стрельцов побил…

— Каких стрельцов?! Это были обозные служильцы. Их и было-то полсотни, не больше. А князь с солдатами стоял через мост, на другом берегу. А ты принялся грабить…

— Твои черемисы тоже грабили!

— В том и беда! Когда мои узнали, что в обозе крупу делят, мясо тянут, хлебы — их никак не удержать было. Голодные ведь все.

— Я бой хорошо начал, — упрямо твердил Пронька.

— Не бой, а скорее мордобой, — окая заметил поп Михайло. — Воевать никто не умеет. Ну какой из меня воевода? Мое дело храм божий. Да и ты, Пронька, сам смел, ловок, а чтобы рать водить…

— Он же сам напросился, — сказал Ивашка Шуст. — Я вон Митьку Холелева хотел послать, стрелец все-таки.

— Ты у нас воевода али кто? Зачем Левке две тыщи отдал?

— У черемис — черемисский воевода должен быть.

— Да будь у него хоть семь пядей во лбу — совладать ли ему с такой ордой.

— Выходит, не вы, а я один виноват?! — зло крикнул Шуст.

— Все виноваты, но ты городской воевода, ответ тебе держать.

— Перед кем?!

— Перед Ильей Иванычем. Он, я мыслю, скоро будет, спросит.

— Будет ли? — спросил Холелев. — А вдруг Мирон не дошел до него?

— Надо бы еще посылку сделать, — предложил Лаптев. — Послать такого, кто путь этот знает. Без Илейки наш город не удержать.

— Согласен. Давайте пошлем. Кого?

— Оську Черепанова, — предложил Левка. — Он горшки туда продавать возил.

— Это какой Оська?

— Мужик русский. Из деревни Коротни. Сейчас у тебя на конюшне…

— Позовите.

Осип Черепанов ехать на Ветлугу согласился без слов. Пока писали письмо Долгополову, в приказную избу вбежал Топейка Ивашкин, раненый. И рассказал тот Топейка, что посланная встречь Мишке Баракову сотня вся пострелена под деревней Кушергой и что Бараков не позднее чем к вечеру будет на реке Рутке.

— Туда я еще третьего дни Ивашку Шмонина послал, — сказал Шуст. — Ты его видел?

— Видел. Он луговых людей собрал четыре сотни, засеки они сделали, а ружья у них никакого нет. Он просил мушкетов да пушек затинных.

— Замятенка!

— Тут я.

— Возьмешь свою сотню, три затинных пушки да 60 мушкетов, отвезешь Шмонину. Баранова через Рутку не пускать. У него всего сотня стрельцов, а пушек нет, я знаю. Лодки у нас есть?

— Этого добра хватает, — сказал Лаптев.

— Перевезешь на левый берег Оську, найди ему коня доброго. Он на Ветлугу пойдет, к атаману Илье. Ты, Левка, сейчас же на коня и поднимай горных черемис. Всех, кто может ходить. Князь Данило, я мыслю, завтра к городу пожалует.

Отец Михайло заупрямился. Он свой приход знал хорошо. Сейчас в деревнях остались только богатые мужики и трусы. Они на царские рати не пойдут.

— Гони, Левка, силой. Я тебе сотню казачков дам — они поднимут мертвого, — приказал Шуст.

— Верно сказал Мирон — из тебя атаман, как из лихорадки лестница.

— А из тебя поп, как из лаптя ложка.

На этом совет закончился.

Мирон прискакал в Баки за сутки, нашел Илейку, рассказал о кузьмодемьянских делах. Пожаловался на самоуправство Ивашки Шуста.

— Скажу мой указ совету — из воевод его убрать. Ты вставай. К себе поставь Проньку Иванова да Ивашку Андреева. Они казаки мудрые. Я им письмецо напишу.

— Ты бы сам туда шел, брат мой. Нельзя так — мы все вместе должны быть. Тогда сильны будем, победу держать будем. А сейчас мы все врозь. Степан Тимофеич на юг ушел, ты на север, Сорока под — Цывильском, Аленка, говорят, атаманом стала, две тыщи на Темников увела. А там, говорят, вся саранская черта восстала, каждый атаман сам за себя, и править ими некому. Нам всем туда надо итти, людей в кулак собрать. Инако передушат нас всех поодиночке. Сам подумай — пятьдесят тыщ у нас под Кузьмой было, а у князя Данилы только четыре с половиной. Теперь силы растрясли…

— На Разина надежи у меня нет, под Саранск я не пойду — туда Стенька Мишку Харитонова и Ваську Федорова послал. Я совета патриарха Никона держусь. За зиму подниму весь север, весной двинусь на Москву. Никон ко мне пристанет, я верю, и тогда мы неодолимы будем. Оставайся со мной, а? Пронька город удержит и без тебя. Две сотни для подмоги я ему пошлю…

— Я не только тебя братом назвал, Илья. Пронька, Ивашка, поп Михайло тоже мне побратимы. Как я их брошу?

— Ну ладно, ладно. Веди подмогу, воюйте.

Расстались они холодно. Илейка в письме атаманам писал:

«Прокофью Ивановичю да Ивану Андреевичю товарищ ваш Илюшка Иванов сын челом бьет со своим войском. Как вас, государей моих, господь бог сохраняет? А про меня изволите ведать, я октября 26 дня, дал бог, здоров со всем своим войском. И у меня которое была чювашского города черемиса 30 человек, я их к вам послал, да русских 100 человек. И я рад бы к вам воротиться, да меня чернь не отпускает, потому что здесь на Ветлуге, кричат, бояре появятца, и где чернь наедут и рубят. А стою я теперь на Баках. Здравствуйте во Христе навеки».

Первого ноября чуть свет князь Данила Борятинский вышел к Кузьмодемьянску и, став против крепости, начал стрелять по стенам из пушек. Шуст выслал гонцов за помощью в Ядрин, Цывильск и Курмыш. Гонцы возвратились ни с чем: Цывильск уже взял полковник Кравков, ядринцы и курмышцы сами вели тяжелые бои с царскими войсками и помощи дать не могли.

И тогда среди повстанцев произошел раскол. Отец Михайло предложил сдаться на милость победителя, к нему присоединился старшина горных черемис Юанайко. Черемисы приведены были под угрозами и воевать не хотели.

Шуст, Левка, Холелев и Пронька твердили вместе — город не сдавать, держаться изо всех сил, ждать подхода Ильи Долгополова. Спорили долго, но в ночь на 2 ноября в крепость проскочил Лаптев и сообщил — Ивашка Шмонин. Оська Черепанов, Яничко Тенеков попали в плен Баракову, луговые черемисы разбежались, пушки потеряны, а стрелки при переправе через Волгу были утоплены Борятинским.

— Паству мою губить задаром не дам, — настаивал поп. — Бог нам этого не простит.

— Выпустите нас из города, — просил Юанайко, — Мы против царя не вставали, нас пригнали силой.

Снова собрался совет, на котором согласились: отца Михайла и восемьсот черемис выпустить из города. Шуст сказал попу:

— Ну, водохлеб, иди в пасть зверю. Мы, даст бог, город отстоим, а вас посекут сразу же.

— Я со крестом впереди пойду. На крест воевода меч поднять не посмеет. Он, как и мы, верует в бога.

Утром 3 ноября распахнулись ворота крепости. Отец Михайло в торжественном облачении шел впереди. За ним несли хоругви, иконы и свечи. Замолкли пушки. Борятинский ликовал — город сдается.

Но радость была преждевременной. Как только хвост процессии вышел на посадскую мостовую, ворота захлопнулись, а со стены по подошедшим ближе солдатам ударили две пушки, раздались ружейные залпы. Князь-воевода немедленно позвал полковника Шепелева и приказал итти на приступ. Стрельцы Лутохина и Лаговчина начали обходить крепость с юга. Приступ шел весь день, к вечеру загорелась и рухнула южная стена, и стрельцы ворвались в город. Шуст приказал Проньке, Ивашке Андрееву и Левке бежать из города, найти Долгополова. Сам с Митькой Холелевым и сотней казаков вышел за ворота и отважно бился, пока Митьку не убили, а его раненого не схватили и не связали.

Град Кузьмодемьянск вольным был ровно месяц. Отца Михайла с черемисами Юанайки снова вогнали в город и бросили в тюрьму. Ивашка Шуст сказал попу:

— Ну что, водохлеб, верит князь в бога? На одной осине болтаться будем.

— Может, пощадит? — тихо ответил отец Михаил.

— Ну, а будь наш верх — ты бы его пощадил? Я бы — нет. И потому правды от князей и бояр не жди.