Ныне при царе Богдан Матвеевич Хитрово силу взял большую. Никона нет, Сгрешневы не в чести, поскольку они государю были родней по прежней царице. Теперь в государынях Наталья Кирилловна Нарышкина, теперь около трона ее дядя Артамон Матвеев. Этот с Богданом ладит — оба у царя первосоветники. У Матвеева по-прежнему посольский приказ, во внутренние дела лезть он не большой охотник. Тем паче, когда внутри великая смута идет. Посему, прежде чем итти на войсковый совет (а они ныне чуть не каждый день), царь с утра советуется с Богданом Хитрово. Встает Алексей Михайлович как всегда рано и еще до заутрени встречается с оружейничьим. Встречается не как прежде — без чинов и поклонов, без заздравных приветствий. Не успеет Хитрово войти, а царь сразу:

— Ну, как там, боярин, дела? Враг наш и зломыс-ленник еще жив?

— Жив, пусто б ему было, государь. По доносам судя — идет на Дон.

— Анафема ему была?

— Вчера, в соборе.

— Князь Юрья Долгорукой пишет?

— Вечером отписка получена. И зело грустна, великий царь. Пали Шацк и Кадом, воры взяли Лысков, большое село Мурашкино. Князь Юрья Борятинский досе к Алатырю не пошел.

— Почему так?

— Урусов, большой воевода, руки ему вяжет. И Долгорукий тоже его безуказностью стеснен. Пора большого воеводу менять, великий государь. Все наши воеводы, яко барсы по земле мечутся, воров ловят, а он как сидел в Казани, так и сидит. Ждет, когда Разин снова на Волге появится. Ведь если бы он вовремя пришел к Синбирску, то вору Стеньке утечь было б некуда, и черта была бы в целости, города Алатырь и Саранск и иные были бы все в целости, и уезды до конца бы разорены не были. И то разорение все учинилось от нерадения кравчего и воеводы князя Урусова к тебе и ко всему московскому государству.

А ныне бунт с Волги, государь, уходит, ныне ядро мятежа сместилось к Арзамасу, Темникову и Саранску. Получил я вчера челобитную на твое великое имя из Касимова. Воевода Караулов из града убег, огненные припасы, пушки обманом оставив на жителей. Враги то и гляди захватят и Касимов.

— Где челобитня?

— Я в разрядный приказ переслал вчера же. И вот еще что, государь мой, — получил я из моей вотчины грамотку от прикащика. Пишет он, что усадьбу мою разграбила некая монашка, а строение сожгла. И обещалась будто бы та старица быть на Москве. А с нею две тыщи.

— Ох, хо-хо! Уж и бабы за воровство принялись. Нам только этого не хватало. Почему прикащики об этом пишут? Отчего воеводы молчат?

— И не напишут. Стыдно, государь. С бабой справиться не могут.

— Как же с большим воеводой быть, посоветуй?

— Я уже сказал — менять.

— На кого?

— Юрья Долгорукого, более некого.

— А може, Борятинского? Он на ногу скор, решителен.

— Большому воеводе еще и мудрость нужна. Дай Борятинского в товарищи Долгорукому — пары лучше не найти.

— Хорошо, боярин. Указ заготовь, я подпишу.

— И вот еще что, государь. Надо бы атаманам Войска Донского Корнилу Яковлеву да Михайлу Самаренину наказать, чтоб они нового вора и изменника Стеньку, как он придет на Дон, словили.

— Наказано давно. Только они с Разиным одного поля ягода, и в этом у меня надежи на них нет.

— Я обоих добре знаю. К хмельному зело привержены. А вино курить ты им на Дону запретил.

— Позволить?

— Обещай им ведер по двадцать вина, и они не только Разина — отца родного словят.

— Укажи думному дьяку Семену Титову таково обещание послать. Что еще посоветуешь?

— Хватит, государь. Остальное на думе порешим. А то и так Артамон Сергеич к моим советам ревнует?

— И все-таки скажи — как по-твоему, где у нас наиглавные места, в кои более всего нужда рати посылать.

— На саранской черте, государь, Арзамас и Темников, на Волге — Кузьмодемьянск.