А в монастыре люди все прибывали и прибывали Савва и Аленка с каждым вели разговоры, определяли к месту, а казачишек, которые утекли из-под Синбирска, ставили в сотенные. Ибо сказано — за битого двух небитых дают. Вчера под вечер появился на дворе мужик, в котором Савва определил человека степенного, умного. И не ошибся. Позвал его в келью для расспросов. Аленке такие беседы надоели до тошноты, и она хотела уйти в каморку, но задержалась. Человек был и впрямь не похож на других. Те, чаще всего, приходили тощие, голодные, грязные и оборванные. А иногда и хмельные. В келью вошел мужик лет сорока, высок, могуч, в плечах широк. Снял шапку мерлушковую, перекрестился. Волосы расчесаны на пробор, бородка и усы не всклокочены, как у многих, а коротко и чинно пострижены. Зипун доброго сукна подпоясан широким кушаком, штаны хоть и стары, но аккуратно залатаны. Сапоги чисты, мокры — видать, перед воротами смыл грязь в луже.

— Как зовут, чей будешь? — начал расспрос Савва.

— Степанко Кукин, сын Федоров. А родом я из деревни Копани, что под Кузьмодемьянском.

— Где был, что видел?

— Был, почитай, везде, видел много.

— Присядь, рассказывай.

— С чего бы начать? Ну бывал я в солдатах и назад тому года с три из полка бежал на Дон. Попал к Степану Разину, жил в казаках. После взятия Астрахани пошел с атаманом вверх по Волге, под Саратовом ранен был. Степан пошел дальше, а мне велел, оклемавшись, итти на Саранск и сбивать там ватагу, ждать его указу. Ватагу под Шацком я сбил, но приказа не дождался. Люди в разбой ударились, мне это не по душе стало, ушел я от них. В селе Кочемасы под городом Ломовым люди, взбунтовавшись, меня атаманом поставили. Село взяв, нам бы надо под Ломов итти, а бунтовые мужики село свое оставить не захотели. Я опять ушел.

— Бросил, стало быть? Как и шацких.

— Сказано — не по душе мне такое. Я и к Стеньке потому убег, что он волю всему черному люду обещал. Всему, чтоб ты знал. А шацкие только о разбое мыслили, а кочемасовцы о своих дворах да о барском добре. И тех и других гибель ждет. А я если и погибнуть хочу, то за корысть всего люда, а не своего двора ради. Прошел я мимо Алатыря, был в Керенске. Троецкой острог миновал, сидел в тюрьме в Инсаре, около Темникова был: везде бунтуют, все розно, а чего хотят — не знают. А един вож где? Разин ушел на Дон, Васька Ус попятился аж в Камышин. И тогда решил в родные края податься.

— А к нам зачем пришел? — спросила Аленка.

— О вас далеко слух разнесся? Любопытно мне стало— девка в атаманы выбрана. Да и кормят у вас, говорят, справно.

— Хлеб-квас пока, слава богу, есть, — заметил Савва. — Прикажи Насте принести еды для гостя, ну и этого… того самого.

— Я сама схожу.

Аленка вышла, велела Насте угостить пришельца, сама пошла к Ефтюшке узнать, как идут сборы. Потом ее окружили сотенные атаманы, у каждою десяток вопросов. В келью вернулась часа через два. Савва и Кукин, слегка захмелевшие, горячо спорили. Поп докладывал Степке, что Разин смалодушествовал, и надо искать иного большого атамана, который вкупе с казацким патриархом собрал бы все бунтующее племя в един кулак.

— Слышь-ка, Алена, — сказал Савва, — Степан удумал с нами итти. Возьмем его есаулом, а? В ратных делах он зело мудр и многоопытен.

— Пусть остается. Знает, куца мы идем?

— Говорил я. Расскажи, есаул, како ты мыслишь.

— Сколь, атаман, у тебя на сейчас людей?

— Коло тыщи.

— Больше нам и ни к чему. Я мыслю, нам до Темникова в бой вступать не надо, в дела бунтовых сел и городов не вмешиваться. Итти через Ядрин, Курмыш, Сергач, Мамлеево — путь самый краткий. В города не заходить, инако до Темникова мы и к весне не дойдем. Я такие путя знаю — все мимо и мимо. Взяв Темников, мы бросим клич, чтоб все ватаги нас слушались — сколотим по саранской черте одно войско. Далее будет видно. А теперь покажи мне свою рать, атаман. Есаулом, так есаулом! Дай бог нам удачи…

Спать было некогда. Почти всю ночь Аленка и Кукин обустраивали войско. Степанко хорошо видел людей — он сразу же сменил четверых сотенных (пустые людишки), перестроил по-своему пешие сотни. Из полтораста монастырских лошадей лучших выбрал под седла и установил конную сотню. Выбрал бывалых казаков, велел им чинить седла и сбрую. Оставшуюся полсотню лошадей отдал в обоз, хозяином в обозе поставил Ефтюшку. Савве дано было более всех — он получил должность духовного атамана, казначея и письмоводителя. Настю Алена поставила своим стременным.

Ефтюшка перво-наперво начал одевать ватажников. Раскрыл все кладовые, вытряхнул оттуда все белье, ходильное платье: нижние ряски, верхние рясы, скуфейки камилавки и куколи. Раздал все сапоги, кафтаны — в кладовых остались только моль и мыши. Во дворе почернело — ватажники вздевали рясы поверх зипунов, натягивали на головы скуфейки, остроконечные куколи, меняли лапти на сапоги. Молодые обрубали полы длинных ряс, чтоб удобнее было ходить, и напрасно. Потом, в пору холодов, они в этом раскаялись.

На телеги погрузили зерно, муку, солонину рыбную и мясную, а также остальную снедь. Туда же водрузили пушки, зелье, свинец, бывшие в монастыре.

Сама Алена надела шлем, села на подаренную Шустом сивую кобылу, повесила сбоку саблю, сунула за пояс пистоль, выехала к воротам. За нею, в седле же, встала Настя, за Настей Кукин с конной сотней. На Савве новая суконная ряса, поверх рясы на серебряной цепи золотой крест (взятый из кельи игумена). Он только хотел было осенить крестом воинство, как вдруг…

…Пристав — он на то и пристав. Ему велено было в Москве, в приказе, разыскать девку-колдунью — он ее и искал. Шел, как гончая по следу, от самой столицы более чем два месяца и вот почти достиг. Ошпаренный игумен послал к нему монаха, чтобы сказать: та самая девка-ведунья в. монастыре. Пристав со стрельцами ринулся туда. Только подъехал к воротам, вдруг распахнулись створы, а за ними — полный двор воинства. Не то ратники, не то монахи — не поймешь. Впереди молодой воевода, судя по шелому — княжеского звания. Пристав подъехал к воеводе, склонил голову. Воевода спросил:

— Кто ты и зачем?

— Пристав государева приказа Терешка Курии. Ведомо стало мне, что в сей обители скрывается девка-колдунья Аленка, коюю велено взять и везти в Москву.

— Коли велено, так бери! — дерзко ответила Алена.

— Где?

— Вот она я!

Пристав удивленно вскинул брови — шутит воевода? Но воевода спокойно вытянул пистоль и разрядил его в грудь Терешки. Так же спокойно глянул в дымящееся дуло, сунул оружие за пояс и тронул поводья. Ничего не успевших понять стрельцов тут же прикололи пиками…

…Далеко позади остался опустевший монастырский двор, исчезли из вида золоченые луковицы храма, и только сейчас Алена по-настоящему поняла все, что произошло. Она почувствовала свою силу, ощутила себя атаманом, облеченным властью и ответственностью, которые легли на ее. плечи. Сразу ушел из сердца страх, который беспокоил ее все эти месяцы. Нет пристава, нет девки-ведуньи, есть атаман Алена, есть люди, вставшие с нею рядом на святом и правом пути к воле.

Когда ватага вышла на широкую дорогу, Кукин поровнял коня с атамановым, спросил Алену:

— Этот пристав… ты и вправду колдовать умеешь?

— А ты как думаешь?

— Глаза у тебя колдовские. Замечал я вчера — глянешь на мужика, он и голову в плечи.

— Умею мало-мало, — призналась Алена. — Не зря же «Слово и дело» за мной.

— Ого! Вижу, у тебя с царем особые счеты?

— Не только с царем. Приедешь в Темников — узнаешь.

— Ты чем-то на Стеньку похожа. Тому человека прикончить — все одно что плюнуть. Как ловко ты пристава срезала. Когда привыкнуть успела?

— Первый он у меня, — тихо сказала Аленка.

— Лиха беда начало.

— А ты убивал много?

— Бывало.

— Зачем?

— Так ведь война. Если не ты его — он тебя.

— Ну, а если он отца мово убил?

— Пристав?

— Да нет. Любой. Должна я его убить за это?

— Только не ради мести.

— За что же?

— Чтобы он больше не убивал. А мстить — это грех. Христос велел прощать.

— Прощать?! Тогда зачем ты поехал со мной? Бунтовать?

— Да. Не себя ради, а всего простого люду.

— Врешь. Бунт потому и начинается, что собирается множество людей, у которых свои, но одинаковые обиды, слитые в одно большое горе. Барин мой… он отца моего батогами забил, мать в болото загнал, сгноить хотел заживо, мне жизнь изломал. Таких вокруг него тысячи. И если все мы будем прощать…

— Твой барин один такой?

— Все они людоеды, все! Жила я у боярина в Москве. Про любовь мне пел, златые горы сулил, а потом… да что и говорить!

— Вот ты сама же себе и поперечила. Если они все кровопивцы, то всех их кончать надо. А если каждый своего обидчика… это тот же разбой начнется, а не бунт.

— Верно сказал. Но с кого-то начинать надо. Вот я с Андреяна Челищева и начну.

— Поживем — увидим.

Первый день похода окончился удачно. Прошли верст пятьдесят или около того. В селах и деревнях, попадавшихся на пути, ни кого не встретили — избы и дворы были пусты, церкви заперты. Аленку это сначала удивило, но есаул объяснил — мужики ушли в бунт, бабы и старики прячутся в лесу. Кукин держал казаков строго, даже в брошенных домах ничего брать не позволял. Под вечер сошли с большой дороги влево, на широкую лесную просеку. Ядрин остался правее.

Ночевать остановились в небольшой деревеньке, тоже пустой. Сотни расположились в избах, клетях и сараях. Аленке и Насте отвели лучшую избу, Савва, Кукин и Ефтюшка ушли на сеновал. Снова был приказ: ничего у мужиков не брать. Аленка уснула сразу же, как убитая, но около полуночи проснулась — нужно было проверить охрану. И беспокоилась она не напрасно. На обоих концах деревни, а — также и боковые, сторожа безмятежно спали. Сменив сторожей, на обратном пути заметила: четыре стога сена, стоявшие за околицей, исчезли— конные казаки скормили лошадям. На рассвете снова по такой же просеке пошли в сторону Алатыря. Сергач и Мурашкино решили обойти дугой — по слухам туда из Тетюшей через Туваны к Четаево князь Борятинский провел большое войско.

По обе стороны просеки стоял густой еловый и пихтовый лес. Дорогу эту Степка-есаул знал и разведку высылать не стал. Аленка, как и прежде, ехала впереди, рядом с Настей, за ними дремал в седле Кукин. Он ночью спал плохо — мучила старая рана. Солнце только что поднималось над лесом, освещая верхушки елей, внизу было сумрачно. Завал — сваленные поперек просеки, вперехлест, деревья — заметили поздно. Не успела Аленка натянуть поводья, как из завала блеснули две искорки, раздались выстрелы, и белый конь, подарок Ивашки, рухнул на дорогу. Аленка, успев бросить стремена, вскочила быстро, крикнула:

— Настька, коня!

Перепуганная Настя свалилась со своей лошади, Аленка мгновенно вскочила в седло, выхватила саблю:

— Казаки! За мной!

Есаул вырвался вперед, загородил конем дорогу, крикнул зычно на весь лес:

— Назад! Все назад!

— Как это назад?! Они у меня коня убили. Казаки, вперед!

— Ты что, атаман! Это же засека.

— Пушку ставь!

— Посмотри назад! — гремел Кукин. — Мы в ловушке.

Сзади, в трехстах саженях, с треском валились на просеку густые, разлапистые пихты.

— В стороны и ложись! Не то перекокают по одному.

У Аленки почему-то не было страха. Ее всю захлестнула злость — убили любимую лошадь.

Кукину два раза повторять не пришлось — ватажники рассыпались по сторонам, просека опустела. Прошло минут десять, засека молчала. Наконец, Кукин крикнул:

— Эй, воины! Чьи вы?

— Мы батькины! — раздалось из завала. — А вы чьи?

— А мы мамкины!

— Ого-го-го! Стало быть, родня. Выходи, кто посмелее — не тронем!

Аленка шагнула было вперед, но Кукин опередил ее, вышел на просеку, двинулся к завалу. Он уже знал, что кричат свои.

— У вас шо — очи повылазили? Своих бьете! Покажись, кто отчаянный.

С завала, раздвинув ветки, спрыгнул человек, подошел к Кукину, что-то сказал. Аленка увидела, как есаул махнул рукой — мол, подходите, тут свои. Издалека узнала — с Кукиным рядом стоял горбун, какого встретили они с Илейкой на пути в Москву.

— Вот наш атаман, — сказал Кукин, когда Аленка подошла.

Она подала горбуну руку:

— Ай-яй, Федор, как нехорошо. Второй раз и все из-за пенька бьешь. По-иному-то не умеешь?

— Погоди, парень. И верно, где-то я тебя видел.

— Вспоминай.

— Что мы тут стоим. Пойдем в стан — вспомню. А коня освежуйте — на махан пойдет. Жратвы, поди, что и у нас — маловато.

Стан у ватаги находился рядом. Только Аленка подошла к костру, как в стороне, раздалось:

— Ой, доченька! Ты досе портки не сняла?

— Видно судьба моя такая, тетка Настя.

И тут горбун вспомнил, как чуть было не отнял у парня пистолю там, на реке Оке. Обнял Аленку, сказал строго:

— В обмишулке не меня вини — себя. Шелом княжецкой брось. Инако в лесах все пули, все стрелы будут твои. Мне еще ночью доглядчики донесли — встало в деревне войско, воевода в медном шеломе, нашлепки серебряные — видать, князь. А рать вся в черном на головах, шеломы черные же. Молись богу, что утром встретились. Будь ночь — перебили бы друг дружку. Вот оно как.

— Ты прав, атаман, — сказал Кукин. — В казаки мы заверстались, а обычаев не переняли. У казаков не только в войске, а у каждой сотни свое знамя есть. И нам бы пора знамена заиметь.

И тут горбун, как будто вспомнив что-то, подошел к поварихе, шепнул ей на ухо несколько слов. Та ушла. В это время подошел Савва, его горбун узнал сразу. После объятий Савва спросил:

— А прежний атаман где?

— Убит, царство ему небесное. Теперь вот я ватагу веду. Старых почти не осталось. Только вот мы с поварихой да еще с десяток. Остальные новые, в этом году прибрели с разных концов. Илья Иваныч-то где?

— Илья атаман теперь. Кузьмодемьянск взял. Там воюет.

— А мы все еще Разина ждем. А он что-то с Волгой расстаться не может.

— Степан Тимофеич шибко ранен. На Дон лечиться ушел. Теперь нам самим в едино место сбиваться надо.

— Куда же, хотел бы я знать?

— Мы, вот, идем к Темникову. А вы?

— На Олатырь было собрались.

— Пошто на Олатырь? — спросил Кукин. — Олатырь месяц тому взят и острог спален. Вы бы лучше на Мурашкино пошли, на Орзамас. Там, сказывали, князь Юрья Долгорукой лютует.

— Супроть князя у нас руки коротки.

— Тогда идите на Темников, — посоветовал Савва, — Только иной дорогой.

— Верно, — заметил Кукин. — Если вместе, то мы не только сено, солому вокруг сожрем. Тебя как зовут-то?

— Федька Сидоров.

— Договорились, стало быть, ищи нас под Темниковом.

К костру подошла повариха Настя. Она подала атаману два куска пестрядинного полотна. Один был выгнан красной и зеленой нитью, другой красной и синей.

Горбун размотал первый кусок полотна, положил на плаху, оттяпал ровненько топором длинный лоскут, сказал:

— Вдолину буде как раз, а вширь маловато, — и оттяпал еще один такой же лоскут, протянул поварихе, — Скоренько обмечи и сшей. — Потом отрубил два лоскута красно-зеленого цвета, подал Настьке. — И ты шей, а мы пока древка соорудим.

Через час знамена были готовы, приделаны к древкам. Красно-зеленое знамя досталось Аленке, другое Сидоров взял себе.

— Теперь-ча мы друг друга издали узнаем.

Кукин по казацкому обычаю приделал к нижнему концу древка ременную петлю, отдал Настьке.

— Отныне ты будешь знамя носить. Ногу вденешь в петлю и — с богом.

Еще через час Аленкино войско выступило в путь.

Впереди отряда пустили Настьку. Над ней, слегка выгибая древко, трепетало на ветру пестрядинное красно-зеленое знамя.