И опять дорога, и снова страхи, заботы: чем пропитать себя, как прокормить лошадь, и как бы не попасть лихим грабителям в руки. Ночевал Савва, как и в прежнем пути, у священников сельских церквей, осторожно выведывал о Разине. Узнал, что взяв Самару, Стенька остановился около Белого Яра, на Великом утесе, что в Жигулях. За два дневных перехода добрался до горного кряжа, на первой же опушке леса был сдернут с седла. Приземистый мужик, широкоплечий, постриженный под скобку, встал над поверженным на землю попом, спросил:

— Куда торопишься, грива?

— К атаману Степан-Тимофеичу влекомый нуждой великой.

— Какая нужда?

— Токмо самому атаману сказывать велено.

— Кем?

— Атаманом же Илейкой Долгополовым, — соврал Савва.

— Где он?

— На реке Юнге, в черемисских лесах.

— Не слышал я что-то про такого атамана. Он с ватагой?

— Нет. Он грамоту атаманову носит.

Мужий почесал в затылке, вложил два пальца в рот, свистнул. Из леса выскочил безусый парень в грязной рубахе, в лаптях. Через плечо веревка, на ней болтается сабля в старых ножнах.

— Проводи попа к есаулу. Смотри, чтоб не убег.

Парень забросил саблю за спину, ловко вскочил в седло:

— Топай впереди.

Шагая по грязной избитой дороге, Савва размышлял: об Илейке он соврал больно кстати. Так скорее можно будет узнать где он сейчас, да и веры Савве будет больше. Надо все время держаться одной черты — он несет от Илейки к Разину важную весть.

А сказать Савве есть о чем.

Есаул выслушал Савву, недовольно изрек:

— Батько хворый. Жди.

Савва хотел было попросить, чтобы ему вернули мерина, но есаул махнул рукой и его вытолкали за дверь. Провожатого и след простыл. Четыре дня Савва слонялся по стану, никому до него не было дела. Пытался узнавать про Илюшку, но ничего толкового не узнал. Одни помнили Илейку Попова, другие сказывали про Иванова, третьи про Пономарева. Долгополова не знал никто. Наконец наткнулся Савва на нового, только что пришедшего с Ветлуги казака. Тот сказал, что про такого человека он слышал в Кузьмодемьянске, и сидит тот Илюшка в тюрьме.

— Может, не Долгополов, а какой иной Илюшка? — усомнился Савва. — Я тут слышал про Иванова, Пономарева, Попова.

— У нашего брата ныне, — сказал казак, — имен и прозвищ, как не собаке блох. Это один и тот же. Знаю я его хорошо. Грамоты от батьки вместе получали.

Весть эта пришла к Савве в самое нужное время. В тот же день его нашел подьячий Янка Ефремов и поволок к атаману.

На утесе было ветрено. Лазарко перевел Савву через овраг, втолкнул в шатер. Степан лежал вниз животом на тулупе с густой белой шерстью. Под локтями атласная грязноватая подушка, кулаки подпирают скулы. Оглядев попа с ног до головы, Разин сказал:

— Ложись рядом. В ногах правды нет. — И откинул полу тулупа. — Да не топчись ты, падай, давай. Разговор длинный будет.

Савва, кряхтя, осторожно прилег рядом, искоса глянул на Разина. Человек как человек — ничего особенного. Густая шапка темных волос, чуть кучерявых. Челка падает. на лоб почти до бровей, перевязана тонким сыромятным ремешком. Глаза ввалились глубоко, усталые.

Нос малость с горбинкой, лицо в морщинах, смуглое. Усы н бородка разномастные. Савва лежит на уровне лица атамана и хорошо видит: волосы в бороде рыжие, черные и седые, вперемешку.

— Долго шел ко мне?

— В пути неделю, здесь торчал четыре дни.

— Илейку давно видел?

— Да как тебе сказать? Давненько.

— Чего медлил? — Разин повернул голову к Савве, широко открыл глаза. — Задержан был?

— Позволь говорить по порядку, атаман?

— Только не ври. Мне сейчас одна правда… Если что — голову снесу. Сказывай.

— Илейку встретил я в Москве, когда он к Усу под Тулу хаживал. Пробивался он тогда к Никону, но не пробился.

— Об этом я знаю.

— Позднее пробился я. Но Никон мне не поверил, и о твоем деле говорить не стал.

— Ну-ну!

— Потом его сослали к Ферапонту на Белозеро. Илейка пошел туда. На обратном пути был схвачен и посажен в крепь. В Кузьмодемьянске.

— Дальше.

— Из узилища мне передал — велел итти к тебе и сказать: Никон твоему делу радеет, но не верит в него.

— Зачем же радеет, коль не верит?

— Не знаю. Этого Илейка не передал.

— Еще что?

— Все, атаман.

Разин долго молчал, потом спросил:

— А ты моему делу веришь?

— Не верил, сюда не пришел бы.

— Сейчас куда пойдешь?

— Хотел бы тут остаться. Возьмешь?

— Попы мне без надобности. Церквей, как видишь, у меня нету. Ты привык владеть крестом, а мои казачки благословляют все больше дубиной.

— Зачем же ищешь путей к патриарху? В его руках крест, а не дубье.

— Не попы на подвиг великий благословляют — патреярхи.

— Но патриарх без попов, атаман, все одно, что ты без казаков.

— Ладно. Вот вы оба с патреярхом — из одного сукна портянки. В суть его мысленно проникни — почему он со мной итти не хочет? Угадаем, может быть, а?

— Чтобы угадать, Никона надо знать. Он человек зело жесток и тщеславен.

— И зело умен, говорят.

— Инако как бы он выбился в патриархи. Но знай, атаман, — жестокость в человеке родит трусость, а трусость, возрастяся, родит еще большую жестокость. Никон напугался тебя.

— Но сказано было — верит. Когда человек верит, ему ничего не страшно!

— Сказано было радеет. А почему? Он тебе этим словом имя свое отдает. Чтобы ты на Москву идучи со своим стягом и его стяг поднял. И коли дело твое высветится, он из ссылки немедля же в Москву прискачет. А коли нет…

— Про стяг это ты хорошо сказал. Следоват об этом подумать.

— Подумай. А я тебе помогу.

— Мудро. Завтра на совете ты моим атаманам-молотцам скажи. Что я, мол, Никона знаю, и он делу нашему радеет.

— А потом?

— Будет видно. Сам-то ты чего можешь, чего хочешь?

— Дней десять тому встретил я коло Ядрина казачишку твоего именем Васька Золотые кудри.

— Знаю. Сидора Рыжика сынок. Послал я его к Танбову с прелестной грамотой…

— Видел я эту грамоту. Писана яко курица лапой. Не разбери-поймешь.

— Ты, поп, полегче, — беззлобно, со смешком сказал Разин. — Эту грамоту я сам писал.

— Тебе, атаман, сабля привычнее. Грамоты поручи попам писать. Меня посади. Мой письменный устав зело лепен.

— Добро. А про Илюшку забыл?

— Он в грамоте не велик искусник.

— Я не о том. Из тюрьмы его следовало бы вынуть.

— Был бы рад… но хил я и слаб.

— Это я и сам вижу. Мы сделаем так: тут меня мурза Кильдибяков ждет. Посылаю я его к цивильской чуваше, мордве и черемисе. Поедешь с ним. Напишем ему память, ты в пути ее будешь множить, во все концы рассылать, всем говорить, что патреярх с нами. Коло Кузь-мы-города, я слышал, ватага есть — останешься с нею и передашь мой указ — Илюшку из узилища вырвать.

А потом бог подскажет, что делать. А сейчас иди. Завтра на совет тебя позову.

Савва встал, вышел из шатра, остановился, вспомнил:

— Был у меня, атаман, справный конь. Казаки твои отняли. Ты бы сказал им.

— Скажу.

На ночлег Савву привели в просторную землянку, накормили, указали место, где спать. Но сон к Савве не шел. Он вспоминал разговор с атаманом, и раскаяние терзало его. Зачем он солгал про Илейку и про слова Никона? Стало понятно, что Разину-очень-важно содействие патриарха, а он, Савва, с легкостью неимоверной сбил атамана своими домыслами. Может, Никон сказал Илейке совсем другое. Вдруг завтра появится в стане Илейка, обман обнаружится, и не сносить Савве головы. Да не это страшно. Ложь его может принести большой вред святому делу. Но лгал ли Савва? Разве не то же говорил Никон Аленке, разве мог патриарх встать супротив бояр, если имел многие тысячи крепостных, сам терзал и мучил их не хуже любого боярина?

Поняв, что ему в эту ночь не заснуть, Савва вышел на воздух. Стан раскинулся на несколько верст вдоль берега Волги. Избы, сараи, бани и овины опустевших деревень, землянки и просто веточные шалаши набиты народом. Горят костры, ползет по остывающей земле дым, всюду шум, гвалт, свист. Где-то на берегу поднимается ввысь песня, задорная, казацкая:

Савва остановился, прослушал песню, покачал головой. Поют, ну, прямо про него. Истинно сказано — либо к богу он идет, либо к диаволу. И уж коль сатана обрушит — ему, Савве, несдобровать. Теперь об этом думать поздно. Савва махнул рукой и возвратился к сараю, из дверей которого, когда он шел сюда, густо тянуло запахом винного перегара.

Сарай ветхий, покачивается от криков, песен, плясок. Столов нет, пьют по углам прямо на земле. Посредине горит небольшой костришко, крыши над сараем почти нету — доски истопили в этом огне. Люди кричали, спорили до хрипоты, матюгались, иных упившихся подхватывали под руки, выводили на траву. В сарае, к удивлению Саввы, было много баб. Старые и молодые, в чистых душегреях, в потрепанных шушунах, простоволосые и в платках, они повизгивали у мужиков на коленях, ходили от одной мужичьей стайки к другой, приплясывая. В конце сарая, у телеги без оглобель, хлопотал расторопный мужик, по виду купчишко — торговал вином, брагой и водкой. На телеге гора разного добра: зипуны, платки, однорядки, серебряные сосуды, куски сукна — плата за питие.

Казаки подходили к телеге, бросали у кого что есть, забирали в обмен бутыль водки либо кувшин вина, отходили. Морщась выпивали зелье, сплевывали, быстро закусывали чем попало или занюхивали рукавом кафтана.

Савва сначала усомнился — удобно ли в поповском сане, но разглядел в полумраке двух монахов, веселых и шумных.

Один кричал, размахивая руками:

— Придите ко мне все пропойцы и похмельники, и аз упокою вы! Возрадуйтесь питием и возликуйте!

Другой приподнялся на ступицу колеса тележного и густым басом затянул:

— Во-онме-е, убо-огия! Песни безумия воспойте, словеса нелепые воскликните! — И сразу же запел:

Савва запустил руку за пазуху, вытянул серебряный рубль, шагнул к телеге…

На рассвете хмельной и довольный Савва забрел в какую-то землянку, протиснулся между спящими и захрапел. Проснулся в полдень, в голове гудело. Землянка опустела, только в углу, у оконца, сидел не то портной, не то богомаз в рясе, в монашеской скуфейке. Он лязгал ножницами, что-то кроил из цветных суконных лоскутков. На столике в горшках торчали кисти, пахло краской и самогоном. Савва, надеясь опохмелиться, подошел ближе и увидел, что монашек одевает большую, в аршин величиной, куклу.

Лик куклы был уже расписан, на голову мастер приклеивал черные волосы, под носом висели черные усы, под губами длинная борода. На столике по порядку были разложены: черный клобук с белым крестом, золотистая фелонь, епитрахиль, омофор, палица и скрижали. Все это сделано было искусно, расшито золотыми нитями. Савва сразу догадался: кукла эта — патриарх Никон. Увидев Савву, монашек засуетился, прикрыл рясой кукольное одеяние.

— Иди, отче, с богом, иди. Глядеть сие не велено, — Монах взял Савву за плечи, начал толкать к выходу из землянки.

— Убери руки, инок, — строго сказал Савва. — Я и сам выйду. Токмо у патриарха клобук белый, а ты изладил митрополичьий. И фелони патриархи не носят.

— Разве?

— Истинно. Патриархи носят саккосы.

— Поведай Аз грешный патриарха не видел ни разу.

— Саккос, монаше, суть стихарь, токмо из бархата и тяжелого шелка сшитый, драгоценностями усыпан естмь.

— Спасибо, отче, — монашек смущенно топтался у выхода.

Савва весело подмигнул ему, вышел. Про себя подумал — это вместо вчерашнего стяга.

Лазарко разыскал Савву после обеда. В ту же землянку втащил два больших узла, сказал:

— Велено тебе итти на совет. Переоденься, — и развернул один узел. В узле носильная ряса из сиреневого, тяжелого шелка с зелеными кантами. Обшлага у рукавов из бархата синего, по воротнику низана мелким жемчугом. Под рясой куколь из атласа коричневый, такой носят архиреи и протопопы. И сапоги малоношеные, сафьяновы.

— Откуда это?

— Думаю, из Астрахани, — смущенно ответил Лазарко. — В обозе еле разыскал.

Савва все понял. Быстро скинул свою ветхую рясу, скинул с головы ермолку старую, переоделся. Кивнул на другой узел, спросил:

— Там патриарх?

— Батько сказал, что тебе все ведомо, — еще смущеннее ответил Лазарко и повел Савву по тропинке в гору. Около дубовой рощи Савва увидел не то сарай, не то избу, а вернее — сруб из закопченных бревен. Видимо сюда переволокли два или три овина и из них собрали строение, покрыли хвойными лапами. Внутри по стенам чадили четыре факела, посреди помещения, прямо на земляном полу, были расставлены лавки, столы, стулья. В углу стояла русская печь, не беленая, вымазанная глиной. Совет, видимо, шел с утра, лица у атаманов и есаулов были утомленные, давно не мытые. Разин сидел посредине на резном кресле, перед ним столик на гнутых ножках, свеча в серебряном подсвечнике. Увидев Савву, Разин поднялся, сказал:

— Вот вам, господа есаулы и господа атаманы, посланник от патреярха Никона. Говори, святой отец.

Савва трижды крупно перекрестился, про себя прошептал: «Прости мя, господи, за ложь святую, за ложь во спасение». Поклонился на четыре стороны:

— Принес я вольнолюбивому атаману Степану Тимофеичу, и вам, господа есаулы и господа атаманы, благословение господне от патриарха всея Руси Никона. Велено сказать мне вам, что великий пастырь господен ныне заточен в святого Ферапонта — обитель. Занедужил он там и в дальний путь итти немощен. И сказал владыко, что святому вашему делу он радеет и указует вам перстом своим владычным путь к победе. И дабы знали вы, что он душой и телом с вами, велел патриарх передать вам парсуну с лица своего, яко спаситель наш Исус Христос передал во время оно нерукотворный образ свой ученикам и последователям его. Примите, Христа ради, — развернул куклу и поднес к Разину.

Степан Тимофеевич бережно принял куклу, Лазарко догадался — придвинул стул. Прислонив изображение патриарха к спинке стула, Разин опустился на одно колено, приложился губами к зеленому бархату саккоса. Все шумно встали, сдернули шапки, перекрестились.

На совете атаманов договорились: первое войско берет Синбирск, потом Казань. Второе войско от Усолья идет на Саранск (путь самый краткий) после взятья Синбирска. Туда же пойдет первое войско. Третьему войску — Танбов. Эту армию, пока еще существовавшую в виде ватаг, разбросанных в треугольнике Кузьмодемьянск — Темников — Саранск, Разин решил составить из трех частей. Первую: татарскую, чувашскую и черемисскую — отдать под руку атаману Кильдибякову, вторую. Мишке Харитонову, третью Ваське Федорову. В большие атаманы войска он прочил своего брата Фрола.

Напутствуя Ваську и Мишку, атаман сказал:

— Синбирск и Казань — это наша забота и богова. Без них и перезимовать можно. Но Саранск нам требовается скоро. Через него все путя идуть. Из персов на Москву, из Москвы в Астрахань, в Казань и в тот же Синбирск. Нам за сей вузел треба держаться зубами, тогда мы все путя Москве перекроем. Твоя забота, мурза, — поднять весь Цивильский уезд, всю татару, чувашю и черемису. После Синбирска я поверну на Саранск, тебе отдаю Казань. Станешь там ханом. Бери с собой отца Савву и с богом.

На другой день по легкому инею Ахпердя о Саввой выехали в сторону Цывильска. Атаманы Васька и Мишка направились к саранской черте. Первое войско двинулось на Синбирск.