Натерпелись братья в дороге, страшно вспомнить. Особенно тяжела была дорога до Мурома — шли без денег, без еды, без ночлегов. Спали в лесу: в деревнях прохожих инородцев пускать в дома боялись, попросить кусок хлеба именем Христа они не умели, да и кто подаст в нищих, полузаброшенных селениях? Питались ягодами, грибами, кореньями. Под Муромом, на Оке, сделали плот, по течению добрались до Нижнего Новгорода. От Нижнего по Волге опять же по течению приплыли домой.

Деревня встретила их тишиной. Почти все мужчины угнаны в Кузьмодемьянск, в заложники взяты, кроме Гришки, еще два десятника.

Наутро в кюс-ото собрались старики и женщины, дети — все, кто остался в деревне. Мирон и Левка начали читать грамоту. Мирон читал по-русски, Левка переводил.

— «От главы оружейного приказа Богдана Матвеевича Хитрово кузьмодемьянскому воеводе Ивану Михайлову Побединскому с товарищи. Пришли ко мне сотник Миронко Мумарин со братом и жалобились они на тебя, воевода, говорили про великие утеснения. Яз хочу напомнить тебе, воевода, указ Государя Великого, кой гласит: «Воеводам, будучи в уезде, к татарам, чювашам, к черемисам и всяким иноземцам держати ласку и привет, а для своей корысти ничем не жесточити. Насильства, продажи и убытков не чинить, посулов, поминков ни у ково, ни от чего не брать, чтобы оне, те инородцы, в уезде вашем измены не завели и никакого дурна не учинили». От себя я скажу тебе, воевода, что за поруху сего указа Государь велел строго спрашивать, а тебе самому надобно знать, что ныне времена настали беспокойные. Указываю тебе деревню Мумары не трогать, государевой милостью черемисских людей обнадеживать. Писано в Москве».

Гулом одобрения встретили мумарцы письмо боярина. Вперед вышел самый старый — десятник Яшкелда. Он сказал:

— Много лет я прожил на свете и не слышал, чтобы где-нибудь черемисам такую грамоту давали. Это великие слова, и завтра ты, Мирон, вези грамоту воеводе. Пусть он знает, что царь ему велел.

— Пусть кто-нибудь другой, — сказал Мирон, — я однако устал сильно, да и хлеб у меня не молочен.

— О хлебе не думай. Мы всем миром его обмолотим, крышу над твоим домом перекроем, огород твой уберем — за такую бумагу век благодарить будем.

— Ты наш глава, сотник, — сказал молодой десятник Толубейко. — Никто, кроме тебя, эту бумагу не повезет. Скоро время придет: много шкурок тебе подарим. Иди, отдыхай — мы твой хлеб молотить начнем.

Мирон качнул согласно головой и отпустил людей. Он любил оставаться в священной роще один — здесь хорошо думать. Шумят листвой вековые березы и дубы, качаются на ветру мутовки елей, теплый ветерок бабьего лета навевает воспоминания…

…Давно ли его отец — Федор Мумарин — был безземельным бобылем села Троицкого, жил в низком закопченном кудо, нанимался во всякие работы к богатым мужикам, к монахам, а то и к кузьмодемьянским горожанам. В детстве случалось голодать неделями, особенно тяжело было зимой. Потом отец принял русскую веру, Миронке тогда было тринадцать лет. Крестились в сельской церкви. Поп поглядел на широкоплечего подростка и оставил его при церкви служкой. Парнишка был старателен: пилил-колол дрова, топил печи, подметал двор, а во время церковной службы раздувал кадило, пономарил.

У попа Миронко выучился читать и писать, бойко говорил по-русски. Быть бы ему пономарем, но деревня позвала домой. Пришел государевый наряд: с каждых трех дворов послать одного человека на дальнюю ратную службу. Жребий пал на Миронка. В походы ходил и воевал Мумарин три года. Возвратился домой живым и невредимым. Отец болел, братья подросли, Мирон стал старшим в доме. И тут как раз деревне понадобился сотник. Старый сотник Яндушко умер, нового выбирали долго. Раньше на место главы ста дворов ставили мужика побогаче, и чтоб борода была больше. Теперь сотнику в волость ходить надо, грамоту знать надо, по-русски уметь говорить. И вышло, что окромя Миронка ставить в сотники некого.

И жить мужикам стало легче. Раньше как было: сдают мумарцы воск, мед, шкуры — ставит сотник зарубки на палке. Полгода проходит — снова сборщики приехали. А палку с зарубками сотник либо потерял, либо перепутал. Ведь на мед, на воск, на шкурки — разные палки. Да и что палками сборщикам докажешь? Приходится платить ясак второй раз. Да и кто знает, каки в волость приказы пришли — сборщики берут когда хотят, что хотят. При Миронке порядок пошел. Все, кто уплатил ясак, в бумагу вписаны, сборщики знак в бумаге ставят — второй раз уж не придут. С волостными писарями Мирон разговаривает смело, новые указы, наказы и приказы сам читает. Все знают — сотник правду любит, смел и честен. И всем миром построили Мирону избу, братьев десятниками выбрали. Ну а теперь, когда сходили Мумарины в Москву, тут уж совсем первыми людьми стали.

На следующее утро Миронко поехал в Кузьмодемьянск. Оседлал коня, завернул грамоту в платок, положил в котомку. День хоть и осенний, но выдался погожим. Грязь на дорогах подсохла, лес нарядный, багряный, солнце светит. Едет Мирон по лесной дороге, песню поет. Про что эта песня? Про то, что был Миронко бобыль, а теперь едет к воеводе с письмом от русского царя. И сказано в письме, чтобы черемис не обижать, землю не отбирать, ясак брать честно.

Потом другая песня пошла. Идет Мирону двадцать пятое лето, а любимой все нет у него. А почему нету? Не выросла, наверно, такая девка, к какой бы сразу сердце прикипело. В деревне девок много, но все не пара молодому сотнику. Робки, глуповаты, в саже от котлов измазаны. Разве таких девок он видел в Троицком селе, в городах, где воевал? Ладно, время есть еще, подождем, — пел Миронко. Так вот с песней подъехал к Кузьмодемьянску. Подъехал и удивился. Две деревянные башни головных ворот были нарушены. Теперь возведены из камня, с черными дырами — бойницами, с тесовыми шатрами. Старые ворота сброшены, вместо них плотники рубят дубовые. Тешут брусья толстенные, доски в ладонь толщиной. Одно полотно ворот уже навешено на кованые железные петли, обито железными полосами. Другое почти готово. Около стен народу великое множество, будто в лесу на муравейной куче: копошатся бабы, снуют по склону, копают крепостной ров, носят землю на валы. Мужики чинят стены, ставят на них новые обламы — брустверы, просекают в них бойницы. Поглядел Миронко налево — испугался совсем: в посаде раскатывают чью-то избу, бревна носят на стены. С коня пришлось сойти, вести его в поводу. В воротах четверо стрельцов. Один беззлобно спросил:

— Ты куда, немаканный?

— Язык прикуси! — крикнул в ответ Миронко и вытянул из-под рубахи медный крестик. — Я сотник, еду к воеводе, грамоту из Москвы несу.

— Неси, коли найдешь. Он не Хрипунов, дома не сидит. И другим не дает.

— Так давит на грацких людев — стон округ стоит, — добавил низкорослый стрелец, уступая Мирону дорогу…

Миронко пошел вдоль крепостной стены. Казалось, весь город вышел на стройку. Стены крепости преображались, но улицы были похожи на место, где только что прошла конница хана Батыя. То тут, то там виднелись разрушенные дома, пепелища, где бродили грязные, оборванные женщины и дети, рылись в мусоре и золе, выискивая съестное. Сырой осенний ветер метал по улицам настенный мох, тучи золы и пыли. В одном месте, где стена уже была устроена, Мирон увидел женщину с грудным ребенком. Она сидела под куском рогожи, натянутым меж стеной и вбитым в землю колом. Ребенок не плакал, он тихо скулил, будто щенок, тыкался губами в отвислый сосок груди. Женщина безучастно глядела на бегущие темные тучи и молчала. Мирон остановился около нее, но она словно не заметила его. Он понял, что женщина голодна: впалые щеки ее посерели, губы окинулись синевой. Он торопливо вынул из котомки караваец хлеба, разломил его, подал.

— Испить бы… — прошептала она и взяла хлеб. Мирон бросил повод коня, схватил на пепелище пустое ведро, кинулся к колодцу. Она жадно, крупными глотками выпила полный ковш, начала есть хлеб.

— Голод в городе али как? — спросил Мирон, когда женщина съела краюху. Она покачала головой, ответила:

— Новый воевода дом наш порушил, а я вот мужа жду.

— Где муж?

— В казаки убег. Говорят, к Стеньке Разину. У всех беглых воевода домы разметал, бревна на крепость вынес, а развалины пожег.

— Дальше-то как жить думаешь?

— С грудным дитем, больная, куда я пойду. Умирать будем.

Мирону от чужой беды больнее, чем от своей. Особенно он жалел детей. Женщина, как будто угадав его мысли, простонала:

— Сына жалко. Только на свет появился.

— На коне ездить можешь? — спросил Мирон, подумав что-то.

— Езживала. Мой-то ямщиком был…

— Садись в седло, беги в мою деревню. Тут недалеко. Мумары называется.

— Где это?

— Село Троицкое знаешь? От него пять верст. Там найдешь Левку — брата. Пусть тебя приютит, а сам ко мне едет. Не мешкая.

В воротах, на выезде, стрелец глянул на женщину:

— На погост везешь, сотник?

— Жену разыскал, домой посылаю, — соврал Мирон и проводил всадницу за ворота. — Поводья зря не тяни— конь сам дорогу домой знает.

Возвратившись в крепость, начал искать воеводу. И раскаялся сотник, что не дал дьяку взятки — воевода как в воду канул.

…Но вот радость — за стеной услышал он черемисский говор, по голосам узнал своих односельчан. Быстро пролез в пролом в стене. Черемисы копали ров. Миронко не утерпел, прочитал мужикам грамоту из Москвы.

— Царевым именем нас согнал сюда воевода! — закричали люди. — Мучат нас тут, голодом морят, бьют. А царь совсем другое пишет.

— Знай, Миронко, — твоего брата Гришку чуть батогами не забили до смерти, в тюрьме сейчас больной лежит. Вот какой шайтан Побединский.

— Домой, мужики, пора! У меня овес не скошен, хлеб молотить надо!

— Домо-ой!

На шум стали сбегаться плотники со стен, с мостов, и скоро около Мирона собралась большая толпа. Пришлось прочитать грамоту еще раз — и по-русски, и по-черемисски.

Мирон объяснил, что во всем виноват новый воевода, при Хрипунове совсем другие порядки были, потому как он царского указу держался. В тюрьму сажал только пьяниц, батогами людей били редко. Если на работу мужиков звали, то кормили и деньги платили. А этот сколько людей загубил, сколько домов изломал и сжег, сколько детей осиротил по своей злобе.

— Домо-ой уходим, домой! — орала толпа. Все ринулись на крепостной вал. Но вдруг крики стихли, людская волна откатилась вниз, на дно рва. На валу появился воевода.

Он стоял широко расставив ноги, правую руку держал на эфесе сабли. Левую опустил вниз, указал на Мирона.

— Сотник, поднимись! Мне донесли, што у тебя грамота царская. Где она?

Мирон встал против воеводы смело, вынул из-за пазухи кафтана грамоту. Побединский вырвал ее у Мирона, начал медленно читать. Толпа молча ждала. Было тихо.

Воевода читал долго. Наконец, он сложил лист вчетверо, поднял над головой:

— Вас тут обманули, мужики! Сия грамота не от царя, а от боярина Хитрово. Он нам не указ, он голова оружейной палаты, а мы ходим под казанским приказом. Тот боярин Хитрово напоминает нам царский указ об инородцах. Знайте, люди, указ тот был подписан двадцать пять лет тому, а ныне, после него, было много иных указов. Но царско слово — есть царско слово, когда бы оно ни сказано, и я это слово не нарушил. Тут, — воевода ткнул пальцем в бумагу, — сказано: «Инородцев для своей корысти ничем не жесточити». Но кто скажет, что корысти для я взял хоть одну полушку? Идите, глядите: и воеводская казна пуста, и моя осо-бинная не богаче. Вот она! — Воевода вытянул из кармана кошелек, растянул горло и тряхнул. На землю высыпались два рублевика и пяток гривен. — Далее сказано: «Посулов, поминков ни у ково, ни от чево не имать». Ежли я от кого, окромя налогов, податей, чего взял для себя, пусть бросит в меня каменьями — не обижусь. В конце указа государь наш сказал: «Инородцев от воровства унимать, чтобы оне в уезде вашем измены не завели, никакого дурна не чинили». Сие также мною сполнялось и будет сполняться. Я жестоко наказал всех, кто ушел к ворам, еще жесточе буду карать за измену. А не вы ли только что кричали: «Домой»? Это ли не измена, когда не седни-завтра на город придет воровская рать? Это ли не дурно, когда вот этот человек пришел прельщать вас и возмущать?! И вы собрались супротив меня, супротив царя? Знай, сотник, бумажке сей — грош цена!

Воевода развел руки, бумага треснула, и два рваных листа, кружась, полетели на землю.

У Мирона потемнело в глазах, кровь горячей волной хлынула в лицо. Он раскинул руки в сторону, присел и с разбега ударил воеводу головой в подбородок. Воевода охнул, упал на сырую глину. Прежде чем стрельцы набросились на Мирона, он успел поднять с земли разорванную грамоту и сунуть за пазуху. Его скрутили веревками, поставили перед Побединским. У воеводы из правого уголка рта на бороду текла темная струйка крови. Вытирая ее ребром ладони, воевода бросил:

— В батоги! Потом в цепи!