Богдан Матвеевич только что отужинал. Ныне он хотел пораньше лечь в постель, чтобы встать на рассвете и угадать на заутреню вместе с государем. Но не успел он раздеться — в опочивальню зашел Корнил.

— Что у тебя там? — спросил недовольно Хитрово.

— Начали мы было сечь казачишку, ну и…

— Ну?!

— А у него титьки.

— Как это, титьки?!

— Это не казак, а девка. Далее пороть, ай нет?

— Подумаешь, диво! — еще более недовольно сказал боярин. — По нынешним временам не только девок в портках, но и мужиков в сарафанах ловят десятками. От господ бегут, от царя прячутся. Вызнай, почему она штаны надела?

— А пороть-то надо ли? Она без памяти лежит.

— Обожди — успеем. Может, ей не двадцать розг следует, а все двести.

Не успел Корнил уйти — снова в дверь стучат. Ввалился в опочиваленку Яков Хитрово. Богдан любил племянника, спросил обрадованно:

— Сызнова в Москве?

— Я же как-никак думный воевода. В приказ разрядный вызван. Прости, что на ночь глядя потревожил тебя. Дело спешное.

— Успеешь — скажешь. Не горит, чай. Давай обнимемся.

Яков скинул кафтан, сел за стол, открыл полуштоф с романеей. Выпили по стаканчику.

— Помнишь, в минулый раз взял ты во двор попа и казачишку. Живы они?

— Живы. Только что казачишку выпороть хотел, да раздумал.

— Что так!

— Портки спустили, глянули, а это девка!

— Ого! Стало быть, недаром я к тебе спешил. Сердце чуяло.

— Говори.

— Был я в тайном приказе. Знаешь сам — там родич наш сидит, стольник Санка Хитрово.

— Ляксандр Севостьяныч. Знаю.

— Сказал тот Санка по секрету — в приказ только что донесли: были у Никона в монастыре со твоего двора поп Савва и молодой казак. И оставался тот казак у Никона в келье ночью долго, о чем говорили они, неведомо. Но если один, ночью и тайно, да к тому же не казак он, а девка. Тут дело не чисто.

— Кто донес?

— Есть в монастыре наш человек, заслан тайно.

— Что делать будем? Если государь узнает…

— Обещал Санка донос тот пока прикрыть, а нам велел все до тонкости выведать.

— С кого почнем? С попа али с девки?

— Зови попа.

Привели Савву. Боярин мрачно спросил:

— Говори как на духу — что утаил?!

Савва бухнулся боярину в ноги.

— Зачем девку казаком одел? Зачем к Никону в келью тайно посылал?

— В одном виноват, государь мой, что с собой взял. А к Никону не посылал. Ее силой утащили — стрельцов спроси. А портки она еще до меня надела.

И Савва рассказал боярину все без утайки.

— Мы ни одному твоему слову не верим, — сказал Яков. — Однако добра тебе хотим. Ежели государь узнает — попадете вы с девкой под «Слово и дело», а тебе, я чаю, ведомо, что это такое?

— Как перед богом — более ничего не знаю.

— Не крепись, старый. На дыбу в тайном приказе повесят — вспомнишь. Сколь не вертись, а у Никона девка тайно была.

— Я хоть на дыбе, хоть на Страшном суде перед господом богом скажу — Никон враг мне.

— А девка тебе что-нибудь сказывала?

— Не сказывала. Однако в Москву она ради встречи с Никоном пришла. Будто он родня ей. Но замыслов супротив государя у нее нет, она же молода совсем.

— Ну это мы узнаем, — сурово промолвил Богдан. — Завтра под розгами разговорчива будет.

— С нею надо добром, боярин. Под розгами не скажет. Озлобится только. Я ее знаю.

Когда Савву увели, Богдан сказал:

— Поп хитрит. От розг девку уводит. Надо пороть.

— Истину узнать надобно, — сказал Яков. — И без лишних ушей.

— Как?

— Вестимо не на конюшне. Все, что скажет, только для нас двоих.

Послали за Корнилом.

— Розги, что для девки припасены, мокры?

— Так в кади и стоят, — ответил приказчик.

— Скамью и розги принеси в сени. Пошли туда девку. И чтобы ни одна живая душа… Мы сами.

Через полчаса в верхних сенях поставили скамью, привели Аленку. Корнил, уходя, закрыл двери наглухо. Бояре думали — встанет перед ними девка испуганная, дрожащая, будет голосить. Но на них глядела, насупив брови, высокая, красивая женщина, и страха в глазах ее не было.

Яков — выдернул из кади розгу, попробовал на гибкость, со свистом рассек воздух. Спросил:

— Боишься?

— Чего боялась — минуло. Теперь все равно, — девушка провела ладонью по потному лбу, отвернулась.

— Говорить будешь?

— О чем?

— Пошто к Никону ходила?

— Это тайна не ваша — моя. Говорить не стану.

— А мы сечь будем, — сердито заметил Богдан.

— Секите. Вам, я думаю, не привыкать.

— Раздевайся, коли так, — Яков усмехнулся.

Девка спокойно, будто перед ней никого не было, начала снимать портки.

— Рубашку тоже.

Пожав плечами девка стала стягивать рубашку. Обнажившись, сложила крестом руки на груди, замерла в ожидании.

— Ложись.

Шагнула к скамейке, легла на живот. Яков взял шнурок, хотел связать руки под скамейкой, но девка оттолкнула локтем.

— Не надо. Бежать все одно некуда.

Яков глянул на Богдана, тот мотнул головой. Лоза жжикнула, поперек ягодиц пролегла багряная полоса. Девка дрогнула, но не издала ни звука, только расслабилась, ухватила руками ножки скамьи. Яков ударил второй раз сильнее. Лоза сломалась, отбросил ее, выхватил из кади свежую.

— Может, будешь говорить? А то всю шкуру испорчу.

Девка молчала. Богдан снова боднул головой воздух, снова засвистела лоза, теперь багряный след лег поперек спины. Девка скрипнула зубами, но не произнесла ни слова. Только справа на белой шее вспухла синеватая жилка и забилась часто-часто.

— Секи сильней, чего ты тянешь! — крикнул Богдан. — Чаще секи!

Яков ударил трижды подряд, трижды дернулось тело девушки, но ни звука.

— Не могу больше! — Яков отбросил лозу. — Секи сам. Ты видишь — она молчит.

Богдан поднялся, подскочил к скамейке, выбрал лозу покрупнее, замахнулся, хотел ударить, но девка вдруг подняла голову и ожгла боярина таким ненавидящим взглядом, какого Богдан Хитрово не видывал ни разу в жизни. Рука опустилась, лоза упала на пол.

— Одевайся, подлая. Завтра отдам палачу в застенок. Там заговоришь. — И вышел из сеней.

В горнице Богдан расстегнул ворот рубахи, сказал Якову:

— Человек сей необычен есть. С ней надо по-иному.

— И я так мыслю. Тут нужна ласка. От себя ее не отпускай. Будь с нею милостлив. И про наряды не забудь. Любая жонка за благолепные одежды мать родну отдаст. Уж я это знаю.

— Куда ее теперь?

— Сказано — оставь при себе. Человек ты вдовый. Такие вельми чудные телеса не сечь надобно, а обнимать.

— Не греховодничай, Яшка. И оставь меня одного. Хлестнула она меня взглядом больнее, чем лозой.

Ключницу Агафью подняли среди ночи, велели идти к боярину. Причесав кое-как волосы, Агафья надела чепчик, накинула душегрею и, бранясь тихо, про себя, пошла в боярские покои. Богдан Матвеевич сидел за столом, щипцами снимал нагар со свечи.

— Што кряхтишь, старая. Сон прервал?

— Какой в мою пору сон? Всю ночь кости ныли.

— Иди к Корнилу — там гостья есть. Баню истопи— заодно и свои кости погреешь. Переодень девку в чистое, приведи ко мне. Да языком много не молоти, мне еще и выспаться надо.

— Гостьюшка-то отколь, Богдан Матвеич?

— Дело не твое. Одной тебе дом мой вести тяжко— помощницей будет.

«Задал ты мне, боярин, загадку, — думала Агафья, выбирая одежду для гостьи. — Уж не сменушку ли мне готовишь? А может, под старость лет греховодничать задумал? Не похоже вроде бы. Дворовых девок вон сколько, моложе был и то вдовство свое в чести держал. Если девку мне под руку даешь — с какой это стати я ее, как княжну, мыть-то стану? Ну да ладно, поглядим».

В избе Корнила, склонив голову на грудь, сидел парень. Вслед за Агафей вошел управляющий.

— Где тут гостьюшка наша? — пропела ласково ключница. Корнил кивнул головой на парня.

— Так это же…

— Веди-веди. Смоешь грязь — девкой станет. — И, склонившись, на ухо зашептал — Поласковее с ней будь. Кто знает, что у боярина на уме?

Агафья подошла к Аленке, взяла ее за локоть. Безучастно, ни на кого не глядя, Аленка поднялась и пошла вслед за ключницей. В предбаннике так же отрешенно, не торопясь, разделась, стараясь не показывать ключнице спину. Агафья оглядела ее стройное, чуть смугловатое тело, поднесла лампадку к лицу, глянула в крупные, красивые глаза, подумала: «Теперь знаю, что у боярина на уме».

В мойной половине девка вроде бы оттаяла. Когда Агафья начала наливать в шайку воды, она сказала:

— Не надо, я сам… Сама вымоюсь.

— Силой привезли, аль как? Вроде бы не в себе ты, девка.

Та промолчала. Мылась она неумело, выливала воду на голову, а терла мочалкой плечи. Замирала и долго сидела неподвижно. Агафья прикоснулась к ее телу, погладила. Сказала тихо:

— Ты меня не бойся. Ключница я, дом боярский веду. А ты, сказано, помогать мне будешь. Сам Богдан Матвеич сказал. Я всему научу тебя.

— А я у Саввы жила. Где он теперь?

— Говорят, в клеть заперт. А портки-то пошто надела?

Девка снова не ответила.

— Не хочешь — не говори. Полезай на полок, я тя веничком похлещу…

От того мига, на конюшенной скамье, до той минуты, когда Агафья привела ее в светелку, прошло несколько часов.

Но за это время она будто заново родилась. Ушел в забытье Алексашка, появилась Аленка — прежняя, уверенная в себе девка, такая, какой была на реке Мокше. Страх разоблачения ушел, теперь ей нечего бояться. Аленка разделась, положила свою котомку в сундучок, стоявший рядом с кроватью. Спина после бани болела меньше. Под одеялом задумалась: почему повели в баню, одели в чистые, с чужого плеча, одежды, привели в богатую светлицу, положили под атласное одеяло?

Вспомнились сластолюбивые темниковские братья Челищевы. Небось и этот такой же — хочет сделать ее наложницей?

Думай — не думай, а настала пора решать — как жить дальше? Вспомнились слова Никона: «Службу у Хитрово брось», — и пришло решение — отсюдова надо бежать. Быть у боярина подстилкой — за этим ли шла в Москву? Но куда бежать? И снова слова Никона: «На казака Илейку надейся».

…Утром пришла ключница, внесла на обеих руках ворох одежды:

— Вот тебе сарафан аксамитовый багрян, вот тебе летник из камки зеленой, вот тебе душегрея бархата черного, низана жемчугом, шита канителью золотой же, с яхонтом. На голову кика с подзором, лента челочная. На ноги сапоги сафьянны.

У Аленки заблестели глаза — таких драгоценных одежд она не видывала никогда. Мелькнула мысль — может, пожить тут. Но вспомнила про наручники отца, притушила на лице улыбку, сказала сухо.

— Унеси. Я девка черная — мне это не к лицу.

— Дура ты, дура! Боярин вдов у нас. Наряды эти покойной Овдокии Ильиничны. Ужель не поняла — боярыней будешь.

— Я еще не боярыня. Убери.

— Вот уж истинно сказано — не мечи бисер перед свиньями. Одевайся как хошь — велено тебя к боярину вести.

Агафья ввела Аленку за руку. Одежда на девке белая, поношенная, но чистая: рубаха, поверх ее сарафан из пестряди под пояс. Волосы собраны под чепчик, ноги обуты в лапти. Портянки стиранные, лапти новые, со скрипом.

Боярин положил подбородок под кулак, руку локтем опер на стол и стал глядеть на вошедших. Лицо девушки нельзя было назвать очень красивым, но глаза — черные, крупные, с крутыми бровями — притягивали. От этих больших внимательно устремленных на него глаз, боярину стало как-то не по себе. Богдан вспомнил сени и подумал, что телесами девка отменная. Тут сразу же убоялся соблазна, перекрестился: «Прости грехи мои тяжкие, господи».

— Как зовут тебя теперь? — спросил он мягко.

— Аленкой.

— Не боишься меня?

— Ты не медведь, — уголки губ тронулись усмешкой, лицо от улыбки посветлело, стало еще красивее.

— А если снова к конюхам пошлю?

— Придумай что-нибудь поновее. Там я уже была.

— А если в темницу, к палачу?

— Туда ты меня не пошлешь, боярин. Я тебе самому надобна.

— Догадлива ты. Служить мне хочешь?

— У тебя, я чаю, слуг и без меня много.

— Таких, как ты — нет. Верю я — ты судьбой мне послана.

— Не лукавь, боярин. Тебе тайна моя нужна. А у меня никакой тайны нет. Хоть кнутом, хоть пряником испытывай. А про службу спрашивал, то я и так у тебя служу. Отдай мне мои портки — я снова усадьбу сторожить буду. Бежать мне некуда.

— Портки не отдам. Я нарядной, лепной видеть тебя хочу. Агафья! Что я тебе велел? Одеть ее во все лучшее. Разве она лаптей достойна?!

— Так я же принесла, а она…

— Ее не вини, — твердо произнесла Аленка. — Дорогие наряды не по мне.

Девка все более и более нравилась боярину. Статью, смелостью, красотой. Не зря Савва к Никоиу посылал ее, недаром выгораживал. Видно, тайна великая есть. Мысль эта укрепилась у Хитрово прочно, однако рядом струилась другая: «К сердцу бы прижать такую, согреться бы. Давно душа остыла, без тепла живу».

— Мне уйти, государь мой Богдан Матвеич? — Голос Агафьи отрезвил боярина, он встал, подошел к Аленке. Ключнице сказал:

— Под дверью побудь. Уведешь потом в опочивальню. С утра по дому проведешь, расскажешь што к чему. А ты садись, Алена, — боярин указал на лавку у стола. Сам, мягко ступая по половицам, начал медленно ходить из угла в угол. — Про Савву что не спрашиваешь?

— Он в клети. Я знаю.

— За дело пострадал?

— Я виновата. Упросила взять с собой.

— А к Никону зачем посылал тебя?

— Не посылал он. Меня монахи увели. Я их сама упросила. Мне с Никоном говорить надо было.

— О чем?

— Сказано — тайна это не твоя, не государева, а моя. Савва о ней и то не ведает.

— Ты, я полагаю, знаешь— Никон враг государя нашего и сноситься с ним зело опасно. А ты сама говоришь — речи были тайные. И ты мне либо все чистосердечно поведаешь, либо я тебя передам в тайный приказ на пытку.

— Позволь, боярин, в светлицу сходить. Покажу тебе кое-что.

— Сходи.

Через минуту Аленка возвратилась и положила перед Богданом на стол наручники.

— Что это?

— Железы. В них отца моего бояре Челищевы заковали и батогами убили. И мать моя клятву с меня взяла найти на тех убийц управу. Они, Челищевы, зашали в болото полтыщи беглых бессписочных людей, прячут их там, гноят и гнетут нещадно. И просили меня земляки вымолить им спасенье.

— А почему у Никона?

— Не у бояр же? Чем ты лучше Челищевых.

— Никон, думаешь, добрее?

— Он Мордовии. И люди те за болотом — мордва.

Богдан замолчал. Он глядел на Аленку и думал: «Девка сия не такая, как все. Какая-то сила чувствуется в ней. И смелость, и правдивость. Другая про кандалы бы скрыла, она выложила их, не убоялась боярину сказать правду. Такую отпускать от себя нельзя».

— Я тебе верю, Алена. Но одно хочу сказать — о твоей беседе с Никоном государю известно. И как бы я ни защищал тебя — в тайный приказ тебя уволокут. Ты умна — понимаешь это. И если тайна не государева, а твоя — скажи. Тогда я смогу перед царем защитить тебя.

— И скажу. Теперь уже можно.

— Говори, говори.

— Мой отец болел сильно. Мать пошла молиться за его здравие в Спасский монастырь. И встретила там монаха. Не знаю я, чем он околдовал ее, но… свершили они грех. И я на свет родилась. Когда отец умер, мать призналась мне, что монах тот — Никон. Вот и вся тайна моя, боярин.

— Ты Никону сказала о сем? — спросил пораженный Богдан.

— Сказала. Инако зачем бы мне стремиться к нему?

— А он?

— Не признался. Под крестным знаменем клялся, что в том монастыре не бывал ни разу.

— Еще о чем говорено было?

— Я и ему отцовы железы показывала.

— А он чего?

— Сказал, что Заболотью помочь нельзя. Бояр ругал шибко.

— А царя?

— Царя хвалил. Сказал: я о его благе забочусь, погубят его бояре.

— Про меня спрашивал?

— А что я скажу? Я тебя два раза издалека видывала. Про Савву спрашивал. Зачем-де он ненавидит его? Ты бы отпустил?

— Кого?

— Савву. Ему ли двоедушествовать? Он тебе предан.

— Погляжу. А ты иди пока. Ключнице помогай. Кликни ко мне Корнила.

Приказчику боярин сказал коротко:

— Передай конюхам: если про вчерашнюю девку слово кому скажут — языки вырву. Ее на конюшне не было.