От имени своего Аленка отвыкла. Крикнет Савва: «Алексашка!» — откликнется. Другие позовут: «Эй, парень!» — Аленка идет на зов. Сторожили они усадьбу боярина поочередно. Мокею молодой охранник — словно сын родной. В молодости Мокей служил в стрельцах, теперь взялся учить Алексашку стрелять из пищали, владеть саблей и бердышом. Савва со священниками соседних церквей дружбу завел. Особенно часто приходит к Савве ученый грек Иойль, приглашенный в Москву царем для упорядочения священного писания. Встретился Савва с Максимом Иойлем, вестимо, в кабаке. Когда Аленка по ночам на охране, друзья бражничают. Ненависть к Никону у Саввы помалу начала выветриваться — здесь, в домовой церквушке, раскол не заметен.

Боярина Аленка видит редко и то издали. И днем, и по ночному времени — мысли о матери, о заболотских несписочных людях Может, мать уже давно умерла, люди разбежались, а она вся в заботах о них.

Однажды, когда Мокей отпустил Аленку помолиться в храм, догнал ее человек. Моложавый, в богатой однорядке, без шапки. Подошел сзади, положил руку на плечо, тихо спросил:

— Тебя Алексашкой зовут?

— Ну, зовут.

— А раньше звали Аленкой?

Аленка дернула плечом, сбросила руку, хотела бежать.

— Не бойся. Я от Ильи. Велено с тобой поговорить. — Парень обошел Аленку, зашагал впереди. Свернул в проулок. У старой избушки с заколоченными оконцами сел на завалинку:

— Велел тебе Илейка кланятца…

— Не знаю я Илейки.

— Он здесь, в Замоскворечьи хоронится. Велел узнать — не передумал ли боярин на службу взять его. Завтра я прибегу на это же место. Может, с Илейкой.

— Сказано — Илейку не знаю. Не приду.

— Дело твое. Мне тут долго быть нельзя. На замете я. — Парень перескочил через изгородь, исчез.

Савва в появление Илейки на Москве поверил сразу.

Аленке сказал:

— Завтра пойдем на условное место вдвоем. Я с ним говорить хочу.

На другой день в полдень встретили Илейку. Его трудно было узнать. Исхудал, оброс волосами и грязью. Казацкое одеяние сбросил, одел серый чапан с высоким воротом.

— Какая нужда в Москву привела? — сурово спросил Савва.

— На Дону, отче, великое шатание и голод. Казачишки разбегаются кто куда. Жонка моя Грунька ушла к родителям, бросила меня. И вспомнил я слова боярина…

— Воровские помыслы бросил? Разин твой где?

— Не до него мне. Быть бы живу.

— Смотри. Теперь я у Богдан Матвеича в вере. Попрошу за тебя. Но ежли с злым умыслом пришел…

— Слышал я, у боярина в дальних галичских землях деревнешки есть. Пусть туда пошлет. Служить стану верно.

— Ее не тронь, — Савва кивнул на Аленку. — Тут поговори и все. Инако скажу боярину, кем ты был.

— Обещаю. Мне бы только от сих мест подале. Старые грехи отмолить.

— Рад, что одумался. Пойдем.

Богдан Матвеевич после разговора с Саввой позвал Илейку, сказал:

— Отец Савва поручился за тебя, и место я тебе дам хорошее. Получишь коня, поедешь на Ветлугу, в село Никольско. Там найдешь прикащика мово Янку Бочкова. Под его рукой тамо у меня десяток деревенек есть. Будешь их охранять, порядок держать. Ты, я чаю, будучи в казаках, огненному бою научен?

— Умею, боярин.

— И смелостью тебя бог не обидел?

— Казаки — они все отчаянные.

— Ну, так вот. Сколоти там полусотенку мужичков, научи их пищальному делу и всех воров, что развелись в тех местах, приструни. Пищали и зелье я пришлю вскорости.

— Приструним, Богдан Матвеич Только как мне туда доехать?

— Конем. Я же сказал.

— От Войска Донского я ныне оторвался, и никакой бумаги при мне нет. А на дорогах всюду заставы.

— Бумагу выпишу. Ты там еще и за Янкой приглядишь. Плут, каких мало. Если что — мне весточку дай. И поезжай с богом.

Получивши одежду, коня и саблю, Илейка зашел попрощаться с Аленкой. Саввы не было — он служил за утреню.

— Тогда при попе я не хотел тебе говорить По пути сюда я заходил в твои родные места. Мать жива и здорова. Заболотские люди ее берегут, от тебя вестей добрых ждут. Деревня бедствует, Челищевы по-прежнему прячут беглых, но гнетут их нещадно, кровь сосут, аки вампиры. Ты о нашем договоре не забыла?

— Уж если ты смирился, мне-то и подавно…

— Наврал я все попу. Мне в северные места сходить надобно, а листа нет. Раньше от казачьего войска я бумагу имел, а теперь… Вот мне боярин твой и понадобился. Долго я там не задержусь. Жди тут и к Никону пробейся непременно. Узнай — примет ли он меня.

— Узнаю.

— Попику не поддавайся. Он святостью прикрывается только. Смирению, поди, учит? Смотри, как бы он тебя в подстилку боярскую не приспособил. Сладкую жисть, поди, обещает?

— Молчит пока. Но ты не беспокойся. Помыслами я с тобой.

— Ну оставайся с богом.

С этого дня еще более озаботилась Аленка. Стало стыдно за покой, в котором прожила она полтора года. Там, в Заболотье, люди выходили, вылечили-ее мать, они ждут помощи, а она… Вспомнились слова Никона: «Приходи на Иордан». Может, он узнал ее, может, почувствовал родную кровь. Теперь она начала верить в грех матери — старше стала, опытнее. Решила спросить Савву про Иордан, где он?

— Зачем тебе Иордан? — удивился поп.

— Надо.

— Это зело далеко, Алексаша. В полуденной стране. Родина нашего господа Исуса Христа. Бывал я там. Речка вроде нашей Снови, что под Черниговом.

— Есть еще один Иордан — сказал грек Максим Иойль, новый приятель Саввы. — У Никона, в Нове-Иерусалиме. Реку Истру он так нарек.

— Ты, Лёль, парня не путай. Мало ли что сей сатана наречет.

После этого разговора стала Аленка ходить по храмам, узнавать про Никона. Думает ли патриарх в Москву приехать, далеко ли река Истра? И можно ли туда сходить? Люди сказали — до Истры недалеко, всего сорок верст, но на всех дорогах заставы. Да и как уйдешь? Вон Фома — ночью утек, а днем уже был словлен, бит и умер в погребе.

Прошла осень, наступила зима, пришли крещенские морозы. Ныне они были люты. Зяблые больницы не успевали отогревать закоченевших. Особенно страдали бездомные. Божедомные служки каждое утро приносили на Гноище по сотне и больше замерзших до смерти.

Аленка знала: к весне трупы оттают, и жители их похоронят по обряду. Так заведено — семьи, у коих родственники погибли на чужбине, хоронят бездомных, как бы отдавая последнее почтение своим.

По праздникам Богдан Матвеевич в свою церковь не заходил. В праздники он весь день находился около царя; обедню, заутреню и вечерню стоял либо в Успенском соборе, либо в дворцовой церкви. В будние дни боярин молился у Саввы. В церковь, правда, забегал ненадолго, но ни одной заутрени не пропускал. Однажды, когда боярин отстоял свое время, Савва полез было на колокольню, чтобы звонить к заутрене для дворни, но Богдан остановил его:

— Погоди. Челядь в вечерню отмолится. А ты иди к себе и жди меня. Дело есть немалое.

Савва спешно прибежал в избу, растолкал Аленку, которая, пришед с охраны, только заснула.

— Прибери в избе, полы поскобли — вскорости боярин придет.

Аленка быстро схватила косарь, выскоблила половицы до светлой желтизны, забелила известью печь, смела паутину. Часа через полтора пришел боярин, снял шубу, распустил кушак, ферязь распахнул, уселся за стол на лавку с камчатным верхом.

— Медовухой не побрезгуешь, Богдан Матвеич? — угодливо спросил Савва.

— Неси — погреемся. На дворе — хоть волков морозь.

Выпили по ковшику медовой браги. Савва было налил еще, но боярин отодвинул ковш, сказал:

— И мой, и твой недруг, ты знаешь о ком я глаголю, утонул в грехе вовсе и начал смердеть. Пора чирей сей с тела церкви убирать. Казак твой не слышит?

— В чулане спит. За ночь окоченел, не дай бог.

— Лет пятнадцать тому Никон купил, а вернее, — отнял, у боярина Боборыкина село Скудельничье на реке Метре.

— Слышал. Ныне монастырь там.

— Слышал да не все. Сперва он окружил место на берегу, поставил стену с башнями, потом срубил деревянную церковь. На освящение ее позвал государя. И, возведя его на гору, воскликнул: «Сколь красива сия земля — истинный Иерусалим!» Государь сам в Иерусалиме не был, хитрых замыслов Никона не понял и согласился. С тех пор и пошло. Погнал Никон протодьякона Арсения Суханова в Палестину и велел списать лик иерусалимского храма Воскресения Христа наиточнейше. По этому списку возвел на месте деревянной церкви каменный храм, рядом построил дворец, келью для монахов и стал там бывать более, чем в Москве. Лишний храм державе нашей не помеха, но сей еретик на этом не унялся. Теперь река стала уже не Истра, а Иордан, гора наречена Елеон, место — Новый Иерусалим, все как в Палестине. Видно, порешил сравнять себя с богом.

— Истинно — сатана! — воскликнул Савва.

— Сторонников у него немало, холопы и простые люди его чтут. И внушает теперь Никон, что государь наш и мы — бояре — подобно иудеям, фарисеям и мытарям, его, Никона, предали и распяли. И будто он, подобно господу богу нашему Христу, воскреснет в этом храме. Сие кощунство далее терпеть нельзя. Царь и святые отцы гневны на него. И порешили мы от всех священнослужителей Москвы послать туда человека с порицанием самозванца и сказать, что христианский мир его поучения не приемлет и за владыку считать не хочет. И человек этот избран — ты.

— Худороден я больно, — признался Савва. — Выкинет он меня из монастыря, слушать не будет. Надо кого познатнее. Вот Паисий-митрополит…

— Двоедушен и корыстен. Может, тебе неведомо — Лигарид из Греков тем же Никоном привезен. И не ведомо кому он служит: богу, царю или дьяволу. А скорее всего Никону. Я видел, Иойль к тебе похаживает — берегись его. Он по мою душу ходит.

— Более не пушу.

— Пусть бывает. Только остерегайся. Пусть он говорит, ты молчи. Через неделю собирайся. Грамоту изготовим.

— Впустую бы не сходить.

— Ты же рвался, помнишь!

— Это иное дело. От всея Москвы идти..

— От бояр, архиреев он наслушался немало. А теперь — простой поп, от множества людей простых…

— Добро, боярин. Соберусь.

Аленка слушала боярина, прильнув ухом к дверной щели.

Когда боярин, хлопну в дверью, вышел, Аленка бухнулась перед Саввой на колени:

— Возьми меня, отче, с собой — сгожусь!