Габриэль стоял на кладбище. Его окружало еще несколько человек, все они жадно смотрели на помост, наскоро возведенный для жестокого представления, которое должно было разыграться. И хотя юноша находился среди толпы, за два десятилетия своей жизни он никогда еще не был так одинок.
Флер с ним не было.
Маленький мальчик ждал его внизу у лестницы. «Твой Цветок просил меня сказать тебе, что она больше не может этого выносить. Она сожалеет, но вынуждена уйти, – сказал мальчик ошеломленному Габриэлю. – Она сказала, что надеется, ты обретешь покой и счастье и не станешь ее искать».
«Не беспокойся, – выдавил из себя юноша; неожиданное известие окончательно выбило почву у него из-под ног, так что он вынужден был привалиться к стене. – Я и думать забуду об этой предательнице».
Жанна говорила, что предательство – единственное, чего она боится. Флер не раз клялась, что никогда не покинет Жанну, что без Девы для нее жизни нет. Но в итоге она, как и все, показала Жанне свою спину. Бог видел, каждый новый день, проведенный подле Жанны, разрушал его все больше и больше. Но он не уходил. Он до конца останется свидетелем ее жизни, даже если ему придется сделать это в полном одиночестве. «В конце концов, – тоскливо подумал Габриэль, – мы все одиноки, кроме Жанны, у нее есть голоса».
Суд над Жанной тянулся целых одиннадцать дней, затем публичные слушания прекратились, и последующие заседания трибунала была закрытыми. Число людей, испытывавших к Деве сострадание, росло, а члены трибунала все больше походили на наемных убийц, которыми, по сути, и были. Габриэль отчаянно пытался получить хоть какие-то сведения о ходе процесса: старательно подпаивал тех, кто мог хоть что-то рассказать. Они говорили невнятно о таких вещах, которые он едва понимал: в какую опасность попала Жанна из-за отказа сдаться воинствующей Церкви, которая и есть представитель Бога на земле. Они рассказывали о странном ангеле, которого она видела, когда он держал корону над головой Карла. Это Габриэлю было понятно: ангелом тогда была королева Иоланда, Наставник ассасинов. Ассасины не только не защитили Жанну, но еще больше усугубили ее положение.
Рассказывали, что много вопросов задавали о ее мужском платье. До трибунала никто, включая священников, ранее допрашивавших ее в Пуатье, не выражал неудовольствия мужской одеждой, которую носила Жанна, когда ездила верхом, шла в атаку и спала в окружении солдат. Но Кошон и д’Эстиве, как терьер в крысу, вцепились в ее мужское платье, провозглашая его ношение великой ересью, оскорбляющей Бога. Так, собирая сведения по крупицам, Габриэль имел некоторое представление о том, что происходит с Жанной. До него дошел слух, что сегодня несчастную девушку привезут на кладбище Сент-Уэн. Наконец процессия появилась – не менее дюжины священников. Габриэль узнал во многих из них участников публичных заседаний трибунала, но какова была их роль здесь, он понятия не имел.
Юноша не видел Жанну почти два месяца, и сейчас сердце у него оборвалось: она еще больше исхудала, щеки ввалились, синие глаза потухли, длинные волосы спутались и превратились в темный клубок. Запястья были такими тонкими, что железные кандалы едва с них не соскальзывали. Габриэль протискивался сквозь толпу поближе к Жанне, чтобы заглянуть ей в глаза, не привлекая внимания солдат, которые вели ее к помосту.
Мэтр Гийом Эрар начал проповедь. Габриэль его не слушал, он лихорадочно оглядывался по сторонам, искал лазейку, чтобы устроить Жанне побег, если бы только вскочить на помост и…
И что? Он один, и он не ассасин, прошедший полную боевую подготовку. Он не надеялся в одиночку победить несколько сот вооруженных солдат и скрыться из города с пленницей, измученной голодом и истязаниями, чьи запястья и щиколотки опутаны цепями.
Мэтр Гийом Эрар поносил короля Карла, а Жанну называл «монстром», «ведьмой», «еретичкой», «идолопоклонницей». У Габриэля в голове не укладывалось, что все это происходит на самом деле. Он видел, что лицо Девы не озарилось светом, когда она заявила о своем требовании передать ее дело на рассмотрение Церкви:
– Я взываю к Отцу Небесному и святому папе римскому.
– Невозможно отправиться к папе – это слишком далеко, – резюмировал мэтр Эрар.
Он махнул рукой священнику помоложе, Жан Массье подошел и протянул Жанне какой-то листок пергамента. Было видно, что молодому человеку очень неловко выполнять свои обязанности.
Габриэль не знал, что это за пергамент, но Саймону это было хорошо известно. Это была цедула, то есть расписка в отречении, где Жанна якобы клялась – «в будущем она не станет больше носить ни оружия, ни мужского платья, ни стриженых волос». В обмен на отказ от этих ересей она наконец-то будет принята под опеку Церкви и не будет отдана светскому правосудию.
Саймон знал, что этот маленький листок пергамента никогда не будет прикреплен к обвинительному приговору. Прикрепят другую цедулу, в пять раз длиннее. Позже кто-то перенесет на новый документ и подпись Жанны.
Девушка долго вглядывалась в цедулу, затем сказала:
– Я хочу, чтобы секретарь прочитал мне, что здесь написано, хочу, чтобы мне разъяснили, должно ли мне это подписывать.
Эрар раздраженно прорычал:
– Подписывай сейчас, иначе ты сегодня же сгоришь на костре!
У Габриэля оборвалось сердце. У Саймона кровь застучала в висках.
Жан Массье после короткого колебания принялся громко зачитывать цедулу Жанне. Он закончил, возмущенный ропот поднялся в толпе зевак и среди английских солдат, стоявших на помосте и вокруг него. Габриэль отчетливо услышал, как Кошон сказал бедолаге Массье: «Ты поплатишься за это».
Молодой человек не дрогнул.
– Если ты подпишешь, – сказал Массье, – то будешь считаться раскаявшимся еретиком. Ты останешься в заключении, но тебя отправят в церковную тюрьму, где за тобой будут присматривать женщины, и тебе сохранят жизнь. Тебя, может быть, даже освободят, и ты однажды отправишься домой. Если откажешься, тебя предадут огню.
Ко всеобщему удивлению, Жанна рассмеялась. Она взяла протянутое ей перо и нарисовала на пергаменте круг и крест.
Габриэль, знал, что Жанна умела ставить свою подпись. Но она нарисовала круг, а в нем крест. И это был знак, Габриэль видел его и раньше. Условный знак для получателя письма, означавший, что письмо следует считать недействительным.
Жанна подозревала ловушку. И его прекрасная, умная Жанна оставляла для себя выход из этой ловушки.
Габриэль засмеялся. Казалось, Дева услышала его, она повернула голову, и он посмотрел в ее большие синие глаза. Короткая вспышка внутреннего света на мгновение озарила ее лицо, и, не отдавая себе отчета, Габриэль начал проталкиваться к ней.
Толпа вокруг него неодобрительно заволновалась.
– Король зря потратил на вас деньги, – с сильным английским акцентом сказал кто-то Кошону. – Ему придется несладко, если Жанна ускользнет от нас.
Епископ уверенно ответил:
– Господин, не беспокойтесь, она от нас не уйдет. А если и уйдет, мы ее снова схватим.
Габриэль уже не смеялся, леденящий душу страх охватил его от этих слов и от того, что происходило на помосте. Он услышал, как кто-то говорил Жанне:
– Жанна, ты хорошо держалась и, благодаря Господу, спасла свою душу.
– Что до того, – в ответ сказала Жанна, – пусть кто-нибудь из церковников отведет меня обратно в вашу тюрьму, как вы и обещали, чтобы я более не находилась в руках этих англичан.
Во всеобщей какофонии холодно и жестоко прозвучал голос Жана д’Эстиве:
– Отведите ее туда, откуда привели.
– Нет! – вырвалось у Габриэля, и он с вновь охватившей его решимостью рванулся к помосту – глупо, бестолково. Он видел только Жанну, ужас искажал ее некогда прекрасное и светлое лицо.
«Я боюсь только одного – предательства».
– Саймон, что случилось? Я не понимаю, что Габриэль только что увидел…
Саймон обливался по́том, его трясло, сердце колотилось с бешеной силой – его переполняли горе и ярость. Эти эмоции были одновременно его и не его. Он глубоко вдохнул, оказавшись в коридоре памяти, и попытался объяснить случившееся Виктории.
– Они обещали, что она будет считаться раскаявшимся еретиком, если откажется от мужской одежды и прочих атрибутов мужского поведения. Они обещали, что после этого поместят ее в церковную тюрьму, снимут с нее оковы и в ее камере не будет постоянного присутствия стражников. Обычно в таких случаях раскаявшегося еретика через пару лет отпускали. Жанна поставила подпись, которую могла назвать недействительной в случае обмана.
– И ее обманули.
– Хуже! – выкрикнул Саймон. – Проснувшись в воскресенье утром, Жанна обнаружила, что ее стражники забрали у нее женское платье и бросили ей мужское.
– О, Саймон… нет…
– Кто-то приказал это сделать. Уверен, это был Кошон. Жанна протестовала, но ей не оставили иного выбора, кроме как надеть мужское платье. Двадцать девятого мая Кошон созвал асессоров. Тридцать девять из них посчитали, что Жанне нужно повторно зачитать цедулу и объяснить ее содержание. И только трое требовали передать ее светскому суду.
– Мнение тех и других ничего не значило, – сказала Виктория.
– Именно так. Не они принимали решение. Судьями Жанны были Кошон и д’Эстиве. Священник, который был к ней расположен, обратился к Кошону с просьбой разрешить Жанне посетить мессу перед казнью. Ко всеобщему удивлению, Кошон разрешил. Он сказал: «Пусть дадут ей таинство евхаристии и все, что она попросит…» Тогда Массье сам отправился за епитрахилью и свечой – ни о том ни о другом заранее не подумали, – дабы она причастилась достойно. После этого Жанну передали бейлифу, тот едва успел зачитать приговор, как предок Видика схватил ее за руку и потащил к костру.
– Я вывожу тебя, – сказала Виктория.
– Нет, ты этого не сделаешь.
– Мне не нравятся твои показатели.
– Я повторяю, я хочу… нет. Я не хочу. Я… я вынужден. Она для меня все еще живая. Для меня, не для Габриэля. Поэтому я обязан видеть это.
– В таком случае я отправлюсь на казнь вместе с тобой.
«Как много солдат, – подумал Габриэль, – ради одной худенькой девочки…»
Их было несколько сот – вооруженных, напряженных, подозрительно оглядывавших толпу. Некоторые из них даже были в доспехах. Часть рассредоточилась среди зевак. Часть плотным кольцом окружила помост, чтобы во время казни не подпустить к Жанне ни тех, кто возжелает помочь ей, ни тех, кто решит для пущей забавы поглумиться над ней.
Жанна, в тонкой сорочке, даже сейчас держалась прямо. Для позора сбрили ее длинные вьющиеся черные волосы. На бритую голову надели бумажную остроконечную митру с надписью «Еретичка, вероотступница, идолопоклонница». Митра была ей велика и все время сползала на глаза, практически полностью закрывая их. Та часть лица, что Габриэль мог разглядеть, была избита в кровь и сильно распухла, возможно, и ее глаза заплыли, и, возможно, она даже ничего не видела.
Жанна… Жанна… этого не может быть… все должно было закончиться совсем не так!..
Когда солдаты в доспехах подтащили несчастную к столбу, а дюжий палач начал обматывать ее хрупкое тело цепями, Габриэль Лаксарт не выдержал. Слезы брызнули из его глаз, застилая страшную картину, он разрыдался.
Господи, возьми мою жизнь, спаси ее… не дай палачам расправиться с ней… Она так горячо любила Тебя, она делала все, о чем Ты просил…
– Шевелись, что ты там копаешься! – крикнули из толпы палачу.
– Да, поторапливайся, мы хотим успеть вернуться домой к ужину! – подхватил другой, и разразился смех – злобный, кровожадный, сатанинский.
У Габриэля потемнело в глазах. Он, крича что-то неразборчивое, с яростью бросился в толпу, расшвыривая всех, кто попадался под руку, он искал тех иродов, которые торопили агонию Жанны. Добраться до помоста, вырвать девушку из рук палача, укрыть в безопасном месте.
Десяток ассасинов, до времени растворившихся в толпе, одновременно обнажат скрытые клинки, как ангелы мщения, посланные Богом, уничтожат тех, кто хочет отнять жизнь у Его избранницы.
Но ничего этого не произошло.
Не было Божественного гнева. Не было ассасинов. Был только костер – адское наказание для самой чистой и возвышенной души из всех, кого Габриэль когда-либо знал.
«Я не могу этого видеть, – подумал Саймон. – Я не вынесу».
Жар ударил ему в лицо. Дым набивался в рот, а он продолжал кричать. Его схватили за руки и повалили на землю. Падая, он успел лишь заметить, как священник поднес к Жанне крест, чтобы она могла сосредоточиться на нем взглядом и хотя бы на миг забыться и облегчить агонию в удушающем пламени, превращающем ее живое тело в пепел.
Увесистый кулак стер картину мира. В последнее мгновение, погружаясь в милосердный мрак беспамятства, Габриэль услышал крик Жанны – пронзительный, испуганный и полный силы, голос, мало похожий на тот, что он так любил. Это было только одно слово: «Иисус!»
– Саймон? – раздался голос Виктории.
Саймон очнулся, лицо заливал пот, он с трудом дышал.
– Виктория? – позвал он. Голос его дрожал. – Я что, вырубился?
– Нет, но ты мне не отвечал.
Не находилось слов описать то, что он чувствовал. Разбитый, потерянный, опустошенный, захлебывающийся от ярости… но все это было внутри и на поверхность не прорывалось. Саймон тяжело сглотнул и глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь.
– Я хочу кое о чем попросить тебя.
– Я сейчас тебя вытащу.
– Нет! Нет. Я не об этом хочу попросить. Мне нужно проследить дальнейшую жизнь Габриэля.
– Категоричное «нет». После того, что мы только что видели, я думаю…
– Мне это очень нужно, Виктория. – Слова вырывались, как кровь из открытой раны. – Мне нужно знать, что он все это сможет пережить. Я хочу увидеть мать его ребенка, хочу знать, доживет ли он до оправдательного процесса, который вернет Жанне ее честное имя. Я хочу знать, будет ли он когда-нибудь счастлив.
– Саймон, а что, если он плохо кончит? Если у него нет будущего? И он никогда не увидит своего ребенка? Что, если он зальет горе вином или будет намеренно лезть в бою на рожон, пока не погибнет? Или совершит прыжок веры, ясно понимая, что погибнет?
Саймон поморщился:
– Но я, по крайней мере, буду знать. И я как-нибудь с этим справлюсь.
Виктория что-то пробормотала по-французски. Хэтэуэй понял, она была очень недовольна. Но все же тихо сказала:
– Хорошо.
Час спустя Виктория сняла шлем с его взмокшей головы. Она смотрела на него с той же мрачной решимостью, которая, как он знал, плескалась и в его глазах.
– Ты знаешь, что нам нужно делать, – почти прошептал Саймон, когда она дрожащими руками расстегивала на нем застежки ремней.
– Да, – твердо ответила Виктория. – Знаю.