Саймон с Викторией вернулись в зал «Анимуса», непринужденно обсуждая необходимость в данном историческом отрезке сконцентрировать внимание на ассасинах. Любой, кто мог бы их услышать, не нашел бы никакой крамолы в том, что они хотят продолжить изучение потока памяти Габриэля Лаксарта.

Саймону очень хотелось знать, почему ассасины потеряли интерес к Жанне и почему перестали ее защищать. Неужели все так банально просто – она лишилась меча Эдема и стала для них бесполезной? Или с тех пор, как Карл перестал использовать Жанну в соответствии с их целями и занялся малоэффективной дипломатией, которая если кому и шла на пользу, так только тамплиерам, они больше не заботились об отработавшем свое инструменте влияния?

В этом вопросе многое злило Саймона, и он хотел получить ясный и четкий ответ. «Я боюсь только одного – предательства», – словно молот, стучали в его голове слова Жанны.

Понедельник, 21 сентября 1429 г.

Жьен

В отделке комнаты преобладали камень и дерево, стулья стояли большие, богато украшенные, блюда, на которых подавался обед королю и членам его совета, серебряные. В окна лился свет осеннего солнца, и среди сидевших за столом не было ни одного счастливого лица.

Жанна еще не совсем оправилась от полученного ранения. Потеря меча и уход войск из-под стен Парижа по приказу Карла удручающе подействовали на ее настроение. Последние несколько дней она молчала, а если и говорила, то односложными сухими фразами.

Герцог Алансонский также имел вид злой и несчастный. Он был человеком невозмутимым и веселым, и Габриэлю было странно видеть его похожим на котел с кипящей смолой. Сам Габриэль присутствовал на обеде, чтобы «контролировать» Жанну на тот случай, если у нее после роскошного обеда совершенно испортится настроение или еще бог весть что с ней случится. Пятой персоной, приглашенной на обед, был Жорж де Ла Тремойль, который, казалось, съел столько, сколько Жанна, Габриэль и герцог Алансонский, вместе взятые.

Карл сидел во главе длинного стола, и по тому, как много внимания он уделял Жанне, Габриэль чувствовал, случится что-то плохое. Как только проворные и молчаливые слуги унесли блюда с остатками еды и массивная дверь за ними закрылась, король заговорил:

– Жанна, мы знаем о вашем разочаровании, кое вызвано тем, что мы остановили штурм Парижа и увели войска от его стен. И мы боимся, что еще больше вас разочаруем. Но пожалуйста, знайте, все, что мы делаем, мы делаем для блага Франции.

«Вид у него такой, будто он свято верит в то, что говорит», – подумал Габриэль. Было тяжело в последние дни думать о Карле без определенной доли презрения.

– Последние месяцы наша армия смело шла в атаки и одерживала победы. Освобожден Орлеан, очищены берега Луары и Реймс, где мы были коронованы. И мы благодарны.

– Но видимо, есть какое-то «но»! – выпалила Жанна, ее сапфирово-синие глаза потемнели.

– Но, – любезно продолжал король, – сейчас мы на дороге к миру, и нам не нужна регулярная многотысячная армия. – Он посмотрел на герцога Алансонского. – И мы больше не можем утруждать герцога необходимостью возглавлять эту огромную армию.

– Что? – выкрикнул герцог.

– Армия распущена, и вам, ваша светлость, следует вернуться домой, к жене, заняться своими делами, – сказал де Ла Тремойль и потянулся за яблоком. – А вы, Дева, не расстраивайтесь, для вас мы оставили небольшое поле для битв.

Габриэль недоверчиво посмотрел на короля, который милостиво улыбался, будто это не он своей благодарностью только что уничтожил Жанну, Габриэля и герцога Алансонского. Затем юноша перевел взгляд на де Ла Тремойля, в чьих маленьких жестоких глазах искрилось нечто похожее на насмешку.

– Нет, – тихо сказала Жанна, – вы этого не сделаете. Господь…

– …Он не был замечен у стен Парижа, – сказал небрежно де Ла Тремойль, впиваясь зубами в яблоко.

– Жанна, пожалуйста, поймите, – сказал король. – Мы знаем, что вы оплакивали погибших с обеих сторон. Без сомнений, мир – это то, чего вы хотите.

– Мы не добудем мира иначе, как наконечником копья, – сказала Орлеанская дева, и ее лицо на мгновение вспыхнуло знакомым светом.

Сердце у Габриэля сжалось, он вдруг осознал, как редко в последние месяцы видел лицо Жанны таким прекрасным.

– Если копье для рыцарского поединка – это то, о чем вы мечтаете, Жанна, то, как я уже сказал, у меня для вас припасено одно маленькое сражение, – сказал де Ла Тремойль. – Есть некий злодей, капитан Перрине Грессар, он наемник и состоит на постоянном жалованье у герцога Бургундского. Вам нужно осадить его крепость, захватить негодяя и представить его на суд короля. Мой сводный брат д’Альбре возглавит кампанию и…

И в эту минуту герцог Алансонский сделал такое, что Габриэль меньше всего от него ожидал. Он начал смеяться, громко, раскатисто, но при этом совершенно неискренне.

– Скажите, Тремойль, не тот ли самый это Перрине Грессар, который захватил вас в плен? – перестав смеяться, спросил герцог Алансонский. – И выкуп назначил такой, что дочиста опустошил вашу казну?

Тремойль сдвинул брови, его лицо налилось кровью и стало цвета яблока, которым он с таким аппетитом хрустел. На мгновение Габриэлю показалось, что Тремойля сейчас хватит удар.

– Это к делу не относится, – спокойно произнес король. – Важно то…

– …что помощь Жанны вам больше не нужна, – выпалил герцог Алансонский, поднимаясь. – И вы боитесь, что мы с ней можем представлять для вас угрозу, поэтому вам нужно нас разлучить.

Король и герцог Алансонский посмотрели друг другу прямо в глаза, и Габриэль решил, что стал свидетелем измены.

– Мы сожалеем, что расставание вас так опечалило, – произнес Карл ровным голосом, – но мы знаем, что, как только вы освободитесь от печали и раздражения, вы нас поймете. А пока мы хотим поговорить с Жанной наедине.

Герцог Алансонский продолжал стоять, и стоял он так долго, что улыбка короля дрогнула и исчезла. И только тогда герцог преувеличенно вежливо поклонился и вышел. Габриэль последовал за ним. Как только двери за ними закрылись, герцог Алансонский начал браниться так красочно, что Габриэль не смог удержаться от смеха.

– Жанна сейчас была бы так тобой недовольна, – сквозь смех еле выдавил из себя юноша.

Герцог Алансонский посмотрел на него, и Габриэль понял, что никогда не видел герцога таким бесконечно несчастным.

– Король все уничтожает. Все, чего мы достигли. Бургиньоны и англичане… – Он посмотрел вглубь коридора – убедиться, что их не подслушивают, и продолжил, понизив голос: – Тамплиеры играют на нем, как на флейте.

– Ты думаешь, за его спиной стоят тамплиеры? – Ужасная мысль поразила Габриэля, словно удар молнии. – Ты думаешь, они нашли ее меч?

– Не уверен, что его нашли ассасины, а если и так, то мне об этом ничего не известно. – И, подумав, герцог добавил: – В последнее время они мало что мне говорят.

Габриэль разделял его чувства. Герцог Алансонский много рассказал ему о братстве, но все же он не был таким опытным, как де Мец.

– Ассасины обещали защищать Жанну, – сказал Габриэль. – И ты, последний ассасин из нашего окружения, которого я знаю, нас покидаешь. Наставник отказался от Жанны?

– К сожалению, сейчас, когда Карл официально стал королем, политический вес Иоланды уменьшился. Тремойль всегда был занозой для нее. Было время, когда король держался от него в стороне и больше смотрел на Жанну, но сейчас… сейчас все стало намного сложнее. Даже для Наставника, которая к тому же еще и королева.

– Возможно, настало время ассасинам жить в соответствии с их именем, – проворчал Габриэль. – Тамплиеры не боятся действовать, но со стороны ассасинов я не вижу никаких усилий.

По лицу герцога Алансонского было видно, что он хотел разозлиться на Габриэля, но почему-то передумал.

– Я даже думать не хочу о том, как Жанна будет таскаться с войском от одного замка к другому, томиться и безрассудно тратить свой драгоценный дар, сражаясь с разного рода живодерами, – сказал герцог Алансонский с горькой иронией. – Посмотрим, возможно, пройдет немного времени и мне удастся убедить короля изменить свое решение. Тремойль делает из него дурака, и единственный, кто этого не видит, – сам Карл. – Герцог Алансонский с завистью посмотрел на Габриэля. – По крайней мере, тебя он не отсылает.

– Не отсылает, но лишает меня учителя.

– Ассасины найдут тебя, если ты им понадобишься. – Было очевидно, что слова Габриэля смутили герцога. Юноша так и не задал главного вопроса: «А что, если ассасины понадобятся Жанне или мне?» – Прошу тебя, не оставляй ее, заботься о ней ради меня, – продолжал герцог, – ради Дюнуа, де Рэ и старого медведя Ла Гира. Скажи ей, что мы все любим ее и всегда будем верить в нее.

– Ты сам не хочешь с ней попрощаться?

– Я все еще надеюсь, что прощаться не придется. Карл ужасно непостоянен. И я думаю, придет момент, и он изменит свое мнение, и ты, Жанна и я снова пойдем в атаку на англичан. – Привычная улыбка заиграла на лице герцога. – Передай ей, что мы все с ней прощаемся, но ненадолго.

– Я обязательно передам, будь покоен.

Саймон почувствовал глубокую печаль. Жанна и ее «милый герцог» больше никогда не встретятся. И на склоне лет герцог Алансонский… Карл был таким глупцом.

– И… скажи Флер, мой дом всегда открыт для нее, если она когда-нибудь захочет покинуть Жанну… – Герцог замялся, затем продолжил: – Люди были добры к ней только из уважения к Орлеанской деве. Если Жанна впадет в немилость, Флер первой от этого пострадает.

– Флер никогда не покинет Жанну, так же как и я.

– Я покидаю ее против воли и только потому, что мой отказ сочтут государственной изменой.

– Я знаю, и Жанна тоже это понимает. А сейчас иди, а то мы оба расплачемся.

Габриэль сказал это со смехом, но только сейчас осознал, каким хорошим другом был ему, безродному бастарду, благородный герцог. Они обнялись, как солдаты, уходящие каждый на свою битву. И герцог Алансонский направился по коридору к выходу.

Габриэля поглотил туман, и Саймон услышал голос Виктории:

– Смотреть на их расставание – все равно что наблюдать за крушением поезда.

– Карл с большим энтузиазмом разрушал достижения Жанны, нежели Филипп Бургундский.

– Жанна действительно под руководством сводного брата Тремойля принимала участие в ликвидации разбойника, который держал великого камергера Франции в плену?

– Она подчинялась приказам короля, – сказал Саймон. – Осада Ла-Шарите продолжалась целый месяц и была безуспешной, потому что Карл не слышал мольбы Жанны о провианте, оружии и порохе для него. Бо́льшую часть того года Жанна провела с семьей д’Альбре. И единственным положительным моментом этого периода был рождественский подарок Карла – он пожаловал дворянство ей и ее семье. И даже уточнил, что для Жанны и ее семьи дворянство будет передаваться не только по мужской, но и по женской линии. Утешительный приз.

– Мне даже сказать нечего по этому поводу.

– А тем временем, – продолжал Хэтэуэй со все возрастающей злостью в голосе, – Филипп Бургундский создал орден Золотого руна. Города, заверившие Карла в своей верности, включая Компьень, против их воли вновь были возвращены Филиппу Бургундскому. Это было предательством, и ты можешь себе представить, в какую ярость это привело Жанну. Большинству городов это не понравилось, и они выразили свое нежелание передать себя во власть Филиппа Бургундского.

– Впоследствии Карл и Филипп достигли мира, так ведь?

– Впоследствии, но не при жизни Жанны.

Туман вновь начал клубиться, и Саймон напрягся, концентрируя внимание в ожидании новой порции событий, которые «Анимус» готовился ему показать.

Воскресенье, 23 апреля 1430 г.

Мелен, Пасха

Во время пасхальной мессы Жанна плакала навзрыд.

Когда месса закончилась, Флер и Габриэль уговаривали Деву пойти с ними, но Жанна их отослала. Они вышли из городской церкви молчаливые и понурые.

– У меня сердце разрывается видеть ее в таком состоянии, – горестно признался юноша.

С тех пор как отослали герцога Алансонского, Габриэль и Флер сплотились, чтобы облегчить смятение и тревогу Жанны в сложившейся вокруг нее ситуации. Флер, которая ничего не просила у Жанны, кроме как быть рядом с ней, хорошо понимала глубину боли Габриэля. Они сблизились и, возможно, могли бы влюбиться друг в друга, но любовь к Жанне занимала их сердца целиком, и в них не было места для иной любви.

Год назад Жанну провозгласили Орлеанской девой и, по крайней мере в Орлеане, когда она приезжала, ее по-прежнему встречали с почестями. Но с тех пор как она потеряла меч, а Карл боевым сражениям предпочел путь дипломатии, слава и авторитет Жанны, казалось, уменьшились. Для Габриэля она оставалась все такой же прекрасной, но напряженное состояние бездействия и бессмысленные мелкие стычки делали свое дело.

Габриэль как никогда скучал по де Мецу и герцогу Алансонскому. Он все время задавался вопросом: если бы ассасины были рядом с Жанной, помогло бы это сохранить ее боевой дух? Лишь в марте, когда до Жанны дошли слухи об упорном сопротивлении городов – особенно отчаянно боролись жители Компьеня, – они с Флер увидели прежнюю Деву. Сейчас «армия» Жанны представляла собой горстку наиболее преданных ей людей – что-то около двухсот человек, малая толика от некогда десяти тысяч, шедших за Жанной после коронации. Она собрала их под свое знамя, а потом просто оставила. Она не сказала Карлу, куда отправилась, что собиралась предпринять, но те, кто знал Жанну, догадались, какими были ее планы.

Их позвали в Милен, и на время показалось, что Жанна обрела надежду. И видеть ее во время мессы такой подавленной было как нож в сердце для Габриэля и Флер, которые любили ее так беззаветно. Они, держась за руки, ища друг у друга защиты и поддержки, шли по улицам Старого города.

– Она тебе не сообщала… – начал Габриэль.

– Жанна тебе не говорила… – одновременно с ним заговорила Флер.

Они печально улыбнулись, посмотрели друг на друга и расплакались.

– Габриэль, как ты думаешь, чем все это закончится?

– Не знаю, – честно ответил юноша. – Пьер хочет увезти ее домой.

Жан, старший брат, уже уехал, но Пьер от самого Блуа оставался подле сестры. Он не понимал ее так хорошо, как Габриэль или Флер, но любил ее, и Габриэль был рад, что Пьер рядом.

– Ты… ты думаешь, голоса оставили ее? – едва слышно спросила Флер, глядя на него широко раскрытыми глазами.

Габриэль молчал. Он боялся спрашивать Жанну об этом.

– Мне не важно, что она делает, куда она идет, – наконец заговорил Габриэль. – Я буду там, где она.

– И я тоже. Всегда. – Глаза Флер наполнились слезами. – Я просто хочу, чтобы она перестала страдать. Король неправильно с ней поступает!

– Король делает то, что должен делать король, а я – то, что должна делать я, – раздался у них за спиной голос Жанны. – И вы, моя Тень и мой Цветок, делаете то, что должны делать вы, и только вы. Мы все исполняем волю Господа.

Глаза у Жанны были красными и распухшими от слез, но сейчас она уже не плакала.

– Мне нужно с каждым из вас поговорить, – сказала Жанна, отводя Флер в сторону.

Габриэль отвернулся, чтобы не мешать их уединению, на сердце у него было тяжело. Вскоре он почувствовал легкое прикосновение.

Он повернулся и впервые осознал, какая Жанна маленькая. Все, что она делала, что ее окружало, было таким огромным – ее свет, ее внутренняя сила, тепло ее сердца, живость ее лица. Сейчас он видел перед собой невысокую юную девушку, печальную и тихую.

– Мой Свидетель, – сказала Жанна, и по спине Габриэля пробежал холодок. Он был ее свидетелем и ее тенью и недоумевал, почему сейчас она выбрала именно это прозвище. – Ты помнишь, что сказал мне, когда я в первый раз рассказала тебе о моих голосах?

Кровь застыла у него в жилах, горло перехватило, он не мог выдавить ни слова и только кивнул.

«Позволь мне навсегда остаться с тобой. На веки вечные».

– Я тебе тогда ответила, что не могу этого обещать, – продолжала Жанна.

– И я сказал: «Прошу, позволь мне следовать за тобой столько, сколько это возможно», – глухо выдавил Габриэль.

– Ты будешь моим Свидетелем столько, сколько отпущено. И это время истекает. Я хочу, чтобы ты мне пообещал: когда я попрошу тебя уйти, ты послушно выполнишь мою просьбу. Что бы ни случилось.

– Жанна, я не могу тебя покинуть! Пожалуйста, не проси меня об этом! – Его голос сломался и задрожал, но он не стыдился этого. Он взял ее руки и прильнул к ним, чувствуя каждую косточку: какой хрупкой она была, несмотря на свет, от нее исходивший.

– Я не сказала «покинуть». Я сказала «послушно выполнишь мою просьбу». Когда я прошу, это просит Господь, а не я. Поклянись, Габриэль, что после моей просьбы ты не последуешь за мной.

Габриэль не мог себе позволить показать Жанне свою боль. Она и без того знала, насколько эта боль велика. Ее саму что-то тяготило, но что именно, он не понимал.

– Я клянусь, – сказал Габриэль, а про себя добавил: «…во имя той безмерной любви к тебе, что живет в моем сердце».

Саймон обрадовался туману, который начал клубиться и поглощать картину прошлого, потому что он больше не мог выносить ту боль, что переполняла Габриэля.

– Саймон, что… что случилось? Мы знаем?

– Мы знаем, – мрачно ответил Хэтэуэй. – На суде Жанна поклялась, что святая Екатерина и святая Маргарита поведали ей, будто она будет взята в плен до Дня святого Иоанна, то есть до двадцать четвертого июня. Она… – Саймон кашлянул, прочищая горло. – Двадцать третьего мая под Компьенем Жанна и несколько человек из ее ближайшего окружения, включая Пьера и ее оруженосца Жана д’Олона, были взяты в плен. Бургиньоны хитростью увлекли ее далеко от стен города, а затем отрезали ей путь к отступлению. Чтобы враги не проникли в город, губернатора Компьеня принудили поднять мост и закрыть ворота.

– Габриэль избежал плена, потому что Жанна попросила его не следовать за ней, – резюмировала Виктория.

«У меня есть только один год, ну, может быть, чуть больше…» – предсказала Жанна 21 апреля 1429 года.

Ее пророчество сбылось.