Моя критика некоторых сомнительных рассуждений. — Первый кандидат в супруги Е. В. Ковалевой. — Моя будущая жена совершает ошибки. — Е. В. Ковалева в новогоднюю ночь. — Ждущий режим

Приходилось слышать, как сетовали некоторые сотрудники нашего Отдела, почему-де уникальнейший, исключительнейший дар достался женщине достаточно высоких нравственных понятий и достаточно тонкой и нетривиальной организации. Уж лучше бы им обладала — так говорили — какая-нибудь ночная бабочка, сговорчивая, податливая и легкая на подъем. Взяли бы такую на популярный в те годы бригадный подряд исполнители-инициаторы всевозможных профилей: кто по Азии, кто по Америке, мне бы дали, допустим, исполнить по глобальным проблемам, — и все бы довольны были, включая Руководство Программы и Высшее Руководство Партии и Правительства. Такая бы смогла и в лабораторных условиях. Не подкачала бы. И уж, наверное, не впала бы в депрессию, если бы кто-нибудь из мужиков умер.

Не знаю, чего больше в этих рассуждениях — наивности, желания отведать чужого пирога или просто нежелания честно работать.

Без труда не выловишь рыбку из пруда, такова моя позиция по этому вопросу.

Да, единственная возможная форма работы с Еленой Викторовной — это упорная, регулярная, принципиальная супружеская связь, которая если и ограничивает деятельность всего коллектива, то лишь в той степени, в какой супруг-исполнитель забывает о своей персональной ответственности.

В конце ноября 1972 года, с началом многосторонних консультаций по созыву Общеевропейского совещания в Хельсинки, автор настоящих воспоминаний, каким я являюсь, был наконец утвержден в роли первого кандидата на место покойного мужа Е. В. Ковалевой. Но даже с учетом ее крайней зависимости от умершего он, то есть я, не мог предположить тогда, что до решающей встречи с пылкими объятиями придется ждать еще несколько месяцев. Так тяжела была депрессия Елены Викторовны.

Патология ее горя в целом представляла классическую картину характерных болезненных реакций, говорить о которых не хочется, но упомянуть должен. Как то: бешеная враждебность по отношению к близким людям и в первую очередь к товарищам по работе в Отделе, замкнутость в себе, утрата всех форм социальной активности и т. п., вплоть до бессмысленного нанесения ущерба своим экономическим и общественным интересам.

Спрашивается, зачем она забрала из отдела кадров свою трудовую книжку — ну и что, что уволилась? Заявление — пустая формальность, но и не отдать ей не могли, чтобы еще более не повредить и без того неустойчивой психике. А ведь уговаривали, увещевали! Надеюсь, западный читатель, получивший мои воспоминания в переводе на его родной язык, не перепутает понятие «трудовая книжка» с понятием «производственный роман». Первое, как легко догадаться, относится к специфическому документу, а второе — к распространенной в те времена еще более специфической литературе, главным образом о становлении характера рабочего человека в трудовом коллективе, например, к произведению М. Глинки «Декабрь», опубликованному в июне 1972 года в журнале «Нева», — вряд ли В. Ю. Волков успел подержать в руках этот номер. Интересующихся отсылаю также к роману Д. Абдуллаханова «Ураган» о строительстве крупного объекта в пустыне (перевод с узбекского), роману Ш. Бикчурина «Твердая порода» о нефтяниках Татарстана (на татарском языке) и близкому по теме сборнику художественно-документальной прозы «Будни и праздники. Рассказы и очерки» (что, строго говоря, не есть роман).

Но, кажется, я отвлекся.

От встреч с психиатром она категорически отказывалась. Между тем негласный надзор за Е. В. Ковалевой показал, что она суицидоопасна. Это пугало.

Она перестала читать газеты, даже выписанные для нее нами. Это пугало, но меньше.

Новый год встречала в полном одиночестве. Известно, что легла рано. Телевизор выключила, когда запел в «Огоньке» М. Магамаев, не доев уже положенные на тарелку шпроты. Думаю, нет необходимости объяснять смысл последней фразы.

Генерал хотел поздравить самолично — не получилось, она не подходила к телефону. Я не звонил, потому что в то время мы еще не были хорошо знакомы. И я был не один.

Я готовился.

Просто готовился.

Не буду рассказывать о безуспешных попытках возвратить Е. В. Ковалеву в лоно системы. Прямо я не участвовал. Мой час не пробил еще. Но время шло. Время лечит, и на это последнее лечебное средство больше всего уповало Руководство Программы.