Маленький Анри-Кристиан появился на свет совершенно здоровым, просто оказался карликом. Впрочем, он был слегка желтушным, со слабым золотистым отливом на коже, который придавал его круглым щечкам нежный румянец, что делало их похожими на лепестки нарцисса. Вместе с пятнышком черных волос на макушке он вполне мог сойти за китайчонка, если бы не огромные круглые голубые глаза.

В некотором смысле я даже испытывала к нему благодарность. Ничто другое, кроме рождения карлика, не отвлекло бы так внимание Риджа от меня и всех происшествий последнего месяца. Люди больше не всматривались в мое заживающее лицо и не замолкали неловко при моем появлении. Напротив, им всегда было о чем поговорить: со мной, друг с другом, а нередко и с Марсали, если я или Бри не успевали их вовремя остановить.

Надо думать, они и с Фергусом вели бы такие разговоры, будь у них такая возможность. Он вернулся через три дня после рождения ребенка, угрюмый и безмолвный, и остался ровно столько, чтобы согласиться с именем, выбранным Марсали, да поговорить с ней с глазу на глаз. Затем он ушел снова.

Если она и знала, где пропадал муж, то не распространялась об этом. Поэтому пока что они с малышом оставались в Большом Доме, с нами. Марсали улыбалась и уделяла внимание другим детям, как и положено хорошей матери, но, казалось, постоянно прислушивалась к чему-то, чего нет. К шагам Фергуса?

Было и хорошее: она всегда держала Анри-Кристиана подле себя: носила в импровизированном гамачке на груди или устраивала у ног в плетеной корзине из камыша. Я видела родителей, у которых рождались дети с дефектами, часто они сдавались, не в силах справиться с ситуацией. Марсали отнеслась к этому совершенно иначе и яростно защищала малыша.

Люди приходили под предлогом разговора с Джейми или чтобы взять у меня какого-нибудь отвара или целебной мази, но на самом деле им хотелось хоть мельком увидеть Анри-Кристиана. Поэтому не было ничего удивительного в том, что Марсали напряглась и прижала Анри-Кристиана к груди, когда открылась задняя дверь и на порог упала тень очередного посетителя.

Она немного расслабилась, увидев, что в дверях стоит Йен.

– Привет, кузина, – сказал он с улыбкой. – Как вы с малышом себя чувствуете?

– Очень хорошо, – твердо ответила Марсали. – Пришел проведать своего нового родственника? – Она сузила глаза, испытующе глядя на него.

– Да, и передать ему маленький подарок. – Йен поднял большую руку и коснулся своей рубашки, которая оттопыривалась в одном месте. – Надеюсь, ты тоже в порядке, тетушка Клэр?

– Привет, Йен, – сказала я, поднимаясь на ноги и откладывая в сторону рубашку, которую латала. – Да, со мной все хорошо. Хочешь пива? – Я была ему рада: я составляла Марсали компанию, пока она шила или, точнее, стояла на страже, чтобы отгонять незваных гостей, пока миссис Баг занята курятником. Однако в хирургической настаивался отвар крапивы, и мне нужно было его проверить. Марсали вполне можно было вверить заботам Йена.

Оставив им кое-что перекусить, я ускользнула в хирургическую и провела приятные четверть часа наедине с травами, сцеживая настои, разбирая розмарин для просушки. Меня окружали насыщенные ароматы и безмятежность растений. В эти дни одиночество было роскошью – дети постоянно путались под ногами. Я знала, что Марсали не терпится вернуться домой, но нельзя было оставлять ее там одну, без Фергуса, которой мог бы за ней присмотреть.

– Вот мерзавец, – бормотала я себе под нос. – Самовлюбленная скотина.

И я была не единственная, кто так считал. Когда я шла назад по коридору, источая запах женьшеня и розмарина, я услышала, как Марсали высказывает подобные мысли Йену.

– Да, я знаю, что он сбит с толку. А кто бы не был? – говорила она с обидой. – Но почему нужно убегать и оставлять нас одних? Ты говорил с ним, Йен? Что он сказал?

Так вот в чем дело. Йен как раз был в одной из своих таинственных отлучек: должно быть, он встретил где-то Фергуса и рассказал об этом Марсали.

– Ну, – ответил он, замявшись на мгновение, – перекинулись парой фраз.

Я притормозила, не желая прерывать их разговор, но успела увидеть его лицо – воинственные татуировки странно контрастировали с сочувствием, которое светилось в глазах. Он наклонился вперед через стол и протянул руки.

– Можно мне подержать его, кузина? Пожалуйста.

От удивления Марсали выпрямилась на стуле, но осторожно передала ребенка, который было заворочался и запинался в пеленках, но быстро успокоился, удобно устроившись у Йена на плече, тихонько покряхтывая. Парень наклонил голову и осторожно прижался губами к большой круглой макушке Анри-Кристиана. Он что-то тихонько прошептал ребенку, кажется, на могавке.

– Что ты ему сказал? – спросила Марсали с любопытством.

– Это что-то вроде благословения. – Он легонько похлопал малыша по спине. – Ты говоришь с ветром, чтобы он сопутствовал ему, с небом, чтобы оно дало ему кров, с землей и водой, чтобы у него была пища.

– О, – выдохнула осторожно Марсали, – Йен, это очень мило. – Но следом она вся подобралась, как бы отказываясь отвлекаться. – Ты сказал, что говорил с Фергусом.

Йен кивнул с закрытыми глазами. Его щека покоилась на головке ребенка. Мгновение он молчал, но я увидела, как задвигалась его горло – как дернулось адамово яблоко, когда он сглотнул.

– У меня был ребенок, кузина, – прошептал он так тихо, что я едва расслышала.

Марсали услышала его. Она застыла, а игла, которую она только что подняла, блестела в руках. Затем, двигаясь очень медленно, она положила ее обратно на стол.

– Правда? – мягко спросила Марсали. Поднявшись, девушка обошла стол, шурша юбками, и села на скамью рядом с кузеном, деликатно положив руку на его локоть, чтобы он чувствовал ее присутствие.

Йен не открыл глаз, но втянул воздух и, по-прежнему прижимая ребенка к груди, начал говорить: голос его был не громче, чем потрескивание огня в очаге.

* * *

Он проснулся с внезапным осознанием того, что что-то не так. Перекатился на другую сторону кровати, где наготове лежало оружие, но прежде чем он успел схватить нож или копье, он снова услышал звук, который, должно быть, его разбудил. Он раздавался позади него – всего лишь резкий вдох, но в нем звучали боль и страх.

Огонь почти потух, он видел только темную макушку Вакотекехонсы, озаренную красноватым светом, да еще изгиб ее плеча и бедер под шкурами. Она не двигалась и не издавала больше звуков, но что-то в этих темных неподвижных очертаниях пронзало его сердце, как томагавк, поражающий цель.

Он судорожно сжал ее плечо, желая убедиться, что с ней все в порядке. Кости казались маленькими и твердыми через кожу. Он не мог найти слов, весь язык Kahnyen’kehaka[80] вдруг вылетел из головы, он тревожно выкрикивал то, что первым пришло на ум.

– Любимая… Моя девочка… Ты в порядке? Святой Михаил, сохрани нас, все хорошо?

Она знала, что он рядом, но не повернулась. Нечто вроде мелкой ряби, как от камня, брошенного в воду, пробежало по ее телу, и дыхание снова застряло в горле – короткий сухой звук.

Без дальнейших раздумий он выкарабкался из шкур и, не одеваясь, стал звать на помощь. В тусклом свете длинной хижины[81] возникли неуклюжие фигуры, спешащие ему навстречу и осыпающие вопросами. Он не мог говорить, ему и не нужно было. Спустя несколько мгновений появилась Тевактеньох. Ее твердое старое лицо застыло в мрачном спокойствии. Небрежно оттолкнув его, женщины длинной хижины поспешили мимо, унося с собой Эмили, завернутую в оленью шкуру.

Он последовал за ними, но они, не замечая его, исчезли в женском доме на другом краю деревни. Двое или трое мужчин вышли за порог, глядя им вслед, пожали плечами и вернулись в дом. Было холодно, очень поздно, к тому же случившееся явно касалось только женщин.

Йен тоже вернулся внутрь, но только лишь для того, чтобы набросить на себя одежду. Он не мог оставаться в хижине, только не в опустевшей постели, которая пахла кровью. Кровь была и на его коже, но он не озаботился тем, чтобы смыть ее. Ночь была безмолвна, а холод пронизывал до костей.

Шкура, висящая над входом в длинную хижину, дернулась, и Ролло скользнул на улицу, серый, как призрак. Большой пес вытянул передние лапы и потянулся, поскуливая от холода и глубокой ночи. Потом он тряхнул тяжелым загривком, фыркнул, выдув облачко белого пара, и медленно подошел поближе к хозяину. Обреченно зевая, Ролло неохотно сел и привалился к ноге Йена.

Йен постоял еще секунду, глядя в сторону дома, где была Эмили. Его лицо горело от тревоги и шока. Он пылал в лихорадке ярко и горячо, будто уголь, но ощущал, как жар утекает в холодное небо, а сердце медленно чернеет. Наконец он хлопнул ладонью по бедру и пошел к лесу, пес тихо затрусил рядом.

– Святая Мария, благодати полная…

Он шел не разбирая дороги и неистово молился вслух, только чтобы слышать собственный голос в безмолвии ночи.

Должен ли он был молиться духам могавков? Могут ли они разозлиться из-за того, что он говорил со своим старым Богом, с Божьей матерью? Могут ли они мстить за такую мелочь, наказывая его через жену и ребенка?

Ребенок уже мертв. Он понятия не имел, откуда пришло это знание, но был в этом уверен, как если бы кто-то сказал ему. Это знание было бесстрастным – пока еще не пища для скорби, лишь факт, истина, присутствие которой изумляло его.

Он уходил в лес все дальше, сначала шагом, а потом бегом, притормаживая, лишь чтобы набрать воздуха. Тот был ледяным и неподвижным и пах гнилью и смолой, но деревья тихо перешептывались над его головой. Эмили слышала, как они говорили, она знала их тайный язык.

– Ай, и что в этом хорошего? – пробормотал он, подняв лицо к беззвездной темной выси между ветвями. – Ты не сказал ничего стоящего. Ты ведь не знаешь, что с ней сейчас, так?

До него то и дело доносился шорох собачьих лап по мертвой листве за его спиной, мягкие шаги по голой земле. Он постоянно спотыкался, терялся в темноте, один раз упал, тут же поднялся на ноги и неуклюже побежал дальше. Молиться он перестал, разум был уже не в силах соединять слова в предложения – даже просто выбрать между разрозненными слогами разных языков. Дыхание обжигало горло, пока он бежал.

В холоде он ощущал ее тело против своего, ее полные груди в руках, ее маленькие круглые ягодицы, которые подавались к нему, тяжелые и полные желания, всякий раз, как он входил в нее. Боже, он знал, что не должен был, знал! И все же продолжал, ночь за ночью, не в силах противостоять соблазну ее тесной влажной ложбины, хотя давно уже знал, что пора остановиться, – эгоистичный, тупой, обезумевший от похоти…

Он бежал, и деревья посылали ему с высоты свои шуршащие проклятия. Пришлось остановиться, потому что он задыхался. Небо из черного обернулось в темно-серый. Ролло потыкался в него, тихонько поскуливая, его глаза в этот предрассветный час казались пустыми и черными.

По телу Йена под кожаной рубахой катился пот, пропитывая вымазанную в грязи набедренную повязку. Его гениталии замерзли и съежились, прилипнув к телу, и он чувствовал резкий запах страха и потери, который от него исходил.

Ролло навострил уши и снова заскулил, то отходя на шаг, то возвращаясь. Хвост его нервно подергивался. «Пошли! – говорил он без слов, но совершенно ясно. – Сейчас же!»

Что до него самого, то Йен улегся бы на мерзлую опавшую листву, зарылся лицом в землю и там и остался бы. Но привычка была сильнее: нужно слушаться пса.

– Что? – глухо спросил он, проводя рукавом по мокрому лицу. – Что такое?

Ролло утробно зарычал. Он стоял неподвижно, но шерсть на загривке встала торчком. Йен заметил это, и какая-то слабая тревожная дрожь стала подниматься сквозь туман изнуряющего отчаяния. Он потянулся рукой к ремню, но обнаружил там пустоту и хлопнул себя по бедру, отказываясь верить. Господи, у него не было даже ножа для шкур!

Ролло зарычал снова, громче. Это уже звучало как предостережение. Йен повернулся, глядя в темноту, но не увидел ничего, кроме темных кедровых и сосновых стволов, укрытой тенями земли под ними и воздуха, наполненного туманом.

Французский торговец, как-то остановившийся у их очага, называл такое время и этот свет l’heure du loup – часом волка. И не зря: это было время охоты, когда ночь бледнеет, а слабый ветерок, что появляется перед рассветом, приносит запах добычи.

Его рука метнулась к ремню с другой стороны – туда, где должен был висеть мешочек с мазью: медвежий жир, смешанный с листьями мяты, скрывал человеческий запах во время охоты… или когда охотились на тебя. Но с этой стороны тоже было пусто, сердце застучало быстро и резко, а холодный ветер остудил пот на его теле.

Ролло оскалился, рычание продолжилось, переходя в угрозу. Йен остановился и подхватил с земли упавшую сосновую палку. Она была хорошей длины, но не особенно прочная и удобная, с длинными когтистыми ветками.

– Домой, – прошептал он псу. Он понятия не имел, в какой стороне деревня, но Ролло знал. Пес медленно попятился, по-прежнему вглядываясь в серые тени, – они двигались?

Он пошел быстрее, но по-прежнему задом, чувствуя наклон земли через подошвы мокасин, ощущая присутствие Ролло по мягкому топоту его лап и слабому поскуливанию где-то за спиной. Там. Да, тень пошевелилась! Серый силуэт далеко впереди, показавшийся лишь мельком, – толком не разглядеть, но все же сомнений быть не может, его присутствие говорит само за себя.

Если был один, значит, есть еще – волки не охотятся в одиночку. Пока что они довольно далеко. Йен развернулся и почти побежал, стараясь не поддаваться панике, несмотря на страх, растущий где-то внизу живота. Быстрый размашистый шаг, походка горцев, которой его научил дядя, позволяла преодолевать бесконечные извилистые склоны шотландских гор так, что путник не выбивался из сил и при этом постоянно двигался. Нужно беречь силы для схватки.

Он обдумывал эту мысль и кривил рот в усмешке, отдирая на ходу хрупкие сосновые ветки со своей дубинки. Минуту назад он хотел умереть и, возможно, захочет снова, если Эмили… Но не сейчас. Если Эмили… К тому же с ним пес. Ролло не бросит его, они должны защищать друг друга.

Откуда-то неподалеку сквозь завывания ветра журчала вода. Но ветер принес и другой звук – длинный, нечеловеческий вой, который заставил его похолодеть. Такой же вой ответил с запада. По-прежнему далеко, но они охотились, перекликаясь друг с другом. На нем была ее кровь.

Йен повернул в поисках воды. Это был небольшой ручей, всего несколько футов в ширину. Он бросился в него без раздумий, разбивая кожу о ледяную корку, тонким слоем укрывшую поверхность. Ноги сводило от холода по мере того, как промокали его гетры и наполнялись влагой мокасины. Он торопливо снял мокасины, чтобы их не унесло течением – обувь сделала для него Эмили из шкуры лося.

Ролло пересек ручей в два гигантских прыжка и остановился на противоположном берегу, отряхивая шерсть от ледяной воды, прежде чем идти дальше. Хотя Йен почти перешел ручей, он оставался по щиколотку в воде, намереваясь стоять там столько, сколько сможет вытерпеть. Волки преследовали добычу по запаху, приносимому ветром, так же хорошо, как по следам, остававшимся на земле, но незачем было облегчать им задачу.

Йен засунул мокасины за ворот рубахи, и ледяные капли побежали вниз по груди и животу, пропитывая набедренную повязку. Ступни окоченели – он не чувствовал круглых камней на дне ручья, покрытых склизкими водорослями, но время от времени ноги соскальзывали с них, и он наклонялся и покачивался, пытаясь удержать равновесие.

Теперь волков было слышно лучше. Это было хорошо – ветер переменился и дул в его сторону, донося их голоса. Или они просто подошли ближе?

Ближе. Ролло впал в неистовство, мечась взад и вперед на другом берегу, скуля и рыча, торопя его коротким лаем. С той стороны к ручью подходила оленья тропа. Йен кое-как выбрался на нее из воды, тяжело дыша и дрожа. Потребовалось несколько попыток, чтобы надеть мокасины: промокшая кожа задубела, а руки и ноги отказывались работать. Пришлось положить палку и работать двумя руками.

Он как раз натягивал второй мокасин, когда пес с призывным рычанием внезапно бросился к кромке воды. Развернувшись на мерзлой грязи, Йен схватил палку, успев заметить серую фигуру размером с Ролло на другой стороне ручья. Бледные желтые глаза были поразительно близко.

Йен хрипло вскрикнул и рефлекторно швырнул палку. Она пересекла ручей и ударилась о землю рядом с волчьими лапами. Зверь исчез словно по волшебству. На мгновение Йен застыл, вглядываясь. Не привиделось ли ему?

Нет, Ролло сходил с ума – рычал, оголяя зубы, хлопья пены летели из пасти. На краю ручья лежали камни, Йен загребал их пригоршнями, в спешке обдирая пальцы о скалы и мерзлый грунт, используя рубашку как мешок.

В отдалении снова завыл волк, другой ответил ему так близко, что волосы у Йена на шее встали дыбом. Он швырнул камень в ту сторону, откуда доносился вой, повернулся и побежал, крепко прижимая к животу остальные булыжники.

Светало. Сердце и легкие рвались от крови и воздуха, но в то же время казалось, что он бежит очень медленно, будто плывет над землей, как дрейфующее облако, не в силах ускориться. Он видел каждое дерево, каждую еловую иголку – короткую, плотную, серебристо-зеленую в рассветных лучах.

Дыхание сбилось, зрение стало нечетким и смазанным – слезы затуманивали глаза. Йен моргал, стряхивая влагу, но слезы наполняли глаза снова. Ветки хлестали его по лицу, ослепляли, запах смолы заполнял легкие и горло.

– Красный кедр, помоги мне! – выдохнул он. Слова Kahnyen’kehaka сорвались с его губ, как будто он никогда не говорил по-английски или не взывал к Христу и Его Матери.

«Сзади». Тихий голос, должно быть, голос его собственной интуиции, но он тут же развернулся с камнем в руке и метнул его изо всех сил. Еще, и еще, и еще, он бросал так быстро, как только мог. Послышался треск, тяжелый удар и визг, и Ролло повернулся и остановился, порываясь возвратиться и атаковать.

– Идем-идем-идем! – Йен на бегу схватил огромного пса за загривок, разворачивая его и увлекая за собой.

Сейчас он слышал их или думал, что слышал. Ветер, что пришел с рассветом, шелестел среди деревьев, и они шептали сверху, указывая путь, направляя его. Он не различал ничего, кроме цвета, полуслепой от напряжения, но чувствовал их живое присутствие, охлаждающее ум: покалывающее прикосновение ели и пихты, кору белой осины, гладкой, как кожа женщины, липкой от крови.

«Иди сюда, давай этой дорогой», – звучало в голове, и он следовал за голосом ветра.

Позади них послышался вой, сопровождаемый отрывистым лаем и другими характерными звуками. Близко, слишком близко! Он швырял камни назад, не останавливаясь, не глядя, не успевая целиться.

Они быстро кончились, и он уронил пустой подол рубашки, размахивая руками, чтобы бежать быстрее, в ушах звучало тяжелое дыхание – может, его собственное или Ролло, а может, тех тварей, что преследовали его.

Сколько их? Далеко еще бежать? Он начинал пошатываться, перед глазами замелькали красные и черные полосы. Если деревня не близко – у него нет никаких шансов.

Он рванулся в сторону, ударился о пружинистую ветку дерева, которая согнулась под его весом, а затем потянула его вверх, грубо поставив на ноги. Он замешкался, потерял ориентацию.

– Куда? – выдохнул он деревьям. – Каким путем?

Если они и ответили, он этого не услышал. Сзади доносилось рычание и глухие удары, яростный лай собачьей драки.

– Ролло! – Йен развернулся и бросился через заросли сухих вьюнов, обнаружив на земле извивающийся клубок из зубов и шкур, пес и волк рвали друг друга на части.

Он ринулся вперед, пинаясь и крича, нанося удары, довольный возможностью кого-то избить, выместить зло, даже если это последнее сражение. Что-то впилось ему в ногу, но он почувствовал лишь вибрацию от столкновения, когда жестко врезался коленом в бок волка. Тот завизжал и откатился прочь, тотчас поднявшись на ноги и возвращаясь к противнику.

Зверь прыгнул, и его лапы ударили Йена в грудь. Он отступил назад, вскользь ударившись обо что-то головой, на секунду потеряв способность дышать, и, придя в себя, обнаружил, что обхватывает истекающие слюной челюсти, отталкивая их от собственного горла.

Ролло вскочил на спину волку, и Йен разжал хватку, рухнув под весом вонючего меха и корчащейся плоти. Он выбросил руку, нащупывая оружие или рычаг, то, за что можно зацепиться, чтобы высвободиться, и схватил что-то твердое.

Йен вырвал предмет из его мшистого гнезда и раскроил волку голову. Обломки окровавленных зубов взлетели в воздух и упали ему на лицо. Он бил снова и снова, задыхаясь и всхлипывая.

Ролло высоко и пронзительно скулил… нет, это был не он. Йен еще раз обрушил камень на размозженный череп, но волк прекратил борьбу – зверь лежал поперек его бедер, подергивая ногами, глаза его остекленели. Он был мертв. Йен с отвращением спихнул его с себя. Ролло впился в его недвижное горло и разорвал его, на землю хлынул фонтан крови.

Йен закрыл глаза и замер. Казалось, двигаться или думать просто невозможно.

Спустя некоторое время он ощутил, что может открыть глаза и дышать. За спиной было большое дерево – он упал возле ствола, когда волк прыгнул на него. Этот ствол служил ему опорой и сейчас. В переплетении корней зияла дыра – это из нее он выкорчевал камень.

Йен по-прежнему держал его в руках – было ощущение, что тот врос в кожу, разжать ладонь не получалось. Присмотревшись, Йен понял, что камень раскрошился и порезал руку, осколки приклеились к руке на засохшую кровь. Второй рукой он разогнул стиснутые пальцы и вытащил раскрошенную породу из ладони. Нарвав мха с древесных камней, он скатал его в комок и вложил в ладонь, позволив пальцам сомкнуться на нем.

В отдалении завыл волк. Ролло, который устроился было возле Йена, поднял голову и негромко фыркнул. Вой повторился, он звучал вопросительно и беспокойно.

Йен впервые посмотрел на тело волка. На мгновение ему показалось, что зверь пошевелился, и он потряс головой, чтобы прогнать видение. Затем взглянул снова.

Он действительно шевелился. Отяжелевший живот медленно поднялся и осел. Уже рассвело, и он смог рассмотреть крошечные шишечки розовых сосков. Это не стая. Пара. Вернее, была пара. Волк неподалеку завыл снова, и Йен согнулся, его вырвало.

Едящий Черепах нашел его чуть позже там же, облокотившегося на ствол красного кедра, рядом с волчьим трупом и с прижавшимся к его боку Ролло. Черепаха присел на корточки неподалеку, покачиваясь на пятках и оглядывая открывшуюся ему картину.

– Хорошая охота, Брат Волка, – сказал он наконец с явным уважением. Йен чувствовал, как узел между его лопатками немного расслабляется. В голосе Черепахи звучало утешение, не горечь. Значит, она жива.

– Та, с кем я делю очаг, – начал он, намеренно избегая называть ее по имени. Произнести его вслух означало навлечь на нее злых духов. – Она в порядке?

Черепаха закрыл глаза и приподнял брови и плечи. Она была жива и пока в безопасности. Но все же человеку неподвластно знать, что может случиться. Йен не упоминал о ребенке. Молчал и Черепаха.

Черепаха пришел с оружием, луком и, конечно, ножом. Он вытащил его из-за пояса и бесстрастно подал Йену.

– Нужно снять шкуру, – сказал он. – Обернуть твоего сына, когда он родится.

По телу Йена прошла дрожь, какая бывает, если капля ледяной воды упадет за шиворот. Едящий Черепах увидел его лицо и отвернулся, избегая встречаться с ним глазами.

– Этот ребенок был дочерью, – сказал Черепаха все так же бесстрастно. – Тевактеньох рассказала моей жене, когда пришла за шкурой кролика, чтобы завернуть тело.

Мускулы живота напряглись и задрожали, Йен подумал, что сейчас его собственная кожа лопнет, но нет. Горло пересохло, и он один раз болезненно сглотнул, откинул мох и протянул израненную руку за ножом. Он медленно наклонился, чтобы освежевать волка.

Едящий Черепах с интересом тыкал запачканные кровью осколки разбитого камня, пока волчий вой не заставил его подняться, озираясь вокруг.

Вой отозвался эхом в лесу, и деревья зашептались над ними, их тревожный шелест звучал потерянно и опустошенно. Нож стремительно вспорол бледный мех живота, разделяя два ряда розовых сосков.

– Ее муж скоро придет, – сказал Брат Волка, не поднимая глаз. – Иди и убей его.

* * *

Марсали смотрела на него, едва дыша. В ее глазах по-прежнему светилась печаль, но она померкла, сочувствие чуть загасило ее. Гнев исчез. Она забрала Анри-Кристиана и обеими руками прижала спеленатого ребенка к груди, приникнув щекой к круглой головке.

– Ах, Йен, – тихо произнесла она. – Mo charaid, mo chridhe[82].

Он сидел, глядя на свои руки, слабо сцепленные на коленях, и, казалось, не слышал ее. В конце концов он вздрогнул, будто статуя, которая пробудилась к жизни. Не поднимая глаз, Йен пошарил за пазухой и вытащил маленький круглый сверток, перевязанный бечевкой из шерсти и украшенный бусинами вампума. Он развязал его и склонился, накидывая выделанную шкурку нерожденного волчонка на плечи младенцу. Его большая худая рука пригладила бледный мех, сжав на мгновение руку Марсали там, где она придерживала малыша.

– Поверь, кузина, – сказал он очень мягко, – твой муж расстроен. Но он вернется. – Затем он поднялся и ушел, бесшумно, как индеец.

* * *

Небольшая известняковая пещера, которую мы использовали в качестве хлева, в настоящее время служила домом только козе с двумя новорожденными козлятами. Все животные, рожденные этой весной, уже достаточно окрепли и подросли, чтобы выпускать их в лес на выпас вместе с матерями. Однако козу по-прежнему кормили объедками и дробленым зерном.

Несколько дней шел дождь, утро выдалось облачное и влажное, с каждого листа капало, а воздух пах смолой и сырыми палыми листьями. К счастью, облачность удерживала птиц от полета. Сойки и пересмешники быстро поняли свою выгоду и не спускали блестящих глаз-бусин с людей, которые сновали туда-сюда с едой. Они регулярно пикировали на меня, когда я поднималась на холм с корытом.

Я была настороже, но несмотря на это, дерзкая сойка в мгновение ока сорвалась с ветки и присела на миску, перепугав меня. Прежде чем я успела отреагировать, она отхватила кусок кукурузной лепешки и упорхнула так быстро, что, если бы не мое колотящееся сердце, я бы засомневалась, видела ли я ее вообще. К счастью, я не уронила корыто. Я услышала торжествующий щебет в кронах и поспешила скрыться в хлеве прежде, чем приятели сойки освоят ее прием.

Я удивилась, обнаружив верхнюю створку голландской двери приоткрытой на дюйм или два. Опасаться того, что козы сбегут, конечно, не стоило, но лисы и еноты вполне могли забраться наверх через нижнюю створку, поэтому обе двери обычно запирались на ночь. Возможно, мистер Уэмисс забыл. Вычищать старую солому и проверять запоры были его обязанностями.

Однако как только я открыла дверь, я поняла, что мистер Уэмисс тут был ни при чем. Послышалось оглушительное шуршание у моих ног, и что-то большое задвигалось в темноте.

Я завизжала от ужаса, и на сей раз таки уронила корыто, которое упало с грохотом на пол; его содержимое разлетелось по хлеву, а коза проснулась и начала панически мекать.

– Pardon, milady!

Прижав руку к груди, я шагнула в сторону от дверного проема и в бледном свете увидела Фергуса, скорчившегося на полу, из волос торчит солома, как у Безумной из Шайо[83].

– О, так вот ты где! – заметила я довольно холодно.

Он прищурился и сглотнул, потирая рукой мрачное, заросшее щетиной лицо.

– Я… да, – сказал он. Казалось, ему больше нечего добавить. Я остановилась на мгновение, глядя на него сверху вниз, затем покачала головой и, наклонившись, стала подбирать картофельные очистки и другие объедки, выпавшие из миски. Он дернулся было, чтобы помочь мне, но я грубо махнула рукой.

Фергус неподвижно наблюдал за мной, обхватив руками колени. В хлеву было темно, с растений, что росли на скале над нами, непрерывно капала вода, создавая завесу из падающих капель за открытой дверью.

Коза прекратила шуметь, узнав меня, и теперь просунула шею сквозь ограду загона и, вытянув черничный язык, пыталась, как муравьед, слизнуть яблочный огрызок, который валялся неподалеку. Я подобрала огрызок и вручила ей, пытаясь одновременно придумать, с чего начать разговор и как его продолжить.

– Анри-Кристиан в полном порядке, – сказала я, за неимением других идей. – Прибавляет в весе.

Я позволила этому комментарию повиснуть в воздухе, склонившись над оградой, чтобы пересыпать зерно и отходы в деревянную кормушку.

Мертвая тишина. Я подождала, затем обернулась, уперев руку в бок.

– Он очень милый малыш, – сказала я.

Ответом мне было его тяжелое дыхание, но он ничего не сказал. Шумно фыркнув, я отошла к двери и толкнула нижнюю створку, широко распахивая ее, так что внутрь хлынул бледный свет, освещая Фергуса. Он сидел, упрямо отвернув лицо в сторону. Я чувствовала его запах даже на расстоянии, от него несло застарелым потом и голодом.

Я вздохнула.

– Такие лилипуты, как он, обладают совершенно нормальным интеллектом. Я его целиком осмотрела, все рефлексы и реакции в норме. Нет никаких причин думать, что он не сможет учиться или… что-то делать.

– Что-то. – Фергус повторил слово, в котором звучало отчаяние и издевка. – Что-то. – Наконец он повернул ко мне лицо, и я увидела пустоту в его глазах. – При всем почтении, миледи, вы не имеете понятия, какая жизнь уготована лилипутам.

– А ты имеешь? – спросила я, не столько желая его спровоцировать, сколько из любопытства.

Он прищурился от утреннего света и кивнул.

– Да, – прошептал он и сглотнул. – Я видел много таких в Париже.

Парижский бордель, где он вырос, был большим, с широкой клиентурой. Это место славилось тем, что может предложить удовольствия на любой вкус.

– В доме жили les filles, naturellement, и les enfants[84]. Они были, разумеется, самым ходовым товаром. Но всегда найдутся те, кто желает… экзотики и готовы платить. Поэтому время от времени мадам посылала за теми, кто таким промышляет. La Maîtresse des Scorpions – avec les flagellantes, tu comprends? Ou Le Maître des Champignons[85].

– Грибной король? – переспросила я неуверенно.

– Oui. Хозяин лилипутов.

Глаза Фергуса застыли, взгляд обратился внутрь, лицо потемнело. В его памяти возникали живые образы людей, которые много лет отсутствовали в его мыслях, и он не получал удовольствия от этих воспоминаний.

– Les chanterelles[86], так мы их звали, – сказал он мягко. – Женщин. А мужчин – les morels[87].

Редкие грибы, которые ценят за причудливый вкус и необычную форму.

– С ними хорошо обращались, с les champignons[88], – добавил он. – Они были недешевы, как вы понимаете. Le maître[89] покупал таких младенцев у их родителей или подбирал с улиц, а однажды такой родился в борделе, и мадам не могла нарадоваться своей удаче.

Он посмотрел вниз на свои руки – длинные, тонкие пальцы беспокойно двигались, комкая ткань штанов.

– С улиц, – повторил он. – Те, кто не попадал в бордель, становились попрошайками. Я знал одного довольно хорошо, его звали Люк. Мы иногда помогали друг другу. – Тень улыбки скользнула по его лицу, и он совершил здоровой рукой жест, изображающий карманную кражу.

– Но Люк был одинок, – продолжил он ровно. – У него не было защитника. И однажды я нашел его в переулке с перерезанным горлом. Я сказал мадам, и она послала вышибалу забрать тело, а затем продала его первому попавшемуся врачу.

Я не спросила, что врач намеревался сделать с телом Люка. Я видела широкие высушенные ладони карликов, выставленные на продажу для предсказаний и в качестве оберегов. И не только ладони, увы.

– Я начинаю понимать, почему бордель может казаться безопасным, – сказала я, с трудом сглотнув. – Но все-таки…

Фергус сидел, подперев голову рукой и тупо глядя на солому. Затем он посмотрел на меня.

– Я раздвигал ягодицы за деньги, миледи, – сказал он просто. – И считал это пустяком, если не считать тех случаев, когда было больно. Но потом я встретил милорда, и мне открылся мир за пределами борделя и улиц. Тот факт, что мой сын может вернуться туда… – Он резко прервался, не в силах продолжать, затем снова закрыл глаза и медленно покачал головой.

– Фергус. Фергус, милый. Ты же не думаешь, что Джейми, что мы когда-нибудь позволим такому случиться! – сказала я, чрезвычайно взволнованная.

Он сделал глубокий судорожный вдох и смахнул навернувшиеся слезы. Потом он открыл глаза и улыбнулся мне с бесконечной печалью.

– Нет, вы бы не позволили, миледи. Но мы не вечны – ни вы, ни милорд, ни я. А ребенок навсегда останется карликом. А les petits[90], они не могут себя защитить. Их могут похитить и использовать те, кто разыскивает таких.

Фергус вытер нос рукавом и посидел немного.

– Если повезет, – добавил он, в голосе зазвучал металл. – Они ничего не стоят вдали от крупных городов. Крестьяне считают, что рождение такого ребенка кара за грехи его родителей. – Лицо мужчины потемнело, губы плотно сжались. – Может, так и есть. Мои грехи…

Фергус резко прервался и отвернулся.

– В худшем случае… – Голос снова стал мягким, но он смотрел в сторону, как будто шептал тайны теням пещеры. – В худшем случае они воспринимаются как чудовища, дети инкуба, который сошелся с женщиной. Люди забивают их камнями, сжигают – иногда даже женщин. В горных деревнях Франции такого ребенка отдали бы на съедение волкам. Но разве вы не слышали о таких вещах, миледи? – спросил он, внезапно повернувшись ко мне.

– Я… догадывалась, – сказала я и облокотилась одной рукой о стену, ощутив необходимость поддержки. Я знала о таких вещах, но они были от меня далеки, фантасмагоричны – обычаи аборигенов и дикарей, тех, кого нельзя было встретить, потому что они обитали только на страницах книг по географии и древней истории.

Он был прав – я знала это. Я видела в тот день, как миссис Баг побледнела от ужаса и перекрестилась, а потом пальцами изобразила рога, пытаясь защититься от злых сил. Потрясенная случившимся и занятая уходом за Марсали в отсутствие Фергуса, я не выходила из дома уже больше недели. Я не имела представления, о чем судачат люди на Ридже. Фергус, очевидно, имел об этом представление.

– Они… привыкнут к нему, – сказала я смело. – Люди увидят, что он не монстр. На это уйдет время, но обещаю тебе, они все поймут.

– Смогут ли они понять? И если они позволят ему жить, чем он будет заниматься?

Фергус внезапно поднялся на ноги, вытянул левую руку и резко сорвал кожаную полосу, которая фиксировала его крюк. Он почти беззвучно упал на солому, обнажив узкий обрубок запястья – кожа была бледной, в красных вмятинах, оставшихся от тугой повязки.

– Я… я не могу охотиться, не могу выполнять мужскую работу. Я гожусь лишь для того, чтобы тянуть плуг, как мул! – Его голос дрожал от гнева и ненависти к самому себе. – Если я не могу работать как нормальный мужчина, то что сможет карлик?

– Фергус, это не…

– Я не в состоянии содержать семью! Моей жене приходится горбатиться день и ночь, чтобы прокормить детей, она оказывается на пути всякого сброда и мусора… людей, которые… Даже если бы мы жили в Париже, старому калеке вроде меня не нашлось бы места и на панели! – Фергус потряс обрубком передо мной, лицо конвульсивно задергалось, затем он развернулся и яростно обрушил искалеченную руку на стену – раз, другой, третий.

– Фергус! – Я схватила его за другую руку, но он вырвался.

– Какую работу он сможет выполнять? – кричал он, и слезы текли по его лицу. – Как он будет жить? Mon Dieu! Il est aussi inutile que moi[91]!

Он наклонился, схватил крюк с земли и с силой швырнул его в каменный свод пещеры. Тот коротко звякнул, отскочил от камня и упал в солому, перепугав козу с козлятами.

Фергус ушел, оставив голландскую дверь нараспашку. Коза протяжно и неодобрительно замекала ему вслед.

Я схватилась за ограду загона так крепко, будто это была единственная опора в медленно переворачивающемся мире. Через некоторое время я нашла в себе силы наклониться и нашарить в соломе металлический крюк, все еще теплый благодаря телу Фергуса. Я вытащила его и бережно отряхнула фартуком от травы и навоза, а последние слова Фергуса все еще звучали у меня в ушах: «Мой Бог! Он так же бесполезен, как и я!»