Потом все уехали. Оставили их там без погребения, не сказав даже слова молитвы. Это шокировало даже больше, чем убийство. Роджер побывал с преподобным у смертного одра многих людей, видел не один несчастный случай, помогал утешать скорбящих, стоял рядом, когда дух покидал старика, а он произносил слова благодати. Так нужно было поступать, когда кто-то умирал, – обращаться к Богу и признавать этот факт.

И все же… Как можно было стоять над трупом человека, которого ты только что убил, и смотреть в лицо Господу?

Он не мог сидеть. Усталость переполняла его, как влажный песок, но он был не в силах сидеть. Роджер поднялся, взял кочергу, но так и остался стоять с ней в руках, глядя на угасающий огонь в очаге. Он был идеальным: гладкие черные угли, покрытые корочкой пепла, внутри сияет гладкий красный жар. Потрогаешь, и угли разломаются, пламя поднимется вверх, но быстро погаснет, если не подбросить дров. А это бессмысленная трата так поздно ночью.

Он опустил кочергу и стал бродить от стены к стене, как измотанная пчела, что по-прежнему жужжит, запертая в бутылке, хотя крылья ее потрепаны и слабы.

Это не беспокоило Фрэзера. Но Фрэзер прекратил думать о бандитах в ту минуту, как они оказались мертвы. Он думал только о Клэр, и его можно было понять. В утреннем свете он вывел ее на ту поляну – омытый кровью Адам и его истерзанная Ева, что желают вкусить добра и зла. Потом он завернул ее в плед, поднял на руки и отнес к своей лошади.

Мужчины безмолвно последовали за ним, держа в поводу теперь уже бесхозных коней. Часом позже, когда солнце уже согревало их спины, Фрэзер повернул коня к склону холма и повел их к ручью. Он спешился, помог Клэр и затем исчез с ней в лесу. Мужчины обменялись озадаченными взглядами, но никто ничего не сказал. Потом старый Арч Баг свесился со своего мула и непринужденно заметил:

– Ну, она ведь захочет помыться, верно?

Понимающий вздох прошел по отряду, и после этого напряжение немного ослабло, растворившись во всяких мелких заботах, люди спешивались, проверяли подпругу, плевались, справляли малую нужду. Медленно они начали обращаться друг к другу, ища темы для разговора и находя утешение в привычных вещах.

Роджер поймал взгляд Йена, но они были еще недостаточно близки для такого. Йен повернулся, хлопнул Фергуса по плечу, обнял его и тут же оттолкнул, отпустив довольно грубую шутку насчет его запаха. Француз слабо улыбнулся в ответ и отсалютовал потемневшим крюком.

Кенни Линдсэй и старый Арч Баг разделили табак и теперь с напускным спокойствием набивали трубки. Том Кристи, бледный, как призрак, побрел в их сторону, но с трубкой в руке. Уже не впервые Роджер оценил социальные преимущества курения.

Арч, однако, заметил его, бесцельно стоящего возле лошади, и подошел поговорить. Его голос казался твердым и успокаивающим. Роджер не помнил, что Арч сказал ему и уж тем более, что ответил, но сам факт этой беседы будто снова позволил ему дышать, хотя дрожь все еще накатывала на него, как морские волны в шторм. Неожиданно Арч прекратил говорить и кивнул, глядя Роджеру через плечо:

– Иди-ка, парень. Ты ему нужен.

Роджер обернулся и увидел Джейми на дальней стороне поляны, он стоял вполоборота, облокотясь о дерево, голова задумчиво опущена. Он сделал Арчу какой-то знак? Потом Джейми огляделся и встретился глазами с Роджером. Да, он нужен был ему, и Роджер обнаружил себя рядом с Фрэзером, совершенно не помня, как пересекал поляну.

Джейми крепко сжал его руку, и Роджер сжал в ответ.

– На пару слов, a cliamhuinn, – сказал Джейми и отпустил его. – Я не стал бы заводить этот разговор сейчас, но потом подходящий момент может не подвернуться, а времени откладывать нет, – его голос тоже звучал спокойно, но не так, как у Арча. Какие-то нотки надломленности были в нем. Услышав это, Роджер ощутил шершавую хватку веревки на шее и прочистил горло.

– Тогда говори, что хотел.

Джейми глубоко вздохнул и передернул плечами, будто рубашка была ему мала.

– Ребенок. Неправильно тебя спрашивать, но я должен. Чувствовал бы ты к нему то же самое, если бы знал наверняка, что он не твой?

– Что? – Роджер моргнул, совершенно сбитый с толку. – Реб… Ты имеешь в виду Джема?

Джейми кивнул, пристально глядя на Роджера.

– Ну, я… я не знаю, – ответил Роджер, несколько ошарашенный. Почему он задавал этот вопрос? И почему именно сейчас?

– Подумай.

И он думал, все время задаваясь вопросом: «Какого черта?» Очевидно, по лицу Роджера это было видно, потому что Фрэзер склонил голову, признавая, что ему нужно объясниться.

– Я знаю… что такое маловероятно, да? Но возможно. Она может быть беременна после того, что случилось ночью, понимаешь?

Теперь он понял, осознание пришло, как удар под дых. Прежде чем он успех вдохнуть для ответа, Фрэзер продолжил:

– У меня есть день или два, чтобы я мог… – Он отвел глаза, и слабый румянец проступил сквозь полосы золы, которой он раскрасил лицо. – Тогда все будет неточно, да? Как у тебя. Но… – Тесть сглотнул, и его «но» повисло в воздухе.

Джейми невольно посмотрел в сторону, и Роджер проследил за направлением его взгляда. Там, за завесой кустарника и красноватых вьюнов, была небольшая заводь, и Клэр, обнаженная, стояла на коленях на противоположном берегу, изучая свое отражение. Кровь застучала у Роджера в ушах, и он быстро отвел глаза, однако картина отпечаталась в его мозгу.

Она не была похожа на человека, это первое, о чем он подумал. Тело испещрено черными пятнами синяков, лицо неузнаваемо, она выглядела как нечто незнакомое и первобытное, экзотическое чудище из лесного озера. Однако больше внешнего вида поражало ее поведение. Она была отстраненна и неподвижна, как бывают неподвижны деревья, даже если ветер колышет их листья.

Роджер смотрел, не в силах оторваться. Она склонилась над водой, изучая свое лицо. Волосы свисали мокрыми и спутанными прядями по спине, и она придерживала их сзади ладонью, чтобы они не мешали видеть отражение избитого лица, которое женщина очень пристально рассматривала, притом с удивительным хладнокровием.

Клэр осторожно ощупывала себя в разных местах, открывая и закрывая рот, пока подушечки пальцев исследовали контуры лица. Видимо, проверяла себя на предмет выбитых зубов и сломанных костей. Она закрыла глаза и провела пальцами по линии бровей и носа, челюсти и губ, действуя уверенно и изящно, словно пантера. Затем она решительно схватила кончик носа и резко дернула.

Роджер рефлекторно сжался, когда по ее лицу потекла кровь вперемешку со слезами, но она не издала ни звука. Желудок его болезненно сжался и, казалось, подкатил к самому горлу, нажимая на шрам от веревки.

Клэр села на пятки, тяжело дыша, и закрыла глаза, спрятав лицо в ладонях. Внезапно Роджер осознал, что она обнажена, а он продолжает пристально смотреть на нее. В лицо ему бросилась кровь, он резко отвернулся и исподтишка взглянул в сторону Джейми в надежде, что Фрэзер не заметил. Он и не заметил, потому что уже не был рядом.

Роджер дико осмотрелся вокруг, но сразу же обнаружил его. Облегчение от того, что он не был пойман за разглядыванием Клэр, тут же сменилось всплеском адреналина, когда он увидел, чем занят Фрэзер.

Он стоял возле тела на земле.

Фрэзер окинул взглядом своих людей, и Роджер почти почувствовал, с каким усилием ему удается сдерживать эмоции. Потом яркие голубые глаза остановились на мужчине у его ног, и Роджер увидел, как Джейми делает медленный глубокий вдох.

Лайонел Браун.

Не успев даже понять, что делает, Роджер обнаружил себя пересекающим поляну. Он бессознательно встал по правую руку от Джейми, внимание его было так же приковано к мужчине на земле. Браун лежал с закрытыми глазами, но не спал. Лицо опухло и было покрыто синяками, поверх алели пятна лихорадки, но выражение едва скрываемой паники было явным в его искаженных чертах. Вполне здоровая реакция на взгляд Роджера.

Единственный выживший после ночной бойни, Браун был здесь только лишь потому, что Арч Баг остановил молодого Йена Мюррея на полпути к тому, чтобы размозжить ему череп томагавком. Брауну сохранили жизнь не из жалости к его травмам, а из чистого прагматизма.

– У твоего дяди будут вопросы, – констатировал Арч, сузив глаза. – Позволим ему жить до тех пор, пока он на них не ответит.

Йен ничего не сказал, просто выдернул свою руку у Арча Бага, развернулся на каблуках и исчез в дремотной тени леса, как дым.

Роджер подумал, что у Джейми было куда более бесстрастное лицо, чем у пленника. Сам он не мог угадать мысли Фрэзера по его выражению, но в этом не было нужды. Внешне мужчина напоминал камень, но что-то медленно и неумолимо пульсировало в нем. Даже просто стоять рядом с ним было страшновато.

– Что скажешь, старина? – спросил наконец Фрэзер, поворачиваясь к Арчу, стоящему с другой стороны носилок, седому и заляпанному кровью. – Сможет он ехать дальше или дорога его убьет?

Баг наклонился вперед, оценивающе рассматривая лежащего Брауна.

– Думаю, жить будет. Лицо у него красное, а не белое, и он в сознании. Хочешь забрать его с нами или задашь вопросы сейчас?

На мгновение маска спала, и Роджер, наблюдавший за Джейми, увидел в его глазах совершенно определенно, что именно тот хотел бы сделать. Если бы Лайонел Браун видел то же самое, он бы вскочил со своих носилок и пустился наутек, со сломанной ногой или без нее. Но его глаза упорно оставались закрытыми, и поскольку Джейми и старый Арч говорили по-гэльски, Браун пребывал в неведении.

Не отвечая на вопрос Арча, Джейми опустился на колени и положил руку на грудь Брауна. Роджер заметил биение пульса на шее Брауна и его дыхание, быстрое и неглубокое. Между тем он держал веки плотно закрытыми, хотя глазные яблоки лихорадочно вращались под ними.

Джейми долгое время оставался без движения, оно, должно быть, показалось Брауну вечностью. Затем он издал короткий звук, нечто вроде презрительного смешка или фырканья, и поднялся.

– Заберем его с собой. Пусть еще поживет, – сказал он по-английски. – Пока.

Браун продолжал прикидываться мертвым всю дорогу до Риджа, несмотря на спекуляции мужчин, довольно кровожадного толка, которые не могли остаться неуслышанными. Роджер помог отвязать его от повозки, когда путешествие подошло к концу. Его одежда и бинты были пропитаны потом, он источал запах страха.

Клэр направилась, нахмурившись, в сторону раненого, но Джейми остановил ее, поймав за руку. Роджер не слышал, что он шепнул ей, но она кивнула и пошла с ним в дом. Секунду спустя появилась миссис Баг, необычно молчаливая, и занялась Лайонелом Брауном.

Мурдина Баг не была похожа на Джейми или старого Арча, ее мысли бежали по бескровной линии рта и сердито изогнутым бровям. Но Лайонел Браун принял воду из ее рук, глядя так, будто она была спасительным светом в конце тоннеля. Она была бы рада, подумал Роджер, убить его так же беспощадно и быстро, как тараканов, которых она выводила с кухни. Но он нужен был Джейми живым, а значит, таким и останется.

Пока.

Скрип двери вернул Роджера к реальности. Брианна!

Но это была не она. Когда он вышел, то услышал только шепот качающихся на ветру веток и падающих желудей. Конечно, сейчас она нужна Клэр.

Как и мне.

Он отогнал от себя эту мысль, но остался стоять в дверях, ветер завывал у него в ушах. Как только он вернулся и сказал, что ее мать в безопасности, она тут же ушла в Большой дом. Больше он почти ничего не сказал, но на его одежде была кровь, и она сама поняла, как обстоят дела. Бри только бегло ощупала его, чтобы убедиться, что кровь не его, прежде чем выбежать из дома.

Он осторожно прикрыл дверь и оглянулся, чтобы убедиться, что сквозняк не потревожил Джемми. У него появилось непреодолимое желание взять его на руки. И, несмотря на внушенный родительский страх разбудить спящего ребенка, взял его из колыбели. Ему это нужно было.

Сын был тяжелым и сонным в его руках. Он зашевелился, поднял голову и заморгал остекленевшими от сна голубыми глазенками.

– Все хорошо, – прошептал Роджер, похлопывая сына по спине. – Папа здесь.

Джем выдохнул, как проколотая шина, и голова его упала Роджеру на плечо, подобно пушечному ядру. Он еще раз беспокойно вздохнул, но потом засунул палец в рот и целиком обмяк, впав в то причудливое состояние, в которое часто проваливаются спящие дети. Казалось, его тело сплавляется с телом Роджера, который так обнимал сына, что тому не нужно было даже контролировать положение тела, папа все сделает за него.

Роджер закрыл глаза, чтобы не заплакать, и прижался губами к теплым волосам Джемми. Огонь отражался красными и черными тенями сквозь веки; глядя на эти пятна, ему удавалось сдерживать слезы. Было не важно, что он видел там. В его голове было несколько неприятных воспоминаний с рассвета, но он пока что мог держать их под контролем. Значение имел только доверчивый груз в руках и его собственный шепот.

Было ли это воспоминание? Возможно, всего только желание, чтобы его так же разбудили однажды, чтобы он тут же смог заснуть в сильных руках, слыша: «Папа здесь».

Роджер глубоко вдыхал, подстраиваясь под ритм медленного дыхания Джейми, и так успокаивался. Казалось важным не зарыдать, хотя никто не мог его видеть. Джейми посмотрел на него, когда они отошли от носилок Брауна, и в его глазах читался вопрос.

– Ты ведь не думаешь, что я это делаю только ради себя? – спросил он тихо. Его взгляд метнулся к прогалине между кустов, где исчезла Клэр, и он чуть нахмурился, как будто не мог перенести смотреть туда, но и глаз отнять не мог.

– Для нее, – добавил он еще тише, так что Роджер едва расслышал. – Ей ведь тоже… будет лучше сомневаться, как думаешь? Если так случится.

Роджер вдохнул волосы Джема, искренне надеясь, что сказал верную вещь там, среди деревьев.

– Я не знаю, – ответил он. – Но для тебя, если ты не уверен, сделай это.

Если Джейми решит последовать его совету, то скоро Бри будет дома.

* * *

– Я в порядке, – уверенно ответила я. – В полном порядке.

Бри сузила глаза.

– Ну конечно, – сказала она. – Выглядишь так, будто по тебе поезд проехался. Или два.

– Да, – сказала я и осторожно коснулась рассеченной губы. – Да, но в остальном…

– Хочешь есть? Присядь, мама, я сделаю тебе чаю и приготовлю небольшой ужин.

Я не была голодна, не хотела чаю и особенно не хотела садиться – только не после целого дня в седле. Брианна уже снимала чайник с полки в буфете, и я не могла найти нужных слов, чтобы остановить ее. Неожиданно я как будто онемела. Беспомощная, я обернулась к Джейми.

Он каким-то образом понял мои чувства, хотя в нынешнем состоянии на моем лице едва ли что-то можно было прочитать. Все же он шагнул вперед и забрал чайник у нее из рук, пробормотав что-то слишком тихо, чтобы я могла разобрать. Бри нахмурилась, посмотрела на него, потом на меня. После этого лицо ее немного разгладилось и она подошла ко мне, тревожно вглядываясь в мои глаза.

– Ванна? – спросила она спокойно. – Шампунь?

– О да, – ответила я и с благодарностью расслабила плечи. – Спасибо.

Тогда я наконец села, позволив ей намылить мои руки и ноги и вымыть мне волосы в тазу с теплой водой, которую она налила из котла, висящего над очагом. Она делала все тихо, напевая себе под нос, и я начала расслабляться под успокаивающими движениями ее сильных длинных пальцев.

Часть пути от сильного истощения я дремала, склонившись к Джейми на грудь. Но восстановить силы в седле почти невозможно, поэтому скоро я начала клевать носом, отстраненно отмечая, что вода в тазу стала грязной, мутновато-красной, в ней плавали песок и кусочки листьев.

Я переоделась в чистую рубашку, ощущение потертого льна на коже казалось роскошью, он был гладкий и прохладный. Бри по-прежнему напевала. Что же это было… Кажется, «Mr Tambourine Man». Одна из этих очаровательно глупых песен шестидеся…

Тысяча девятьсот шестьдесят восьмой.

Я резко вдохнула, и руки Бри успокаивающе обхватили мою голову.

– Мама? Ты в порядке? Я что-то задела?

– Нет! Нет, я в порядке, – ответила я, глядя вниз на клубы грязи и крови. Я глубоко вдохнула, ощущая, как колотится сердце. – В полном порядке. Просто задремала немного. Вот и все.

Она фыркнула, но убрала руки и пошла за кувшином для ополаскивания, оставив меня сидеть, ухватившись за край стола, чтобы не дрожать.

Ты не боишься мужчин. Тебе нужно казаться более напуганной. Эхо его слов отчетливо раздалось в моей голове, и я вспомнила его силуэт в отблесках от костра – львиная грива. Я не могла вспомнить его лица, но я непременно заметила бы волосы, так ведь?

Когда все кончилось, Джейми взял меня за руку и вывел из-под сени дерева на поляну. Угли от костра после боя были разбросаны вокруг, среди тел валялись почерневшие камни и клочки опаленной и смятой травы. Он медленно показывал мне трупы, один за другим. В конце он остановился и сказал спокойно:

– Видишь? Они все мертвы.

Я видела и знала, зачем он показал их мне, чтобы я не боялась, что они вернутся или станут мстить. Но мне не пришло в голову их сосчитать. Или рассмотреть их лица. Даже если бы я знала, сколько их всего… меня снова проняла дрожь, и Бри накрыла мои плечи теплым полотенцем, бормоча нечто, что я не разобрала из-за вопросов, роившихся в голове.

Был ли Доннер среди мертвых? Или он прислушался ко мне, когда я говорила, что ему лучше уходить, если есть мозги? Он не произвел на меня впечатление умного молодого человека. Но произвел впечатление трусливого.

Теплая вода потекла по ушам, заглушая голоса Джейми и Брианны, я разобрала только пару слов. Но когда я снова села прямо, придерживая полотенце на мокрых волосах, Бри нехотя шла к своему плащу, висящему на крючке у двери.

– Ты уверена, что все в порядке, мама?

Она обеспокоенно сдвинула брови, но в этот раз я смогла выдавить из себя пару слов.

– Спасибо, милая, это было замечательно, – сказала я совершенно искренне. – Все, что мне сейчас нужно, это поспать, – добавила я уже не так уверенно.

Я все еще была ужасно уставшей, но теперь абсолютно проснувшейся. Я хотела… в общем, я и сама не вполне понимала, чего хочу, но мне точно не нужно было, чтобы надо мной хлопотали. К тому же чуть раньше я краем глаза заметила Роджера, бледного, всего в крови, качающегося от усталости. Я была не единственной жертвой недавних передряг.

– Иди домой, дочка, – сказал Джейми. Он снял плащ с крючка и накинул ей на плечи, аккуратно похлопав по спине. – Накорми своего мужчину. Уложи его в постель и помолись за него. А я позабочусь о твоей матери, хорошо?

Обеспокоенный взгляд голубых глаз Бри метался между нами, но я постаралась принять ободряющее выражение, что, кстати, оказалось, довольно больно, и после секундного замешательства она крепко меня обняла, очень осторожно поцеловав в лоб, и вышла.

Джейми закрыл дверь и встал к ней спиной, заложив назад руки. Я привыкла, что обычно он выглядел бесстрастным и хорошо скрывал свои мысли, когда злился или беспокоился, но сейчас этой маски на нем не было, и его лицо меня совсем выбило из колеи.

– Не нужно за меня переживать, – сказала я насколько могла убедительно. – Я не травмирована, ничего такого.

– Не нужно? – спросил он сдержанно. – Ну… Может, я и не стал бы, если бы знал, что ты имеешь в виду.

– О. – Я осторожно вытерла влажное лицо полотенцем и промокнула шею. – Ну, это значит… сильно ранена или в состоянии шока. Думаю, это греческое слово. По крайней мере, корень – «травма».

– О, а? Значит, ты не… в состоянии шока. По твоим словам.

Он сузил глаза, критически оглядывая меня с головы до ног, как он обычно делал, когда собирался купить дорогую кобылу.

– Я в порядке, – ответила я, чуть отступая назад. – Просто… Я в порядке. Только немного… потрясена.

Он сделал шаг ко мне, и я резко отпрянула, внезапно осознавая, что держу перед собой полотенце, как щит. Я заставила себя опустить его и почувствовала, как прилившая кровь неприятно покалывает лицо и шею.

Он застыл, окидывая меня все тем же взглядом. Потом его взгляд опустился на пол между нами. Он стоял, как будто глубоко погрузившись в собственные мысли, а потом его большие руки сжались. Раз, второй. Очень медленно. И я услышала, совершенно отчетливо, как расходятся позвонки Арвина Ходжепила.

Джейми удивленно дернул головой, и я поняла, что стою с другой стороны стула от него и прижимаю ко рту скомканное полотенце. Мои локти двигались, как ржавые шестеренки, медленно и неуклюже, но я сумела опустить полотенце. Губы тоже как будто занемели, но я заставила себя говорить.

– Я немного потрясена, да, – сказала я очень четко. – Я справлюсь. Не беспокойся, я не хочу, чтобы ты беспокоился.

Тревожная настырность в его глазах вдруг задрожала и лопнула, как оконное стекло, в которое бросили камень, за секунду до падения. Он зажмурился, потом сглотнул и снова открыл глаза.

– Клэр, – сказал он очень мягко, и острые кривые осколки явно сверкнули в его взгляде. – Меня тоже насиловали. И ты просишь не беспокоиться за тебя?

– О, проклятье! – Я швырнула полотенце на пол и тут же пожалела о потере. В рубашке я казалась себе голой, и внезапно возникшие мурашки вызвали у меня такую ненависть, что мне пришлось с силой хлопнуть себя по бедру, чтобы избавиться от них.

– Проклятье, проклятье, проклятье! Я не хочу, чтобы ты снова об этом думал. Не хочу!

И все же я сразу знала, что так и будет.

Я схватила спинку кресла обеими руками и крепко сжала, стараясь не отводить взгляд от этих сверкающих осколков, желая броситься на них, только чтобы оградить его.

– Послушай, – сказала я, пытаясь контролировать свой голос. – Я не хочу… не хочу, чтобы ты вспоминал вещи, которые лучше забыть.

Уголок его рта вдруг дернулся.

– Господи, – произнес он. – Ты думаешь, я что-то из этого забыл?

– Может, и нет, – сказала я, сдаваясь. Я смотрела на него сквозь пелену слез. – Но… Джейми, я так хотела, чтобы ты забыл.

Он очень осторожно вытянул руку и коснулся кончиком указательного пальца моего в том месте, где я сжала его на спинке стула.

– Не думай об этом, – сказал он мягко и убрал палец. – Теперь это уже не важно. Хочешь отдохнуть, саксоночка? Или, может, поесть?

– Нет, я не хочу… нет.

На самом деле я не могла решить, чего я хочу. Я вообще ничего не хотела. Разве что вылезти из собственной кожи и убежать, может, это не так уж невозможно? Я сделала несколько глубоких вдохов, надеясь успокоиться и вернуться в приятное состояние полного изнеможения.

Стоит ли мне спросить о Доннере? Но о чем тут было спрашивать? «Не убивал ли ты случайно человека с длинными взлохмаченными волосами?» Они все в некоторой степени подходили под это описание. Доннер был или, возможно, остается и сейчас индейцем, но никто не заметил бы этого в темноте, в самом разгаре схватки.

– Как… как там Роджер? – спросила я, не придумав ничего лучше. – А Йен? Фергус?

Он выглядел несколько ошарашенно, будто забыл об их существовании.

– Они? С парнями все хорошо. Никто из них не пострадал в драке. Нам повезло.

Джейми немного замешкался, потом сделал осторожный шаг по направлению ко мне, наблюдая за моим лицом. Я не кричала и не убегала, и он снова шагнул, приблизившись так близко, что я почувствовала тепло его тела. Не отшатнувшись на сей раз и дрожа в своей влажной рубашке, я немного расслабилась, качнувшись в его сторону, и заметила, как его плечи опустились после моего движения. Он очень бережно коснулся моего лица. Кровь болезненно пульсировала под кожей, и я с трудом сдержалась, чтобы не уклониться от его прикосновения. Джейми увидел это и немного отодвинул руку, так что она словно парила над моей кожей. Я чувствовала жар его ладони.

– Это заживет? – спросил он, проводя кончиками пальцев над рассеченной левой бровью, а затем спускаясь вдоль минного поля моей щеки к царапине на нижней челюсти, где ботинок Харли Бобла как раз пролетел мимо цели, он должен был сломать мне шею.

– Конечно, заживет. Ты это и сам знаешь, ты видел вещи и похуже на полях сражений. – Я бы улыбнулась в подтверждение своих слов, но не хотела снова тревожить глубокую трещину на губе, поэтому вытянула губы вперед, зашлепав ими на манер золотой рыбки, что застало его врасплох и заставило улыбнуться.

– Ага, я знаю. – Он склонил голову в нерешительности. – Только… – Рука по-прежнему парила возле моего лица, его собственное выражало тревогу. – О боже, mo nighean donn, – тихо сказал он. – О господи, твое очаровательное личико.

– Тебе невыносимо смотреть на это? – спросила я, отводя глаза и испытывая внезапную острую боль от этой мысли, но стараясь убедить себя, что это не имеет значения. В конце концов, все заживет.

Его палец аккуратно, но решительно коснулся моего подбородка и приподнял его, так что я снова оказалась с ним лицом к лицу. Он немного сжал губы, пока его взгляд скользил по моему избитому лицу, отмечая повреждения. Глаза казались мягкими и темными в пламени свечи, глубоко в уголках затаилось страдание.

– Да, – решительно произнес он, – мне это невыносимо. Один взгляд на тебя разрывает мне сердце. И это наполняет меня такой яростью, что мне хочется убить кого-нибудь или взорваться. Но, клянусь Богом, который создал тебя, саксоночка, я не лягу с тобой, не будучи способным посмотреть на твое лицо.

– Ляжешь со мной? – переспросила я беспомощно. – Что… ты имеешь в виду? Сейчас?

Его рука оставила мой подбородок, но он без отрыва, не мигая, смотрел на меня.

– Ну… да. Сейчас.

Будь челюсти менее опухшими, мой рот открылся бы в от удивления.

– Но… почему?

– Почему? – повторил он. Потом отвел взгляд и странно пожал плечами, как он делал, когда был смущен или расстроен. – Я… в общем… мне кажется, это… необходимо.

Я совершенно неуместно рассмеялась.

– Необходимо? Ты думаешь, это похоже на падение с лошади? И мне нужно побороть страх и снова забраться в седло?

Он вскинул голову и бросил на меня яростный взгляд.

– Нет, – сказал он сквозь стиснутые зубы, а потом заметно и с усилием сглотнул, явно сдерживая эмоции. – Так значит, ты… Ты сильно пострадала?

Я расширила глаза, насколько это было возможно с опухшими веками.

– Это что, какая-то шутка? Ооо… – До меня наконец начало доходить, что он имел в виду. Я ощутила, как кровь бросилась мне в лицо и синяки запульсировали. Я сделала глубокий вдох, чтобы говорить уверенно.

– Меня сильно избили, Джейми, и насиловали разными отвратительными способами. Но только один… Там был только один, кто действительно… Он… Он не был… груб. – Я сглотнула, но плотный комок в горле не сдвинулся с места. От слез все поплыло, так что я не могла разглядеть его лицо и отвела взгляд, моргая.

– Нет! – воскликнула я, и мой голос прозвучал значительно громче, чем мне хотелось. – Я не… пострадала.

Джейми сказал что-то по-гэльски себе под нос, короткое и темпераментное, и оттолкнулся от стола. Табурет упал с оглушительным грохотом, и он пнул его. Он продолжал пинать его снова и снова и крушил с таким неистовством, что кусочки дерева разлетались по всей кухне и с коротким свистом ударялись о стенку буфета.

Я сидела совершенно неподвижно, слишком потрясенная и оцепеневшая, чтобы испытывать страдание. Но ведь я рассказала ему… Он знал, без сомнения. Он спросил, когда нашел меня: «Сколько?» А затем приказал: «Убейте их всех».

Но с другой стороны… Знать о чем-то – это одно, узнать подробности – совсем другое. Я понимала это и наблюдала со смутным чувством виноватого сожаления, как он распинал обломки табурета и бросился к окну. Оно было закрыто, но он стоял, вцепившись руками в подоконник, повернувшись ко мне спиной и сдвинув плечи. Я не могла понять, плачет ли он.

Поднялся пришедший с запада сильный ветер. Застучали ставни, и притушенный на ночь огонь в очаге стал плеваться сажей, когда завыло в дымоходе. Потом порывы утихли, и звуки почти исчезли, кроме тихого и редкого хруста раскаленного угля.

– Прости, – произнесла я, наконец, тонким голосом.

Джейми резко крутанулся на каблуках и уставился на меня. Сейчас он не плакал, но плакал до этого – щеки были мокрыми.

– Не смей извиняться! – взревел он. – Чтобы этого не было, слышишь? – Он сделал огромный шаг к столу и грохнул по нему кулаком с такой силой, что солонка подпрыгнула и перевернулась. – Не извиняйся.

При ударе я рефлекторно закрыла глаза и теперь заставила их снова разлепить.

– Ладно, – ответила я и опять почувствовала себя чудовищно, невероятно уставшей и тоже хотела зарыдать. – Не буду.

Повисла тяжелая тишина. Я слышала, как сорванные ветром каштаны сыпятся в роще за домом. Один, второй, третий – поток маленьких приглушенных ударов. Джейми сделал глубокий дрожащий вдох и вытер лицо рукавом.

Я положила локти на стол и опустила на них голову. Она внезапно показалась мне слишком тяжелой.

– Необходимо, – более-менее спокойно сказала я столешнице. – Что ты хочешь этим сказать – необходимо?

– Тебе не приходило в голову, что ты могла забеременеть?

Он уже взял себя в руки и произнес это так же спокойно, как мог спросить о том, собираюсь ли я подать бекон к каше на завтрак. Совершенно оглушенная, я подняла на него глаза.

– Я не беременна, – но руки машинально метнулись к животу. – Нет, – повторила я с напором. – Я не могу быть.

Хотя вообще-то такая вероятность существовала. Шанс был очень мал, и все же он был. Обычно я использовала кое-какие методы контрацепции, просто на всякий случай, но очевидно…

– Я не беременна. Я бы знала.

Он едва взглянул на меня, подняв брови. Не знала бы, не так скоро. Если бы мужчин было несколько… было бы место сомнению. Преимущества сомнений – вот что он мне предлагал, это и себя самого.

Глубокая дрожь поднялась из недр моего чрева, объяв все тело, покрыв его мурашками, несмотря на то, что в комнате было тепло.

«Марта», – шептал мужчина, прижимая меня в листья всей тяжестью своего тела.

– Черт, черт, – ругнулась я тихо. Я положила руки на стол, ладонями вниз, пытаясь подумать.

«Марта», – застарелый грязный запах, давление мясистых влажных бедер, трение жестких волос…

– Нет! – Мои ноги и ягодицы так плотно сжались в спазме отвращения, что я на дюйм или два приподнялась над скамьей.

– Ты могла… – начал Джейми упрямо.

– Я не беременна, – повторила я так же упрямо. – Но даже если и так, ты не можешь, Джейми.

Он посмотрел на меня, и я увидела страх в его глазах. Меня пронзило осознание того, что именно этого он и боялся. Или, по крайней мере, этого тоже.

– Я имею в виду, мы не можем, – добавила я быстро. – Я почти уверена, что не беременна, но совсем не уверена, что меня не наградили какой-нибудь заразой. – Эта мысль тоже до сих пор не приходила мне в голову, и мурашки вернулись с новой силой. Беременность была маловероятной, а вот гонорея или сифилис – нет. – Мы не можем до тех пор, пока я не пройду курс пенициллина.

Уже договаривая, я поднималась со скамьи.

– Куда ты идешь? – ошарашенно спросил он.

– В кабинет!

В коридоре было темно, а очаг в кабинете не разожжен, но это меня не остановило. Я распахнула дверь шкафа и стала лихорадочно рыться внутри. Мне на плечо упал луч света, освещая ряд поблескивающих бутылочек. Джейми зажег лучину и зашел вслед за мной.

– Что, ради всего святого, ты творишь, саксоночка?

– Пенициллин, – ответила я, хватая одну из бутылочек и кожаный мешочек, в котором я хранила шприцы из змеиных зубов.

– Сейчас?

– Да, черт возьми, сейчас! Можешь зажечь свечу?

Он сделал это, и свет задрожал, превратившись в желтый теплый шар, поблескивающий на кожаных трубках самодельных шприцов. К счастью, у меня в запасе имелась хорошая порция раствора пенициллина. Жидкость в бутылке была розовой – плесень из этой партии я растила на выдохшемся вине.

– Ты уверена, что сработает? – тихо спросил Джейми из темноты.

– Нет, – коротко отозвалась я. – Но это все, что у меня есть. – Мысль о спирохетах, неторопливо размножающихся в моей крови каждую секунду, заставила руки задрожать. Я подавила страх, что пенициллин может оказаться неэффективным. Он творил чудеса с простыми поверхностными инфекциями. Нет никаких причин думать, что он…

– Давай я сделаю это, саксоночка. – Джейми взял шприц у меня из рук. Мои пальцы были скользкими и неуклюжими, его – уверенными. Лицо в отблеске свечи выглядело спокойным, пока он наполнял шприц.

– Мне первому, – сказал он, возвращая шприц.

– Тебе? Но тебе не нужно… Я имею в виду, ты же ненавидишь инъекции, – закончила я слабым голосом.

Он коротко фыркнул и насупился.

– Послушай, саксоночка, если я хочу побороть твои и свои страхи, а я хочу, то бояться иголок мне как-то не к лицу, верно? Сделай это! – Он повернулся ко мне боком, наклонился и, поставив один локоть на столешницу, задрал край килта, обнажая мускулистую ягодицу.

Я не знала, смеяться или плакать. Можно было продолжить спорить, но, взглянув на него, стоящего с голой задницей и упертого, как скала, я поняла, что это бессмысленно. Он уже принял решение, и нам обоим придется жить с его последствиями.

Вдруг странно успокоившись, я подняла шприц, аккуратно сжимая его, чтобы удалить пузырьки воздуха.

– Тогда перенеси вес, – сказала я, грубо подталкивая его. – Расслабь эту сторону, я не хочу сломать иглу.

Он с шипением вдохнул: игла была толстой, и внутри было достаточно винного спирта, чтобы сделать инъекцию болезненной, в чем я убедилась минутой позже, когда вводила лекарство себе под кожу.

– Ай! Ой! Ох, Иисус твою Рузвельт Христос! – воскликнула я, сжимая зубы, когда вытаскивала иглу из бедренной мышцы. – Господи, как больно!

Джейми криво улыбнулся, все еще растирая задницу.

– Ай, что ж. Вторая часть уж точно не будет хуже.

Вторая часть. Я внезапно почувствовала какую-то пустоту внутри и головокружение, как будто не ела неделю.

– Ты… ты уверен? – спросила я, откладывая шприц.

– Нет, – ответил Джейми. – Не уверен. – Потом он глубоко вдохнул и посмотрел на меня, выражение лица было не разобрать в неверном пламени свечи. – Но я намерен попробовать. Я должен.

Глядя на него, я разглаживала льняную рубашку на проколотом бедре. Он уже давно сбросил все маски: сомнение, злость, страх ясно отражались в его чертах. Я вдруг подумала, что сейчас даже мои собственные эмоции было труднее прочесть, они были скрыты под синяками.

Что-то мягко коснулось моей ноги с негромким «мурр!», и я посмотрела вниз, чтобы увидеть Адсо, который притащил мне мертвую полевку, без сомнения, в знак своей любви. Я приподняла край рта, губы защипало, потом подняла глаза на Джейми и растянулась в настоящей улыбке, позволяя ране снова разойтись и чувствуя серебряный привкус крови на языке.

– Ладно… Ты всегда кончал для меня со всеми проблемами, когда я в этом нуждалась. Думаю, справишься и сейчас.

Мгновение Джейми выглядел озадаченным, не ухватив двусмысленной шутки. Потом до него дошло, и он покраснел. Губы неопределенно дернулись несколько раз, как будто он не мог выбрать – потрясла я его или насмешила.

Я подумала, что он отвернулся, чтобы скрыть свое лицо, но на самом деле он сделал это только для того, чтобы заглянуть в шкаф. Джейми нашел, что искал, и повернулся ко мне с бутылкой моего лучшего мускатного вина, тускло поблескивающей в темноте. Он зажал ее локтем и тут же достал вторую.

– Да, кончу, – сказал он, протягивая мне свободную руку. – Но если ты думаешь, что хоть один из нас будет при этом трезвым, Саксоночка, ты сильно ошибаешься.

* * *

Порыв ветра из открытой двери пробудил Роджера от беспокойного сна. Он уснул сидя на скамье – ноги вытянуты на полу, Джемми теплым калачиком свернулся на груди. Он растерянно заморгал, когда Брианна наклонилась, чтобы забрать мальчика.

– Там дождь? – спросил он, уловив запах влаги и озона от ее плаща. Он сел прямее и провел ладонью по лицу с отросшей четырехдневной щетиной, чтобы проснуться.

– Пока нет, но скоро начнется. – Она уложила Джема обратно в кроватку, укрыла его и сняла плащ, прежде чем вернуться к Роджеру. Брианна пахла ночью, и ее рука на его горящей щеке была холодной. Он обхватил руками ее талию и уткнулся в нее головой, вздыхая. Он был бы счастлив сидеть так вечно, ну, или по крайней мере еще час-другой. Она коротко и нежно погладила его голову, а потом отошла, чтобы зажечь свечу от очага.

– Ты, должно быть, умираешь с голоду. Приготовить тебе что-нибудь?

– Нет. То есть… да. Пожалуйста.

Последние остатки сна испарились, как только он понял, что действительно очень хочет есть. После остановки у ручья они больше не делали привалов, Джейми не терпелось вернуться домой. Роджер не мог вспомнить, когда ел в последний раз, но до этой минуты не ощущал даже намека на голод.

Он набросился, как дикий зверь, на хлеб с маслом и джемом, которые она принесла ему. Он ел совершенно бездумно, и прошло несколько минут, прежде чем он, дожевывая последний кусок, догадался спросить ее:

– Как твоя мать?

– В порядке, – ответила она, необычайно похоже изображая Клэр с ее по-английски твердой верхней губой. – В полном порядке. – Она гримасничала, и Роджер тихо засмеялся, машинально оглядываясь на детскую кроватку.

– Так все-таки?

Бри изогнула бровь, глядя на него.

– А ты как думаешь?

– Нет, – признал он, становясь серьезней. – Но вряд ли скажет тебе правду. Она не хочет, чтобы ты беспокоилась.

Она издала грубоватый гортанный звук в ответ на это замечание и повернулась к нему спиной, откидывая с шеи копну волос.

– Поможешь мне со шнуровкой?

– Ты звучишь прямо как твой отец, когда делаешь этот звук, – только выше. Тренировалась? – Он поднялся и расслабил завязки на платье, а потом занялся и корсетом. Подчиняясь импульсу, Роджер запустил руки под платье и положил их на теплую округлость ее бедер.

– Каждый день. А ты тренировался? – Она наклонилась назад, прижимаясь к нему, и его руки поднялись вверх, обхватывая груди.

– Нет, – признал он. – Это больно.

Это была идея Клэр: он должен был распеваться, повышая и понижая голос, чтобы расслабить связки и, если повезет, вернуть его оригинальное звучание.

– Трус, – сказала она, но голос прозвучал так же мягко, как прикосновение ее волос к его щеке.

– Да, так и есть, – ответил Роджер тихо. Было больно, но его тревожила не физическая боль. Эхо его прежнего голоса внутри, его мощь и легкость, оказывалось рядом с невразумительными звуками, которые теперь с таким трудом извлекались из горла: хрипы, писк и клокотание. «Как будто подыхающая свинья пытается перекричать ворону», – подумал он с отвращением.

– Это они трусы, – сказала Бри по-прежнему мягко, но в голосе зазвучали железные нотки. Она слегка напряглась в его объятиях. – Ее лицо! Ее бедное лицо! Как они могли? Как вообще кто-то может сделать нечто подобное?

Ему неожиданно привиделась Клэр, обнаженная, сидящая у пруда: грудь залита кровью из только что вправленного носа. Он подался назад, почти отдернув руки от ее груди.

– Что? – спросила Бри удивленно. – В чем дело?

– Ни в чем. – Он вытащил руки из-под платья и отступил назад. – Я эээ… Есть у нас молоко?

Брианна странно посмотрела на него, но сходила в кладовую у заднего двора и принесла кувшин молока. Роджер жадно пил, пока она по-кошачьи внимательно наблюдала за ним, раздеваясь и облачаясь в сорочку.

Бри присела на кровать и стала расчесывать волосы, чтобы заплести на ночь в косу. Повинуясь порыву, он потянулся к ней и забрал щетку. Он без слов запустил пальцы в гущу ее волос, приподнимая их и убирая от лица.

– Ты такая красивая, – шептал он, чувствуя, как слезы снова защипали глаза.

– Ты тоже. – Она положила руки ему на плечи и осторожно опустила его на колени перед собой. Бри вопросительно заглядывала ему в глаза, и он, как мог, старался не отводить взгляд. Тогда она слегка улыбнулась и потянулась к шнурку, который стягивал его волосы.

Они рассыпались по его плечам пыльным черным облаком, источая запах гари, лошадей и несвежего пота. Он запротестовал, когда она взяла расческу, но Бри не обратила на это внимания и заставила его склонить голову к ней на колени, пока она выбирала сосновые иглы и колючки паслена из его волос, медленно расчесывая спутанные пряди. Его голова опускалась все ниже и ниже, и в конце концов он уткнулся в ее бедра, вдыхая знакомый аромат.

Это напомнило ему средневековые полотна: преклоняющие колена грешники, головы покаянно опущены. Пресвитериане не исповедуются на коленях, так делают только католики. В такой же темноте, скрытые от чужих глаз.

– Ты не спросила меня, что случилось, – прошептал он наконец в темноту ее бедер. – Отец рассказал тебе?

Роджер слышал ее участившееся дыхание, но голос казался спокойным, когда она ответила.

– Нет.

Она больше ничего не сказала, и в комнате повисло молчание, нарушаемое лишь шорохом расчески, скользящей по волосам, да воем ветра снаружи.

Неожиданно Роджер подумал о том, как все идет у Джейми. Тесть действительно сделает, что хотел? Попробует… Он отогнал от себя мысль, не в силах додумать ее до конца. Вместо этого ему снова вспомнилась Клэр, выходящая из рассвета, опухшее лицо как маска. По-прежнему она, но скрытая, неясная, будто дальняя планета на орбите, что уходит в просторы открытого космоса… Когда она вернется? Вот Клэр наклоняется, чтобы коснуться мертвых, так хочет Джейми, теперь она знает, какая цена заплачена за ее поруганную честь.

Ему вдруг пришло в голову, что дело не в ребенке. Это был страх, но боялся Джейми не этого. Он боялся, что потеряет ее, что она уйдет от него, погрузится в эту пустоту и темноту без него, если ему не удастся как-нибудь привязать ее, оставить при себе. Но, боже мой, какой риск, когда женщина так потрясена и искалечена, как он может так рисковать?

Как ему не рисковать?

Брианна опустила расческу, но оставила ладонь у него на голове, нежно перебирая волосы. Ему был слишком хорошо знаком этот страх, он отлично помнил ту пропасть, что однажды разверзлась между ними, и сколько потребовалось смелости, чтобы преодолеть ее. Потребовалось им обоим.

Может, он и был трусом в некотором смысле, но не таким трусом.

– Брианна, – сказал он и почувствовал комок в горле, почувствовал шрам от веревки. Она услышала мольбу в его голосе и, когда он поднял голову, посмотрела на него, протягивая руку к лицу. Роджер крепко схватил ее ладонь, прижал к щеке и потерся о нее.

– Брианна, – повторил он.

– Что? Что такое? – Ее голос был тихим, чтобы не разбудить малыша, но полным тревоги.

– Брианна, ты поймешь меня?

– Ты знаешь, что пойму. В чем дело?

Ее тело было очень близко, готовое утешить, и он желал ее так страстно, что лег бы прямо здесь, на ковре у очага, и зарылся лицом в ее грудь. Но пока нельзя.

– Просто… Послушай то, что я должен рассказать. А потом, молю, скажи, что я поступил правильно.

Он имел в виду, что она должна сказать, что все еще любит его, но не мог этого произнести.

– Тебе не обязательно рассказывать мне, – прошептала Бри. Ее глаза были темными и мягкими, бездонными, заранее всепрощающими. И где-то за ними он увидел другую пару глаз, пьяных глаз, что смотрели на него сначала ошарашенно, а потом, когда он занес руку для решающего удара, с испугом.

– Обязательно, – спокойно сказал он. – Задуй свечу.

* * *

Не на кухне, она все еще хранит следы эмоционального взрыва. И не в кабинете, с его острыми углами воспоминаний. Джейми замялся, потом кивнул в сторону лестницы и приподнял одну бровь. Я кивнула в ответ и последовала за ним в спальню.

Она казалась одновременно знакомой и чужой, так случается, когда отлучаешься на время из дома. Может, это из-за моего сломанного носа или я просто вообразила запах, но пахло тоже странно, холодом и какой-то затхлостью, хотя комнату недавно убирали. Джейми поорудовал кочергой, и вокруг разлился свет, освещая бревенчатые стены, запахи дыма и горячей смолы помогли заполнить пустоту.

Ни один из нас не посмотрел в сторону постели. Джейми зажег свечу на туалетном столике, поставил два стула возле окна и открыл ставни в беспокойную ночь. Он принес две оловянных кружки снизу и теперь наполнил их, поставив вместе с бутылками на широкий подоконник.

Я стояла в дверном проеме, наблюдая за приготовлениями, и чувствовала себя очень-очень странно. Во мне самым причудливым образом боролись противоречивые чувства. С одной стороны, мне казалось, будто Джейми – чужак. Я не могла даже представить себе, не говоря о том, чтобы вспомнить, что можно испытывать легкость, прикасаясь к нему. Его тело больше не было естественным продолжением моего, оно стало чем-то незнакомым, недоступным. В то же время я ощущала приходящие без всякого предупреждения приступы похоти. Это происходило весь день. Они были совсем не похожи на привычно разгорающееся желание или на внезапную вспышку страсти. Не напоминали даже ту цикличную, неосознанную, полностью телесную нужду, которая волнами расходилась изнутри, диктуя потребность в спаривании. Это было пугающе.

Он наклонился, чтобы подкинуть еще одно полено в огонь, и я едва не упала, потому что вся кровь отлила от лица. Свет горел на рыжих волосах его предплечий, подчеркивал тени на лице…

Это было абсолютно обезличенное чувство сумасшедшего голода, оно овладело мной, но не было частью меня и потому приводило в ужас. Я боялась его и по этой причине избегала прикосновения Джейми, боялась больше возможного отчуждения.

– Ты в порядке, саксоночка? – Он заметил выражение моего лица и подошел чуть ближе, хмурясь. Я вытянула руку, чтобы остановить его.

– В порядке, – ответила я, задыхаясь. Я поспешно села, колени вдруг превратились в кисель, и взяла одну из кружек с вином. – Будем!

Его брови поползли вверх, но он пошел к стулу напротив.

– Будем, – сказал он тихо и поднес свою кружку к моей.

Я ощущала тяжесть сосуда в руке и чувствовала сладковатый запах вина.

Пальцы на руках и ногах были ледяными, как и кончик носа. Это изменение тоже случилось очень резко. В следующую минуту я, быть может, начну страдать от жара, взмокну и разрумянюсь. Но сейчас мне было холодно, и я поежилась от влажного ветра, дующего из окна.

Запах вина был достаточно сильным, чтобы произвести эффект даже на мои онемевшие рецепторы. Его сладость успокаивала нервы и желудок. Первую кружку я выпила быстро и тут же налила вторую, отчаянно желая отделить себя от реальности завесой легкого забытья.

Джейми пил медленнее, но наполнил свою кружку вместе со мной. Обитый кедром сундук нагрелся от огня и начал источать приятный знакомый аромат. Джейми поглядывал на меня время от времени, но ничего не говорил. Молчание между нами точно не было неловким, но в нем ощущалось напряжение.

Я знала, что нужно что-то сказать. Но что? Маленькими глотками я допивала вторую кружку, терзая свой мозг. Наконец я протянула руку и прикоснулась к его носу там, где тонкая линия давно зажившего перелома оставила белый след на коже.

– Знаешь, – произнесла я, – ты никогда не рассказывал мне, как сломал нос. Кто это сделал?

– Ах, это? Никто. – Он улыбнулся, немного смущенно трогая шрам. – Мне повезло, что перелом оказался такой ровный, тогда я не придал этому никакого значения.

– Надо думать. Ты сказал…

Я прервалась, внезапно вспомнив его давние слова. Когда я снова нашла его в типографии в Эдинбурге, я спросила, когда он сломал нос. Он ответил: «Примерно через три минуты после того, как видел тебя в последний раз, саксоночка». Накануне Каллодена, тогда, на том скалистом шотландском холме, чуть ниже круга стоящих камней.

– Извини, – сказала я чуть тише. – Ты, наверное, не хочешь думать об этом, да?

Он завладел моей свободной рукой, сжал ее и посмотрел на меня.

– Ты можешь узнать все, – сказал Джейми. Его голос был очень тихим, но он встретил мой взгляд прямо. – Все, что угодно. Все, что когда-либо происходило со мной. Если тебе это нужно, если это поможет тебе, я пройду через это снова.

– Господи, Джейми, – произнесла я мягко. – Нет, мне не нужно этого знать. Все, что я хочу знать, так это то, что ты покончил с этим. Что ты в порядке… Но… – я замялась. – Расскажу ли я тебе?

Я имела в виду, расскажу ли я о том, что делали со мной. И он знал это. На секунду Джейми отвел глаза, хотя продолжал держать мою руку в своих ладонях, баюкая ее и касаясь пальцами разбитых костяшек.

– А ты должна?

– Думаю, да. Когда-нибудь. Но не сейчас, если только ты… не хочешь услышать все. – Я сглотнула, – перед тем, как…

Он осторожно покачал головой, по-прежнему не глядя на меня.

– Не сейчас, – прошептал он. – Не сейчас.

Я отняла свою руку и допила вино из кружки, густое, резкое, теплое, с привкусом виноградных шкурок. Меня перестало кидать из жара в холод, теперь я ощущала только спокойное тепло и была за это благодарна.

– Твой нос, – сказала я и налила еще вина. – Расскажи мне об этом. Пожалуйста.

Он слегка передернул плечами.

– Ай, что ж. Там были два английских солдата, очевидно, проводили разведку в округе. Думаю, они не ожидали там кого-то найти – у обоих мушкеты были не заряжены, иначе я не остался бы в живых.

Он говорил довольно бесстрастно. Меня пробрала легкая дрожь, но не от холода.

– Они заметили меня, а потом один из них заметил тебя наверху. Он закричал и бросился в твою сторону, но я сбил его с ног. Мне было все равно, что произойдет, главное, чтобы ты оказалась в безопасности, поэтому я просто кинулся на него и воткнул дирк ему в бок. Но случайно попал в коробку с патронами, лезвие застряло и… – он криво усмехнулся. – Пока я пытался его вытащить и попутно не умереть, подоспел его дружок и двинул мушкетом мне по лицу.

Свободная рука Джейми напряглась, сжимая воображаемую рукоятку. Я вздрогнула, теперь слишком хорошо понимая, на что похоже это ощущение. От его рассказа мой нос запульсировал. Я фыркнула, осторожно потерла его тыльной стороной ладони и налила еще вина.

– Как ты выбрался?

– Я отнял у него мушкет и забил их обоих до смерти.

Он говорил спокойно, почти бесцветно, но был в его голосе какой-то странный обертон, который заставлял мой желудок пугливо сжиматься. Воспоминание о каплях крови, блестящих на его руке в рассветных лучах, было слишком свежим. И слишком свежим был этот обертон… Что в нем звучало? Удовлетворение?

Внезапно я стала слишком беспокойной, чтобы усидеть на месте. Еще секунду назад мои кости, казалось, плавились от усталости, а теперь мне хотелось двигаться. Я встала и облокотилась на подоконник. Надвигалась буря: холодный ветер сдувал с лица недавно вымытые волосы, вдалеке сверкали молнии.

– Мне жаль, саксоночка, – сказал Джейми обеспокоенно. – Не стоило тебе рассказывать. Тебя это задело?

– Задело? Нет, не это.

Я говорила отрывисто. Почему я вообще спросила именно про его нос? Почему именно сейчас, после того как безмятежно жила в неведении последние несколько лет?

– Тогда что тебя растревожило? – спокойно спросил он.

Меня растревожил тот факт, что вино отлично подействовало как анестетик, а теперь я все испортила. Картины прошлой ночи вернулись ко мне во всей своей неприглядности вместе с этим простым предложением, констатацией факта: «Я отнял у него мушкет и забил их обоих до смерти». И непроизнесенное эхо этих слов: «Я убиваю для нее».

Казалось, меня вот-вот стошнит. Но я сделала большой глоток вина, игнорируя позыв, даже не распробовала его, проглатывая настолько быстро, насколько могла. Я мрачно выслушала, как Джейми в очередной раз спросил меня о том, что меня беспокоит, и обернулась, вперившись в него взглядом.

– Что беспокоит меня? Беспокоит! Какое дурацкое слово! Что абсолютно сводит меня с ума, так это то, что я была никем, ничем! Теплое местечко под рукой с парой шаров для тисканья. Ей-богу, я была просто дыркой!

Я стукнула по подоконнику кулаком, затем, раздраженная слабостью удара, схватила кружку, развернулась и швырнула ее в противоположную стену.

– С Черным Джеком Рэнделлом ведь было не так, правда? – требовательно спросила я. – Он знал тебя, не так ли? Он смотрел на тебя, когда это происходило, это было не то же самое, как если бы ты был никем. Он хотел именно тебя.

– Боже мой, неужели ты думаешь, что так лучше? – выпалил он и уставился на меня диким взглядом.

Я остановилась, переводя дыхание, голова кружилась.

– Нет. – Я упала на табурет и закрыла глаза, чувствуя, как комната надвигается на меня со всех сторон, расцвеченная огнями, словно карусель, под моими веками. – Нет. Не думаю. Я думаю, Джек Рэнделл был чертовым социопатом, первоклассным извращенцем, а они… они… – я потрясла рукой, не в силах подобрать подходящее слово, – они были просто… мужчины.

Я произнесла последнее предложение с отвращением, которое было слишком очевидным.

– Мужчины, – повторил Джейми, его голос прозвучал странно.

– Мужчины, – сказала я, открыв глаза. Они были горячими, и я подумала, что выглядеть они должны примерно как у опоссума в свете факела – полыхать красным.

– Я пережила гребаную мировую войну, – сказала я низко и зло. – Я потеряла ребенка. Потеряла двоих мужей. Я страдала от голода в армии, бывала избита и ранена, меня защищали и предавали, сажали в тюрьму, на меня нападали. И я, мать твою, выжила! – Я говорила все громче, но не в силах была остановиться. – И теперь я сломаюсь из-за того, что какие-то гнусные, ничтожные, жалкие подобия мужиков воткнули свои грязные маленькие отростки мне между ног и поерзали там?! – Я поднялась, вцепилась в край умывальника и перевернула его, с грохотом опрокидывая таз, большой кувшин и горящую свечу, которая тут же погасла.

– Так вот, этому не бывать, – закончила я совершенно спокойно.

– Грязные маленькие отростки? – повторил он оторопело.

– Я не о твоем, – сказала я. – Я не имела в виду твой. К твоему я отношусь хорошо. – Потом я села и разрыдалась.

Джейми обнял меня, медленно и нежно. Я не вздрогнула и не отшатнулась, и он прижал мою голову к себе, стирая слезы, застревая пальцами в ворохе спутанных волос.

– Боже, ты храброе маленькое создание, – пробормотал он.

– Нет, – сказала я, прикрыв глаза. – Совсем нет. – Я схватила его руку и, зажмурившись, прижала к своему рту.

Я слепо терлась растрескавшимися губами о костяшки его пальцев – они были опухшими, такими же разбитыми, как мои. Потом коснулась языком его кожи, ощущая вкус мыла, пыли и серебро царапин, отметин, оставленных сломанными костями и выбитыми зубами. Прижала пальцы к венам под кожей запястья, мягким и упругим, к твердым линиям костей под ними. Я чувствовала пульсацию сосудов, жаждала войти в его кровоток, раствориться и плыть невидимо внутри, находя убежище в камерах его сердца. Но я не могла.

Я скользнула ладонью под его рукав, исследуя, прижимаясь, заново изучая его тело. Прикоснулась к волосам под мышкой и погладила их, удивляясь тому, какие они мягкие.

– Не уверена, что трогала тебя здесь раньше…

– Не думаю, что такое бывало, – ответил он, нервно улыбаясь. – Я бы запомнил. О! – Рука Джейми покрылась мурашками, и я прижалась лбом к его груди.

– Худшее то, – произнесла я, уткнувшись в его рубашку, – что я знала их. Каждого из них. И я помню их. И чувствую вину за то, что они мертвы.

– Нет, – сказал он негромко, но очень решительно. – Они мертвы из-за меня, саксоночка. И из-за собственных преступлений. Если есть вина, то пусть она останется на них. Или на мне.

– Не только на тебе, – сказала я, мои глаза все еще были закрыты. Темнота и умиротворение. Я слышала свой голос, отстраненный, но твердый, и смутно задавалась вопросом: откуда ко мне приходили эти слова? – Ты кровь от крови моей, плоть от плоти. Ты так сказал. То, что делаешь ты, точно так же лежит и на мне.

– Тогда пусть твоя клятва искупит мои грехи, – прошептал он.

Джейми поднял меня на ноги и притянул к себе, как портной подтягивает отрез нежного, тяжелого шелка, медленно, перебирая пальцами каждую складку. Затем он перенес меня через комнату и в неверном свете от огня в очаге осторожно уложил на кровать.

* * *

Он хотел быть нежным. Очень нежным. Он тщательно все продумал, волнуясь за каждый шаг долгой дороги домой. Она была разбита, поэтому он будет осторожным, не станет спешить. Он аккуратно склеит разбитые осколки.

И вот он оказался с ней в постели и обнаружил, что она не хочет нежности, не хочет деликатности. Она хотела прямоты. Спешка и насилие. Если бы она была сломана, она порезала бы его своими зазубренными краями, отчаянная, словно пьяница с разбитой бутылкой.

Пару минут он боролся, пытаясь прижать ее к себе и нежно поцеловать. Она изворачивалась как угорь в его руках, затем перекатилась на него, извиваясь и кусаясь.

Он рассчитывал расслабить ее, их обоих, с помощью вина. Джейми знал, что она отметала свою обычную сдержанность, когда пила. Но, пытаясь схватить ее, не причинив вреда, он думал мрачно, что просто не представлял себе, что она сдерживала. Он должен был бы знать, как никто другой: бояться стоит не тоски или боли, а ярости.

Клэр царапала его спину, он чувствовал, как скребут по коже сломанные ногти, и смутно осознавал, что это хорошо, она сражается. Это была последняя его осознанная мысль, потом им завладела ярость, гнев и похоть настигли его подобно грозе, туче, что заволокла горную вершину, она все от него скрыла и скрыла его от всего, так что близость была утрачена и он остался один в темноте, покинутый и чужой.

Это могла быть ее шея, которую он сжимал, а могла быть чья-то другая. Джейми чувствовал хрупкие кости в темноте, и писк кроликов, убитых его руками, приходил ему на ум. Он кружил в воронке смерча, задыхаясь от грязи и сгустков крови.

Ярость вскипела и наполнила его яйца, он вошел в нее толчком. Его молнии разили и выжигали все следы захватчиков из ее чрева. И если это спалит их обоих дотла – да будет так.

* * *

Когда сознание вернулось к нему, он лежал, всем своим весом придавив ее к кровати. Он задыхался, а его руки так крепко сжимали ее, что кости, казалось, вот-вот треснут, как прутики.

Он потерял себя. Не был уверен, где заканчивается его тело. Разум на мгновение помутился, и Джейми запаниковал, что вообще не сможет вернуться в прежнее состояние, но нет. Неожиданно он ощутил каплю холода на плече, и разрозненные фрагменты его сознания сразу собрались вместе, подобно раскатившимся шарикам ртути, он задрожал от ужаса.

Он был все еще в ней. Ему хотелось удрать, как испуганная куропатка, но он заставил себя двигаться медленно, постепенно освобождая ее руки от смертельной хватки своих пальцев, аккуратно отстраняясь, хотя усилия эти казались колоссальными, как если бы его вес был равен весу лун и планет. Он и не думал, что найдет на простыне ее бездыханное, раздавленное тело, но, когда упругая арка ее ребер поднялась, опала и снова поднялась, он окончательно успокоился.

Вторая капля поразила его в основание шеи, и он сжал плечи от неожиданности. Потревоженная его движением, Клэр посмотрела наверх, и ее взгляд стал для него потрясением. Она разделяла его оторопь: шок незнакомцев, вдруг оказавшихся голыми рядом друг с другом. Ее глаза метнулись к потолку.

– Крыша протекает, – прошептала она. – Там мокрое пятно.

– О. – Он даже не понял, что идет дождь, хотя в комнате потемнело, а крыша монотонно гудела над головой. Этот звук, казалось, проникал в его кровь, подобно бою боурана в ночи, подобно биению его собственного сердца в лесу.

Он вздрогнул и, за неимением других идей, поцеловал ее в лоб. Ее руки внезапно настигли его, как силки, и отчаянно сжали, снова притягивая. Джейми так крепко схватил ее в ответ, что выбил из нее дух, а отпустить уже не мог. Он смутно вспоминал рассказы Брианны о гигантских небесных телах, которые вращаются в космосе, и о штуковине под названием гравитация, но что это за притяжение? Он начал понимать это только сейчас: сила настолько огромная, чтобы удержать невероятно большое тело в разреженном воздухе без всякой опоры или заставить два таких тела слиться друг с другом в разрушительном взрыве и клубах звездной пыли.

Он оставил на ней следы. Темно-красные пятна алели на ее руках там, где были его пальцы. Они станут черными через день. Другие синяки окрасились черным и фиолетовым, синим и желтым – призрачные порочные лепестки, скрытые под белизной ее кожи.

Бедра и ягодицы Джейми были напряжены, и внезапно их свело сильной судорогой, он застонал и изогнулся, чтобы ослабить спазм. Его кожа была влажной, так же, как и ее, и они отстранились друг от друга с медлительной неохотой.

Глаза Клэр, опухшие и окруженные синяками, затуманенные, словно дикий мед, были в дюйме от его собственных.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она тихо.

– Ужасно, – ответил Джейми искренне. Он охрип, как будто кричал, Господи, должно быть, он действительно кричал. Ее рот снова кровоточил, красные потеки были на подбородке, и он ощущал у себя на губах привкус металла.

Он прочистил горло, желая отвести от нее взгляд, но не в силах был сделать этого. Он потянулся к ней и неуклюже попытался стереть размазанную кровь.

– Ты? – спросил он, и слова, будто наждачная бумага, ободрали глотку. – Как ты себя чувствуешь?

Клэр немного отпрянула от его прикосновения, но ее взгляд по-прежнему был сосредоточен на его глазах. У Джейми возникло ощущение, что она смотрит далеко за него, сквозь него, но затем ее взгляд сфокусировался и она прямо посмотрела ему в глаза, впервые с тех пор, как он привез ее домой.

– В безопасности, – прошептала она и закрыла глаза. Она сделала огромный вдох, и все ее тело внезапно расслабилось, став вялым и тяжелым, как подстреленный кролик.

Он обнял ее, обхватив обеими руками так, будто хотел удержать на плаву, но она продолжала тонуть. Ему хотелось крикнуть, чтобы она не уходила, не оставляла его одного. Она растворилась в глубинах сна, и он тосковал по ней, страстно желая ее излечения, страшащийся ее бегства. Джейми склонил голову и зарылся лицом ей в волосы, вдыхая их аромат.

Ветер стучал открытыми ставнями, в темноте снаружи ухала сова, а другая отвечала ей, скрываясь от дождя.

Потом он заплакал, беззвучно, до боли напрягая мускулы, чтобы не сотрясаться от рыданий, она не должна проснуться и узнать о его слезах. Он плакал в пустоту, прерывисто вздыхая, подушка намокла под его лицом. Джейми лежал, опустошенный, где-то за чертой нормальной человеческой усталости, он не мог спать, не мог даже подумать о том, каково это. Единственным утешением ему была небольшая и хрупкая тяжесть, что лежала на его сердце, размеренно дыша.

Потом ее руки взметнулись и опустились на него, слезы холодили ему лицо, остывая. Ее белизна была безупречной, как безмолвный снег, что укрывает кровь и пепел и дарит миру покой.