«Морской оркестр» одиноко плыл по морю. Солнечные, усыпляющие голубовато-прозрачные дни следовали один за другим. Скопища морских призраков беспорядочно мелькали перед штевнем нашего судна, и мы сыпали овсяную крупу на хвосты плывущих в кильватере русалок. Порой, когда ночь спускалась над морем, мне нравилось сменять Фредриксона у руля. Озаренная лунным светом палуба, которая то тихо вздымалась, то опускалась, тишина и бегущие волны, тучи и мерцающая линия горизонта – все вместе вызывало в моей душе приятное и волнующее чувство. Я казался себе очень значительным, хоть и очень маленьким (но, главным образом, конечно же, значительным).

Иногда я видел, как мерцает в темноте трубка, и на корму, крадучись и шлепая лапами, перебирается и садится рядом со мной Юксаре.

– Признайся, чудесно ничего не делать, – сказал он однажды ночью, выбивая трубку о поручни парохода.

– Но мы же делаем! – ответил я. – Я веду пароход, а ты куришь.

– Куда ты только нас приведешь? – заметил Юксаре.

– Это дело другое, – заметил я, потому что уже тогда был склонен к логическому мышлению. – Но ведь мы говорили о том, чтобы делать какие-то вещи, а не о том, что делают вообще. У тебя сейчас снова Предчувствия? – беспокойно добавил я.

– Нет, – зевнул Юксаре. – Хупп-хэфф! Мне совершенно все равно, куда мы плывем. Все края одинаково хороши. Пока, спокойной ночи!

– Привет, привет! – сказал я.

Когда на рассвете Фредриксон сменил меня у руля, я мельком упомянул об удивительном и полном безразличии Юксаре к окружающему.

– Гм! – произнес Фредриксон. – А может, наоборот, его интересует все на свете? Спокойно и в меру. Нас всех интересует только одно. Ты хочешь кем-то стать. Я хочу что-то создавать. Мой племянник хочет что-то иметь. Но только Юксаре, пожалуй, живет по-настоящему.

– Подумаешь, живет! Это всякий может, – сказал я.

Фредриксон только хмыкнул в ответ и, как обычно, тут же исчез со своей записной книжкой, в которой чертил удивительные конструкции машин, похожие на паутину и летучих мышей.

А я думал: «На свете есть столько интересного, аж шерсть встает дыбом, когда вспоминаешь об этом…»

Одним словом, в полдень Шнырёк предложил послать телеграмму маме маленького Клипдасса.

– У нас нет адреса. Нет телеграфной конторы, – сказал Фредриксон.

– Ну конечно! – воскликнул Шнырёк. – Подумать только, какой же я глупый! Извините! – И он снова смущенно залез к себе в банку.

– Что такое телеграфная контора? – спросил Клипдасс, живший в банке вместе со Шнырьком. – Ее можно съесть?

– Меня не спрашивай! – ответил Шнырёк. – Это что-то огромное и непонятное. Посылают в путь на другой конец света маленькие значки… и там они становятся словами!

– А как это посылают? – спросил Клипдасс.

– По воздуху… – неопределенно пояснил Шнырёк, помахав лапками. – И ни одно слово по дороге не теряется!

– Ого! – удивился Клипдасс.

После этого он весь день вертел головой, высматривая телеграфные знаки в воздухе.

Около трех часов Клипдасс увидал большую тучу. Белоснежная, пушистая, она низко-низко плыла над землей, и вид у нее был не совсем обычный.

– Точь-в-точь как из книжки с картинками, – заметил Фредриксон.

– А ты читал книжки с картинками? – удивленно спросил я.

– Ясное дело, – ответил он. – Одна называлась «Путешествие по океану».

Проплыв мимо нас с наветренной стороны, туча остановилась, и вдруг произошло нечто совершенно удивительное, чтобы не сказать – ужасное: она повернула назад и начала нас преследовать!

– Извините, а туча не опасна? – спросил Шнырёк.

Никто из нас ничего не мог об этом сказать. Туча плыла теперь у нас в кильватере; увеличив скорость, она перевалилась через поручни и мягко плюхнулась на палубу, почти совсем накрыв собой банку Шнырька. Потом она поудобнее устроилась между поручнями, сжалась, и, клянусь хвостом, эта удивительная туча тут же попросту заснула у нас на глазах!

– Ты когда-нибудь видел что-либо подобное? – спросил я у Фредриксона.

– Никогда, – уверенно и очень неодобрительно отозвался он.

Клипдасс, подойдя к туче, лизнул ее и сказал, что на вкус она такая же, как мамина карандашная резинка.

– Зато она мягкая, – сказал Юксаре.

Он вырыл для себя в туче подходящую ямку и нырнул в нее, и туча тут же накрыла его, словно перина, своим мягким одеялом из гагачьего пуха.

Мы ей явно понравились.

Но это удивительное происшествие значительно усложнило дальнейшее плавание нашего корабля.

В тот же день, как раз перед заходом солнца, небо вдруг странно изменилось. Оно стало желтым, но не приятного желтого цвета, а грязноватым и призрачным. Низко повиснув над горизонтом и грозно нахмурив брови, плыли черные тучи.

Теперь мы все сидели под солнечным тентом. Шнырёк и Клипдасс, произведя в туче раскопки, достали банку из-под кофе и перекатили ее на корму, где ей ничто не угрожало.

Солнце превратилось в тускло светящийся диск, вода вокруг почернела и пошла свинцовой рябью, ветер испуганно завыл в штаге[9]. Морские привидения и русалки исчезли, будто их сдуло ветром. На душе у нас было скверно.

– Проверь-ка анероид, – взглянув на меня, сказал Фредриксон.

Я перелез через тучу и открыл дверь в навигационную каюту. Представьте себе мой ужас, когда я обнаружил, что анероид показывает 670 – самую низкую цифру, на какую может опуститься стрелка!

Моя мордочка похолодела от страха, я наверняка побледнел, стал белый как простыня или, может быть, пепельный. До чего интересно! И снова перебравшись на корму, я воскликнул:

– Видите, я стал белый как простыня?!

– По-моему, ты такой, как всегда, – сказал Юксаре. – Что показывает анероид?

– Шестьсот семьдесят! – ответил я (чуть обиженно, как вы понимаете).

Меня всегда удивляло, что торжественные минуты в жизни часто бывают испорчены ничтожными замечаниями, даже если их делают не со зла, а по глупости. Я считаю, что даже из самого ужасного положения надо искать выход. Отчасти, имея в виду данную ситуацию, отчасти потому, что настоящий страх как-то уменьшается, если начнешь его преувеличивать. Кроме того, приятно производить на кого-нибудь впечатление. Но такому, как Юксаре, этого не понять. Ведь умственные способности распределяются неравномерно, и не мне судить о том, для чего в жизни нужны такие, как Юксаре.

Между тем Фредриксон, похлопывая ушами, принюхивался к ветру и озабоченно рассматривал «Морской оркестр».

– Хорошо построен этот пароход, – сказал он наконец. – Он справится. Пусть Шнырёк и Клипдасс заберутся в банку и закроют крышку, потому что сейчас начнется шторм.

– А тебе приходилось раньше попадать в шторм? – осторожно спросил я.

– Ясное дело, приходилось, – ответил Фредриксон. – В книжке с картинками «Путешествие по океану». Выше, чем там, волн не бывает.

И тут начался шторм. Он возник внезапно, как все настоящие штормы. В первый момент «Морской оркестр» от неожиданности чуть было не потерял равновесие, но быстро оправился и, тарахтя мотором, стал прорываться сквозь бушевавшую стихию.

Солнечный тент сорвало, и он, будто листок, полетел над морем. (Это был прекрасный солнечный тент. Надеюсь, тот, кто нашел его, обрадовался.) Банка Шнырька закатилась под перила, и всякий раз, когда «Морской оркестр» взлетал на волну, все ее содержимое: пуговицы, подвязки, консервные ножи, гвозди, бисер – издавало ужасный грохот. Шнырёк кричал, что ему худо, но ни один из нас не мог помочь ему. Мы хватались за что попало и, охваченные ужасом, не спускали глаз с потемневшего моря.

Солнце исчезло. Горизонт исчез. Все вокруг было иное – чужое и враждебное! Морская пена летела, обдавая нас шипящими блестками, а за поручнями парохода властвовал сплошной черный непонятный хаос. Внезапно я с ужасающей ясностью понял, что ничего не знаю ни о море, ни о судах. Я окликнул Фредриксона, но он меня не услышал. Я был совершенно одинок, и некому было мне помочь. Но я не испытывал ни малейшего желания отгонять страх. Напротив, дорогой читатель! Ведь даже из самого ужасного положения надо извлечь что-то хорошее, тем более, когда у тебя есть свидетели! И, собравшись с духом, подумал: «Если я зажмурюсь, притворюсь, что меня вообще нет на свете, может, все и обойдется… И вообще, это не имеет ко мне никакого отношения! Я случайно влип в эту историю…» Я зажмурился и, словно став сразу же меньше, все снова и снова повторял:

– Ничего-ничего! Я совсем маленький, я сижу на качелях в Хемулихином саду и скоро пойду есть овсяную кашу…

– Послушай! – закричал сквозь бурю Фредриксон. – Они стали меньше!

Я его не понял.

– Меньше! – закричал он. – Волны куда меньше, чем в книжке с картинками.

Но я никогда не видел волн в той книжке с картинками и продолжал жмуриться, мысленно крепко держась за Хемулихины качели. Это помогло. Вскоре я и в самом деле почувствовал, что качели раскачиваются все медленнее, а буря все дальше и дальше откатывается от нас и никакой опасности больше нет. Тут я открыл глаза и увидел невероятное: «Морской оркестр» покачивается высоко в воздухе под огромным белым парусом. А далеко внизу, под нами, все еще бушует шторм, мечутся черные волны. Но теперь шторм казался игрушечным и был нам совсем не страшен.

– Мы летим! Летим! – кричал Фредриксон.

Он стоял рядом со мной у поручней и смотрел на большой белый воздушный шар на верхушке пароходной оснастки.

– Как тебе удалось запрячь нашу тучу? – спросил я.

– Она сама взлетела ввысь, – ответил он. – Теперь у нас летающий речной пароход!.. – И Фредриксон погрузился в раздумье.

Ночь медленно светлела. Небо стало серым, было очень свежо. Постепенно я забыл, как пытался укрыться на Хемулихиных качелях. Во мне снова проснулись уверенность, любопытство, и мне захотелось выпить кофе. В самом деле было ужасно холодно. Я осторожно встряхнул лапы и проверил, целы ли хвост и ушки! Ничего не пострадало от шторма.

Юксаре тоже был здесь. Укрывшись за банкой Шнырька, он пытался разжечь свою трубку.

Но «Морской оркестр» был в жалком состоянии. Мачта сломалась, лопастные колеса смыло. Печально колыхались на ветру оторванные штаги, во многих местах продавились поручни. Вся палуба была завалена водорослями, какими-то обломками, ворохами красноватых листьев рдеста и даже упавшими в обморок морскими привидениями. Но хуже всего было то, что с крыши навигационной каюты исчезла позолоченная луковица.

Теперь туча медленно снижалась, и речной пароход вместе с ней опустился в море. Когда небо на востоке окрасилось багрянцем и нас начала качать мертвая зыбь – отголосок бури, я услыхал, как грохочут пуговицы в банке Шнырька. А белая туча из книжки с картинками снова заснула между поручнями.

– Дорогая моя команда! – торжественно произнес Фредриксон. – Мы выдержали бурю. Вытащите моего племянника из банки.

Мы отвинтили крышку, и из банки вылез жалкий, с позеленевшей мордочкой Шнырёк.

– Лучшая на свете пуговица, – усталым голосом сказал он. – Что я такого сделал? За что мне так худо? О, что за жизнь, что за беды и напасти… Вы только взгляните на мою коллекцию в банке! Ай!

Клипдасс тоже вылез из банки и, принюхавшись к ветру, фыркнул:

– Я хочу есть!

– Извините! – воскликнул Шнырёк. – Я не в силах даже подумать о том, чтобы приготовить еду.

– Успокойся, – сказал я. – Я сварю кофе.

Оказавшись на носу, я бросил смелый взгляд на сломанные поручни, на море и подумал: «Теперь, во всяком случае, я и о тебе, море, кое-что знаю! И о пароходах тоже! И о тучах. В следующий раз я не стану жмуриться и делаться меньше!»

Мы уже пили кофе, когда взошло солнце и озарило весь мир. Ласково и нежно согрело оно мой замерзший живот и подкрепило мужество. Я вспомнил, как солнце всходило в первый день моей свободы после исторического бегства и как оно светило в то утро, когда я строил дом на песке. Я родился в августе под гордым знаком Льва и Солнца, и мне было предназначено следовать путем приключений, обозначенным моими собственными звездами.

«Ах, эти бури! Они нужны, верно, для того, чтобы после них всходило солнце. А навигационную каюту увенчает новая золоченая луковица», – подумал я, допивая кофе.

Я чувствовал, что обретаю покой.

И вот страница перевернута, я приближаюсь к новой главе своей жизни. Впереди берег – большой одинокий остров посреди моря! Гордый силуэт чужого побережья!

Стоя на голове, я закричал:

– Фредриксон! Сейчас снова что-нибудь случится!

Шнырёк тут же воспрянул духом и начал перед высадкой на берег приводить в порядок свою банку. Клипдасс на нервной почве укусил себя за хвост, а Фредриксон заставил меня драить металлические детали, какие только оставались на пароходе. (Юксаре, как всегда, ничего не делал.) Мы плыли прямо к незнакомому берегу. Там, на высоком холме, можно было различить что-то похожее на маяк. Башня медленно покачивалась, как-то странно вытягиваясь то в одну, то в другую сторону, – вот так чудо! Но у нас было столько дел, что мы перестали обращать на нее внимание.

Когда «Морской оркестр» легко коснулся берега, мы, аккуратно причесанные, с начищенными зубами и хвостами, собрались возле поручней.

И тут вдруг высоко над нашими головами громовой голос произнес страшные слова:

– Будь я моррой, если это не Фредриксон и его подозрительная компания! Наконец-то я вас поймал! Живая картина!

Это был дронт Эдвард. И он был ужасно злой.

– Вот что случилось в дни моей юности! – сказал Муми-папа и закрыл блокнот.

– Читай дальше! – закричал Снифф. – Что было потом? Дронт Эдвард пытался растоптать вас насмерть?

– В следующий раз прочитаю, – таинственно пообещал папа. – Ну как, интересно, а? Видишь ли, когда пишешь книгу, самое интересное в том, чтобы закончить главу именно тогда, когда всего страшнее.

В этот день Муми-папа расположился на песчаном берегу со своим сыном, Снусмумриком и Сниффом. Когда он читал об ужасной буре, взгляды их были прикованы к морю, которое, как всегда поздним летом, ворчливо выбрасывало на берег волну за волной, и им казалось, что они видят «Морской оркестр», этот заколдованный корабль, летящий сквозь бурю с их отцами на борту.

– Как ему, наверно, было худо в кофейной банке, – пробормотал Снифф.

– Здесь холодно, – сказал Муми-папа. – Пройдемся немного?

Они шли по водорослям в сторону мыса, и ветер дул им в спину.

– А ты можешь издавать такие звуки, как клипдассы? – спросил Снусмумрик Муми-папу.

Папа попробовал.

– Нет, – сказал он. – Получается плохо. Это должно звучать так, словно трубят в жестяную трубу.

– По-моему, что-то вроде этого получилось, – произнес Муми-тролль. – Папа, а папа! Ты разве потом не бежал с хатифнаттами?

– Ну да, – смущенно признался папа, – может быть. Но это было гораздо-гораздо позднее. Я думаю, не стоит даже писать об этом.

– По-моему, ты должен это сделать! – воскликнул Снифф. – Ты что, стал потом вести порочный образ жизни?

– Замолчи! – приказал ему Муми-тролль.

– Все-все-все! – примирительно сказал папа. – Лучше посмотрите, там что-то лежит. Как видно, прибило к берегу! Бегите! Попробуйте выловить!

Они бросились бежать.

– Что это такое? – спросил Снусмумрик.

Добыча была большая, тяжелая и напоминала луковицу. Наверняка она ужасно долго плавала в море, потому что была опутана морской травой с застрявшими в ней ракушками. Кое-где на треснувшем дереве виднелись остатки позолоты.

Муми-папа взял деревянную луковицу в лапы и долго разглядывал. Чем дольше он на нее глядел, тем шире раскрывались его глаза, а под конец он, прикрыв их лапой, вздохнул.

– Малыши, – торжественно, чуть дрогнувшим голосом произнес он. – То, что вы видите, – луковица навигационной каюты речного парохода «Морской оркестр»!

– О! – благоговейно произнес Муми-тролль.

– А теперь, – сказал растроганный воспоминаниями папа, – теперь я думаю начать большую новую главу и поразмыслить над этой находкой наедине с самим собой. А вы бегите и поиграйте в пещере!

С этими словами Муми-папа направился дальше, к морскому мысу, держа в одной лапе позолоченный купол, а в другой – мемуары.

– В молодости я был бравый муми-тролль, – сказал он самому себе. – Да и теперь я тоже не так уж плох, – добавил он, весело и тяжело ступая по земле.