Зеленый приветливый лес остался позади. Все вокруг нас стало огромным и невиданным. По крутым склонам берегов с ревом и фырканьем рыскали неведомые страшные животные. К счастью, на борту нашего парохода было двое таких, на которых можно было положиться: я и Фредриксон. Юксаре ничего не принимал всерьез, а интересы Шнырька не простирались дальше его банки из-под кофе. Мы поставили ее на баке[8], и она мало-помалу стала просыхать на солнце. Но самого Шнырька нам так никогда и не удалось отмыть дочиста, и он навсегда приобрел слабый розоватый оттенок.

Конечно, у Фредриксона нашлась на борту золотая краска – меня бы удивило, если бы у него не оказалось такой жизненно необходимой вещи, – и мы украсили наш пароход моей золоченой луковицей.

Пароход медленно продвигался вперед. Я чаще всего сидел в навигационной каюте и, слегка пощелкивая по анероиду, с некоторым удивлением смотрел, как проплывают мимо берега. Иногда я выходил на капитанский мостик и бродил там в раздумье.

Особенно нравилось мне думать о том, как поражена была бы Хемулиха, если б могла видеть меня, равноправного совладельца речного парохода, искателя приключений. По правде говоря, так ей и надо!

Однажды вечером мы вошли в глубокий, пустынный залив.

– Не по душе мне этот залив, – заявил Юксаре. – Его вид вызывает Предчувствия.

– Предчувствия! – как-то странно произнес Фредриксон. – Племянник! Бросить якорь!

– Сейчас, сию минуту! – крикнул Шнырёк и почему-то швырнул за борт огромную кастрюлю.

– Ты выбросил наш обед? – спросил я его.

– Какое несчастье! – воскликнул Шнырёк. – Извините! В спешке так легко ошибиться! Я был ужасно взволнован… Ничего, вместо обеда получите желе – если только я его найду…

Все, что сейчас произошло, было в духе таких, как Шнырёк.

А Юксаре, стоя у перил, блестящими глазами смотрел на берег. Сумерки быстро опускались на гребни гор, которые ровными пустынными волнами уходили к горизонту.

– Ну, как там твои Предчувствия? – спросил я.

– Тише! – прошептал Юксаре. – Я что-то слышу…

Я навострил уши, но услыхал лишь, как слабый прибрежный ветер свистит в мачтах «Морского оркестра».

– Ничего, кроме ветра, – сказал я. – Пойдем, зажжем керосиновую лампу.

– Я нашел желе! – закричал вдруг Шнырёк и выскочил из банки с мисочкой в лапках.

И вот тут-то вечернюю тишину прорезал одинокий протяжный и дикий вой, от которого шерсть на затылке встала у всех дыбом. Шнырёк даже вскрикнул и выронил мисочку на палубу.

– Это Морра, – сказал Юксаре. – Нынче ночью она поет свою песню.

– Она умеет плавать? – спросил я.

– Этого никто не знает, – ответил Фредриксон.

Морра охотилась в горах. Она страшно выла, и более дикого воя мне слышать никогда не приходилось. Вот вой стал стихать, потом вдруг приблизился к нам – и наконец исчез…

Наступившая тишина была еще ужаснее. Мне показалось, что в свете восходящего месяца я вижу тень Морры, летящей над землей.

Потянуло холодом.

– Смотрите! – воскликнул Юксаре.

Кто-то примчался галопом на берег и стал в отчаянии метаться по нему.

– Вот этого, – мрачно изрек Фредриксон, – сейчас съедят.

– Но не на глазах у Муми-тролля! – воскликнул я. – Я спасу его!

– Не успеешь, – предупредил Фредриксон.

Но я уже решился. Я влез на перила и торжественно произнес:

– Могилу безвестного искателя приключений не украшают венками, но вы хотя бы поставьте мне гранитный памятник с изображением двух плачущих хемулих!

С этими словами я бросился в черную воду и нырнул под кастрюлю Шнырька. Кастрюля булькнула:

– Бам!

С достойным восхищения самообладанием вывалил я из кастрюли жаркое. Затем быстро поплыл к берегу, подталкивая кастрюлю мордочкой.

– Наберитесь мужества! – кричал я. – К вам плывет Муми-тролль! Где это видано, чтобы морры безнаказанно поедали кого им вздумается?!

На вершине горного склона глухо прогрохотали камни. Возобновившаяся было охотничья песнь Морры снова смолкла, слышалось лишь жаркое пыхтенье – все ближе, ближе, ближе…

– Прыгай в кастрюлю! – крикнул я несчастной жертве.

И тут же что-то плюхнулось на дно кастрюли, и она до самых ручек погрузилась в воду. Кто-то цеплялся в темноте за мой хвост… Я отдернул его… Ха! Славный подвиг! Герой-одиночка! Я начал историческое отступление к пароходу «Морской оркестр», где в тревожном ожидании томились мои друзья.

Спасенный был тяжел, очень тяжел.

Я плыл со скоростью ветра, применяя вращательные движения хвостом и ритмические движения животом. Под жалобный вой Морры, которая, стоя в одиночестве на берегу, выла от голода и злобы (плавать она не умела), я переплыл пролив, взобрался на борт, сполз на палубу и, тяжело дыша, вытряхнул спасенного из кастрюли.

Фредриксон зажег керосиновую лампу – поглядеть, кого я спас.

Я абсолютно уверен, что этот миг был одним из самых страшных во времена моей бурной молодости: передо мной на мокрой палубе сидела не кто иная, как Хемулиха! Как говорили в те времена – живая картина!

Я спас Хемулиху!

В первую минуту, испугавшись, я поднял хвост под углом в сорок пять градусов, но, вспомнив, что я вольный муми-тролль, беззаботно сказал:

– Привет! Вот это да! Вот так неожиданность! Никогда бы не подумал!

– Не подумал бы о чем? – спросила Хемулиха, выбирая куски жаркого из своего зонтика.

– Не подумал бы о том, что спасу вас, тетенька! – взволнованно произнес я. – То есть что вы, тетенька, будете спасены мной. Получили ли вы, тетенька, мое прощальное письмо?

– Я тебе не тетенька, – устало сказала Хемулиха. – И никакого письма я вообще не получала. Ты, наверно, не наклеил на конверт марку. Или написал неправильный адрес. Или забыл отправить письмо по почте. Если ты вообще умеешь писать… – И, поправив шляпку, снисходительно добавила: – Но зато ты умеешь плавать!

– Вы знакомы? – осторожно спросил Юксаре.

– Нет, – сказала Хемулиха. – Я тетка той Хемулихи. – И вдруг спросила: – Кто это расплескал желе по всему полу? Эй ты, ушастый, подай-ка мне тряпку, я приберу.

Фредриксон (потому что имелся в виду он) бросился за тряпкой и принес пижаму Юксаре.

– Я ужасно сердита, – объяснила тетка Хемулихи, вытирая пижамой палубу. – А в таких случаях единственное, что помогает, – уборка.

Мы молча стояли за ее спиной.

– Ну, не говорил я разве, что у меня Предчувствия? – пробормотал наконец Юксаре.

Тут тетка Хемулихи повернула к нему свою некрасивую морду и сказала:

– Молчать! Ты слишком мал, чтобы курить. Тебе надо пить молоко – это полезно, и тогда лапы не будут дрожать, морда не пожелтеет, а хвост не облысеет. – И, обращаясь к нам, добавила: – Повезло вам, что меня спасли. Теперь я наведу здесь порядок!

– Взгляну на анероид! – заторопился вдруг Фредриксон и, юркнув в навигационную комнату, запер за собой дверь.

Но анероид, в страхе перед теткой Хемулихи, стал показывать давление на 40 делений ниже. Показания анероида не изменились, пока не кончилась история с клипдассами. Но об этом я расскажу ниже.

У нас уже не осталось ни малейшей надежды избавиться от тетки Хемулихи, присутствия которой на корабле, по моему глубокому убеждению, никто из нас не заслужил.

– Ну вот, я написал до сих пор, – обычным своим тоном произнес Муми-папа, выглядывая из-за своих мемуаров.

– Знаешь что, – сказал Муми-тролль, – я начинаю привыкать к тому, что ты вдруг употребляешь неожиданные слова. Да и эта кастрюля, должно быть, была ужасно большая… А когда ты кончишь книгу, мы разбогатеем?

– Ужасно разбогатеем, – серьезно ответил Муми-папа.

– Тогда, я думаю, мы все поделим между собой, – решил Снифф. – Ведь ты же вывел моего папу – Шнырька – как героя этой книги?

– А я все время считал, что герой книги – Юксаре, – сказал Снусмумрик. – Подумать только, так поздно узнать, какой у тебя был замечательный папа! И до чего приятно, что он похож на меня.

– Ваши несчастные папочки – только фон! – закричал Муми-тролль, слегка пнув Сниффа. – Вы должны радоваться, что они вообще попали в книгу!

– Ты почему пнул меня?! – заорал Снифф, ощетинив усы.

– Что вы делаете? – спросила Муми-мама, выглянув из гостиной. – Вы чем-то расстроены?

– Папа читает вслух про свою жизнь, – объяснил Муми-тролль (подчеркнув слово «свою»).

– Ну и как, нравится? – спросила мама.

– Захватывающе! – ответил ее сын.

– Ты совершенно прав, – поддержала его мама и сказала, обращаясь к папе: – Не читай только того, что может дать малышам неправильное представление об их родителях. Говори вместо этого: «многоточие»… Дать тебе трубку?

– Не разрешай ему курить! – завопил Снифф. – Тетка Хемулихи говорила, что от курения начинают дрожать лапы, желтеет морда и лысеет хвост!

– Ну-ну, не огорчайся! – успокоила малыша Муми-мама. – Муми-папа курил всю свою жизнь и не пожелтел, не облысел, да и лапы у него не дрожат…

Она зажгла трубку папы, отворила окно и, напевая, вышла на кухню – сварить кофе.

В открытое окно веранды ворвался с моря вечерний прохладный ветерок.

– Как вы могли забыть Шнырька, когда спускали пароход на воду? – упрекнул Муми-папу Снифф. – Навел он когда-нибудь порядок в своей коллекции пуговиц?

– Разумеется, он не раз наводил потом порядок, – ответил папа. – Он все время изобретал новую систему для своей коллекции. Раскладывал пуговицы по цвету или по величине, по форме или по материалу, а то и в зависимости от того, насколько они ему нравились.

– Вот здорово! – мечтательно произнес Снифф.

– Меня лично огорчает то, что моему папе измазали всю пижаму этим желе, – заметил Снусмумрик. – В чем же он потом спал?

– В моих пижамах, – ответил Муми-папа, пуская большие клубы дыма к потолку.

Снифф зевнул.

– Может, на летучих мышей поохотимся? – предложил он.

– Давайте! – поддержал его Снусмумрик.

– Пока, папа! – сказал Муми-тролль.

Оставшись один, Муми-папа взял ручку и, немного поразмыслив, снова принялся писать о своей молодости.

На следующее утро тетка Хемулихи проснулась в зверски хорошем настроении. Разбудив нас в шесть часов, она громко протрубила:

– Доброе утро! Доброе утро! Доброе утро! Возьмемся за дело! Сначала небольшое состязание – будем штопать носки: я только что заглянула в ваши ящики. Затем в награду несколько воспитательных игр. Это так полезно. А что у нас сегодня для укрепления здоровья?

– Кофе, – сказал Шнырёк.

– Каша, – сказала тетка. – Кофе пьют только в старости и еще когда страдают трясучкой.

– А я знаю одного, который умер от каши, – пробормотал Юксаре. – Она попала ему в горло, и он подавился.

– Любопытно, что сказали бы ваши папы и мамы, если бы видели, как вы пьете кофе, – заметила тетка Хемулихи. – Они бы заплакали. И вообще, как обстоит дело с вашим воспитанием? Вы воспитаны или нет? А может, вы так и родились трудновоспитуемыми?

– Я родился при самом необыкновенном сочетании звезд, – воспользовавшись случаем, вставил я. – Меня нашли в маленькой ракушке, дно которой было выстлано бархатом!

– Не желаю, чтобы меня воспитывали, – очень отчетливо произнес Фредриксон. – Я – изобретатель и делаю что хочу.

– Извините, – воскликнул Шнырёк, – но мои папа и мама вообще не плачут! Они погибли во время генеральной уборки!

– Ха! – сказал Юксаре, с угрожающим видом набивая свою трубку. – Терпеть не могу распоряжений. Они напоминают мне о стороже в парке.

Тетка Хемулихи долго нас рассматривала и после этого медленно протянула:

– С этого дня заботиться о вас буду я!

– Тетенька, не надо! – закричали мы хором.

Но она, покачав головой, твердым голосом произнесла:

– Это мой нехемульский Долг.

После этих страшных слов она исчезла, без сомнения, для того, чтобы выдумать еще какую-нибудь новую воспитательную чертовщину.

Невероятно жалея друг друга, мы заползли в палатку на корме.

– Клянусь моим хвостом – никогда и никого больше не буду спасать в темноте! – воскликнул я.

– Правильно, – сказал Юксаре. – Эта тетка способна почти на все. В любой момент она может швырнуть мою трубку за борт или запрячь меня в работу! Она может придумать все что угодно!

– Может, вернется Морра? – с надеждой в голосе прошептал Шнырёк. – Или кто-нибудь другой, кто будет так добр и съест ее? Извините! Я нехорошо сказал?

– Пожалуй, – ответил Фредриксон и немного погодя добавил: – Но в этом что-то есть.

Мы погрузились в молчание, глубоко соболезнуя самим себе.

– Скорее бы стать взрослым! – разразился я наконец. – Взрослым и знаменитым! Тогда можно будет запросто справиться с этой теткой.

– А как стать знаменитым? – спросил Шнырёк.

– По-моему, довольно легко, – ответил я. – Нужно только сделать то, чего никто другой до тебя не додумался… Или что-то старое на новый лад…

– Что например? – спросил Юксаре.

– Например, летающий речной пароход, – пробормотал Фредриксон, и его маленькие глазки засветились удивительным блеском.

– Не думаю, что быть знаменитым приятно, – сказал Юксаре. – Может, только в самом начале, а потом это кажется совершенно обычным; под конец же от этого становится просто худо: точь-в-точь как бывает, когда долго катаешься на карусели.

– А что это такое? – спросил я.

– Машина, – ответил оживленно Фредриксон. – Вот так она работает. – И он достал ручку и бумагу.

Меня никогда не переставала удивлять такая глубокая, феноменальная преданность Фредриксона машинам. Они околдовали его. Я же, наоборот, ничего в них не находил. Водяное колесо – это еще куда ни шло, но даже обыкновенная застежка «молния» вызывает у меня недоверие. Юксаре знал одного, у которого брюки застегивались на молнию. И вот однажды эту молнию заело, и она никогда больше не открывалась. Вот ужас!

Как раз когда я собирался поделиться с другими своими размышлениями о застежках «молниях», мы услыхали какой-то очень странный звук. Он напоминал глухое и отдаленное лязганье жестяной трубы.

И несомненно, нас очень насторожил.

Фредриксон выглянул из палатки и мрачно произнес лишь одно-единственное слово:

– Клипдассы!

Здесь, может быть, уместно кое-что объяснить (бо «льшую часть, конечно, каждая разумная личность поймет, но на всякий случай). Пока мы собирались с духом в палатке, течение тихо вынесло «Морской оркестр» в дельту реки, населенной клипдассами. Клипдассы – общительные животные, которые ненавидят одиночество. Под речным дном они вырывают клыками каналы и образуют там, внизу, целые колонии. У клипдассов есть щупальца, которые оставляют после себя чуть клейкий след, поэтому многие называют их клейкдассами или клейклапами.

Клипдассы чаще всего милы, но они беспрерывно грызут и кусают все подряд, что только попадается им на глаза, тем более, если никогда прежде этого не видели. Кроме того, у клипдассов есть одна неприятная особенность: случается, что они откусывают чужой нос, если им кажется, что нос этот слишком велик. Поэтому мы (по легко объяснимым причинам) очень беспокоились о последствиях.

– Сиди в банке! – крикнул Фредриксон племяннику.

«Морской оркестр» неподвижно стоял в целом море клипдассов. Угрожающе размахивая бакенбардами, они разглядывали нас своими круглыми голубыми глазками.

– Расступитесь, будьте так добры, – попросил Фредриксон.

Но клипдассы только теснее смыкали кольцо вокруг речного парохода, а некоторые из них начали вползать на борт. Когда первый из них показался над перилами, за навигационной каютой появилась тетка Хемулихи.

– В чем дело? – завопила она. – Это еще что за типы? Им вход абсолютно запрещен, я не могу допустить, чтобы они помешали нашим воспитательным играм!

– Не пугай их! Они рассердятся, – предупредил Фредриксон.

– Это я рассердилась! Вон! Вон отсюда! Прочь! – закричала тетка Хемулихи и принялась колотить клипдассов – тех, что поближе к ней, – по голове.

Клипдассы тотчас обратили свои взгляды на тетку Хемулихи и стали пристально рассматривать ее морду. После этого затихнувшее было на некоторое время глухое лязганье возобновилось с новой силой.

И тут… Все произошло с невероятной быстротой. Тысячи кишащих на палубе клипдассов вдруг ринулись через перила в воду, унося на своих спинах, будто на живом ковре, тетку Хемулихи. Дико крича и размахивая зонтиком, тетка Хемулихи перевалилась через поручни, и вся компания отправилась навстречу неведомой судьбе.

Снова все стало тихо и мирно. «Морской оркестр» поплыл дальше, словно ничего и не произошло.

– М-да… – протянул Юксаре и обратился ко мне: – Ты не собираешься снова ее спасать?

Рыцарские чувства призывали меня тотчас поспешить на выручку тетке Хемулихи, но мои дурные врожденные наклонности подсказывали: это ни к чему. И я пробормотал, что, дескать, уже слишком поздно. (Так оно, впрочем, и было.)

– Ага! – неуверенно произнес Фредриксон.

– Вот и конец ей, – заметил Юксаре.

– Печальная история, – сказал я.

– Извините! Это я виноват? – откровенно спросил Шнырёк. – Я ведь надеялся, что кто-нибудь сжалится над нами и съест ее. Это очень дурно, что мы ни капельки не расстраиваемся?

Никто не ответил.

Я не спрашиваю вас, дорогие читатели, что бы вы сделали в таком щекотливом положении.

Ведь я уже спас эту тетку один раз, а морры и вправду куда хуже, чем клипдассы, которые, вообще-то говоря, довольно добрые… Может, это для тетки Хемулихи только небольшая перемена обстановки? А может, с мордой поменьше вид у нее будет более приятный? Как вы думаете?

Что бы там ни было, по-прежнему светило солнце, а мы драили палубу (она стала совсем клейкой от щупальцев клипдассов) и не переставая пили хороший крепкий черный кофе. «Морской оркестр» продолжал скользить среди сотен мелких островков.

– Им когда-нибудь будет конец? – спросил я. – Куда мы приплывем потом?

– Куда-нибудь… или так… никуда, – произнес Юксаре, набивая трубку. – И зачем? Ведь нам и здесь хорошо.

Не буду отрицать, что нам было хорошо, но я стремился дальше! Мне хотелось чего-нибудь нового. Что угодно, но только пусть что-нибудь случится (конечно, кроме нашествия хемулей).

У меня было ужасное ощущение, что все великие приключения непрерывно случаются, сменяя друг друга, где-то там, где меня не было. То были яркие, пестрые приключения, которые никогда больше не повторятся. Я торопился, ужасно торопился! Стоя на носу, я нетерпеливо вглядывался в будущее, осваивая истины, приобретенные в результате Опыта. Их было пока семь, и вот каких:

1. Следи за тем, чтобы дети муми-троллей рождались в благоприятный с точки зрения астрологии момент, и обеспечь им романтическое вступление в мир. (Положительный пример: мой талант. Отрицательный: хозяйственная сумка.)

2. Не рассказывай о хемулях тем, кто торопится. (Положительный пример: Фредриксон. Отрицательный: Ежиха.)

3. Никогда не знаешь, что может попасть в сеть! (Положительный пример: нактоуз и анероид Фредриксона.)

4. Никогда не крась вещи только потому, что у тебя осталась краска. (Отрицательный пример: банка Шнырька.)

5. Не бойся никого, если даже это кто-то очень большой. (Положительный пример: дронт Эдвард.)

6. Будь храбрым, даже если ты маленький. (Положительный пример: я.)

7. Избегай спасать кого-нибудь в темноте! (Отрицательный пример: тетка Хемулихи.)

Пока я обдумывал все эти значительные истины, пароход миновал последний островок. Сердце внезапно подскочило у меня в груди, и я воскликнул:

– Фредриксон! Впереди – море!

Наконец это что-то случилось! Прямо передо мной расстилалось сверкающее, лазурное, сказочное море!

– Оно слишком большое! – сказал Шнырёк и заполз в свою банку. – Извините, но у меня болят глаза, и я не знаю, что и думать!

– Зато оно голубое и мягкое! – закричал Юксаре. – Давайте поплывем туда и будем только спать, качаясь на волнах, и никогда никуда больше не придем…

– Как хатифнатты? – спросил Фредриксон.

– Кто-кто? – поинтересовался я.

– Как хатифнатты, – повторил Фредриксон. – Они только и знают, что плыть да плыть… Нет им покоя.

– Вот именно, – радостно заметил Юксаре. – А я ужасно спокоен! И я люблю спать. А хатифнатты никогда не спят, они спать не могут. Они не могут даже говорить, они только стремятся доплыть до горизонта.

– И удалось это кому-нибудь из них? – полюбопытствовал я.

– Этого никто не знает, – ответил, пожав плечами, Юксаре.

Мы стали на якорь у скалистого берега. Даже сегодня мурашки пробегают у меня по спине, когда я шепчу про себя: «Мы стали на якорь у скалистого берега…» Впервые в жизни видел я рыжие скалы и прозрачных медуз – это удивительно маленькие, похожие на прозрачные зонтики существа, способные дышать и двигаться.

Мы вышли на берег – собирать ракушки.

Хоть Фредриксон и уверял, он, мол, сошел на берег, чтобы изучить место стоянки судна, что-то подсказывало мне: и он втайне заинтересовался ракушками. Прибрежные скалы перемежались с песчаными бережками, и представьте себе, как обрадовался Шнырёк, обнаружив, что каждый камешек на этих бережках был совершенно гладкий и круглый, как мячик, или вытянутый, как яйцо. Переполненный несравненным счастьем коллекционера, Шнырёк сбегал за кастрюлей и стал без устали складывать туда ракушки. Вода была такой чистой и прозрачной, что под ее зеленоватой толщей просматривалось волнистое песчаное дно, а скалы были теплыми от солнца. Ветер улегся, и на горизонте не было ничего, кроме беспредельной светлой и прозрачной водной глади.

Да и весь мир казался мне тогда огромным и беспредельным, а все маленькое виделось более приятным, чем сейчас, и как нельзя лучше соответствовало мне. Если вам понятно, что я имею в виду.

Но как раз в эту минуту мне в голову пришла новая мысль, которая кажется мне важной. Любовь муми-троллей к морю, должно быть, врожденная, и я с удовольствием вижу, как она пробуждается и в моем сыне.

Но, дорогой читатель, согласись, что суша вызывает у нас еще более сильное восхищение.

Когда плывешь по морю, горизонт кажется бесконечным и неколебимым. Нормальные же муми-тролли любят все переменчивое и причудливое, неожиданное и своеобразное: берег, который вместе с тем и земля, и вода, солнечный заход, который и мрак, и свет, и весну, которая и холод, и тепло.

Но вот снова наступили сумерки. Они опускались совсем бесшумно, сгущаясь медленно и осторожно, чтобы у дня хватило времени лечь спать. Розоватый западный край неба с разбросанными по небу маленькими тучками был похож на взбитые сливки, и все это отражалось в воде. Море было блестящим, как зеркало, и не предвещало никакой опасности.

– Видел ты когда-нибудь тучу близко? – спросил я Фредриксона.

– Да, – ответил он. – В книге.

– Мне кажется, она похожа на небесный мох, – заметил Юксаре.

Мы сидели на склоне горы. Приятно пахло водорослями и чем-то еще, может быть, морем. Я чувствовал себя счастливым и даже не боялся, что это чувство исчезнет.

– Ты счастлив? – спросил я у Фредриксона.

– Здесь хорошо, – смущенно пробормотал Фредриксон (и я понял, что он тоже счастлив).

И тут мы увидели целую флотилию маленьких лодок, плывущих в море. Легкие, как бабочки, скользили они по своему собственному отражению в воде. В лодках, тесно прижавшись друг к другу, молча сидели какие-то серовато-белые существа. Их было очень много, и они неотрывно глядели в море.

– Хатифнатты, – произнес Фредриксон. – Плывут с помощью электричества.

– Хатифнатты, – взволнованно прошептал я. – Те, что только и знают плыть да плыть и никогда никуда не приплывают…

– Они заряжаются во время грозы, – сказал Фредриксон. – Жгут, как крапива.

– И еще они ведут порочный образ жизни, – просветил товарищей Фредриксон.

– Порочный образ жизни? – заинтересовавшись, спросил я. – Что это значит?

– Точно не знаю. Наверно, топчут чужие огороды и пьют пиво.

Мы долго глядели на хатифнаттов, уплывавших навстречу бесконечному горизонту. И у меня зародилось странное желание последовать за ними в их тайное путешествие и тоже вести порочный образ жизни. Но я ничего об этом не сказал.

– Ну а завтра мы выйдем в открытое море? – внезапно спросил Юксаре.

Фредриксон взглянул на «Морской оркестр».

– Это же речной теплоход, – с задумчивым видом сказал он. – Ходит на водяных колесах. Без парусов…

– Мы сыграем в орлянку, – сказал, поднявшись, Юксаре. – Шнырёк, давай сюда пуговицу!

Шнырёк, собиравший ракушки в прибрежной воде, пулей выскочил на берег и начал высыпать на скалу содержимое своих карманов.

– Одной пуговицы хватит, дорогой племянник!

– Пожалуйста! – обрадовался Шнырёк. – Какую лучше, с двумя или с четырьмя дырочками? Костяную, плюшевую, деревянную, стеклянную, металлическую или перламутровую? Однотонную, пеструю, в крапинку, полосатую или клетчатую? Круглую, овальную, вогнутую, выпуклую, восьмиугольную или…

– Можно обыкновенную брючную пуговицу, – сказал Юксаре, – я бросаю. – И он закричал: – Орел – выплываем в море! Ну что?

– Дырочки сверху, – объяснил Шнырёк и прижался носом к пуговице, чтобы получше разглядеть ее в сумерках.

– Ну! – сказал я. – Как она лежит?

В этот миг Шнырёк махнул усами, и пуговица соскользнула в горную расселину.

– Ай! Извините! – воскликнул Шнырёк. – Хотите другую?

– Нет, – сказал Юксаре. – В орла или решку можно играть лишь один раз. Теперь же будь что будет, а я хочу спать.

Мы провели довольно неприютную ночь на борту парохода. Одеяло на моей койке было неприятно клейким, словно измазанное патокой, дверные ручки – липкими; зубными щетками, домашними туфлями и вахтенным журналом Фредриксона пользоваться было нельзя!

– Племянник! – с упреком сказал он. – Это называется ты сегодня убирал?

– Извините! – воскликнул Шнырёк. – Я вовсе не убирал!

– И в табаке полно грязи, – проворчал Юксаре, любивший курить в постели.

В общем, все было очень неприятно. Однако мало-помалу мы успокоились и свернулись клубочками на менее клейких местах. Но всю ночь нам мешали странные звуки, которые, казалось, доносились из навигационной каюты.

Меня разбудил какой-то необычный и зловещий звон пароходного колокола.

– Вставайте! Вставайте и посмотрите! – кричал за дверью Шнырёк. – Кругом вода! Как величественно и пустынно! А я забыл на берегу самую лучшую свою тряпочку, которой вытирают перья! Вот и лежит там моя промокашка совсем одна…

Мы выскочили на палубу. «Морской оркестр» как ни в чем не бывало плыл по морю, лопастные колеса вертелись спокойно и уверенно, и было в этом какое-то таинственное очарование.

Даже сегодня я не могу понять, как двум шестеренкам удалось придать пароходу такой плавный и быстрый ход, возможный, вероятно, в реке, но совершенно необъяснимый и таинственный в море. Однако любые предположения здесь все равно бесплодны. Если хатифнатт может передвигаться с помощью собственной наэлектризованности (которую некоторые называют тоской или беспокойством), то никого не должно удивлять, что корабль справляется с помощью двух шестеренок. Ну ладно, я оставляю эту тему и перехожу к Фредриксону, который, нахмурив лоб, разглядывал обрывок якорного каната.

– Как я зол, – сказал он. – Просто страшно зол. Никогда я так не злился. Его изгрызли!

Мы переглянулись.

– Ты ведь знаешь, какие у меня мелкие зубы, – сказал я.

– А я слишком ленив, чтобы перегрызть такой толстый канат, – заметил Юксаре.

– Я тоже не виноват! – завопил Шнырёк, оправдываться которому было совсем ни к чему. Во всяком случае, никто никогда не слышал, чтобы он говорил неправду, даже если речь шла о его пуговичной коллекции (что достойно удивления, ведь он был настоящим коллекционером). Видно, у такого зверька было слишком мало фантазии.

И тут мы услышали легкое покашливание, а повернувшись, увидели очень маленького Клипдасса. Он сидел под солнечным тентом и щурился.

– Вот как, – сказал Фредриксон. – Вот как?! – с ударением повторил он.

– У меня режутся зубки, – смущенно объяснил маленький Клипдасс. – Мне просто необходимо что-нибудь грызть.

– Но почему именно якорный канат? – спросил Фредриксон.

– Я подумал, что он очень старый и не страшно, если я его перегрызу, – ответил Клипдасс.

– А что ты делаешь на борту? – спросил я.

– Не знаю, – откровенно ответил Клипдасс. – Иногда меня осеняют разные идеи.

– А где же ты спрятался? – удивился Юксаре.

И тогда Клипдасс не по годам умно ответил:

– В вашей чудесной навигационной каюте!

(Точно, навигационная каюта оказалась тоже клейкой.)

– Послушай-ка, Клипдасс, что, по-твоему, скажет твоя мама, когда увидит, что ты сбежал? – спросил я.

– Наверное, будет плакать, – ответил Клипдасс, заканчивая эту удивительную беседу.