Я надолго запомню утро, когда Фредриксон получил телеграмму.

Мы сидели в навигационной каюте «Морского оркестра» и пили кофе.

– Я тоже хочу кофе, – сказал Клипдасс и стал пускать пузыри в свой стакан с молоком.

– Ты еще маленький, – ласково пояснил Фредриксон. – Между прочим, через полчаса тебя с пакетботом отправят к маме.

– Надо же! – спокойно сказал Клипдасс и продолжал пускать пузыри в молоко.

– А я останусь у вас! – крикнула Дочь Мюмлы. – Пока не вырасту. Послушай, Фредриксон, ты не можешь изобрести что-нибудь такое, от чего мюмлы вырастают ужасно большими?

– С нас хватит и маленькой мюмлы.

– Мама тоже так считает, – призналась она. – Знаете ли вы, что я появилась на свет в маленькой раковине, и когда мама нашла меня в своем аквариуме, я была не больше водяной блохи?

– Вот ты и опять обманываешь нас, – сказал я. – Мне очень хорошо известно, что каждый появляется на свет из своей мамы, а сперва сидит в ней, как семечко в яблоке. И потом, мюмлу нельзя держать на борту – она приносит несчастье!

– Ерунда, – беспечно возразила Дочь Мюмлы, отпивая еще один большой глоток кофе.

Мы привязали к хвосту Клипдасса бумажку с адресом и поцеловали его в мордочку.

– Передай привет маме, – велел Фредриксон. – Да, и не грызи пакетбот.

– Не буду, – радостно пообещал Клипдасс и отправился в путь, а Дочь Мюмлы пошла присмотреть, чтобы он благополучно сел на пароход.

Фредриксон расстелил на столе навигационной каюты карту мира, когда в дверь постучали и зычный голос сообщил:

– Телеграмма! Телеграмма-молния Фредриксону!

За дверью стоял рослый хемуль из королевской гвардии Самодержца. Фредриксон, сохраняя самообладание, надел капитанскую фуражку и с серьезным видом прочитал вслух:

«Нашего сведения дошло фредриксон прирожденный изобретатель точка просим направить талант службу самодержцу восклицательный знак ответ срочно точка».

– Извините меня, но этот король не шибко грамотен, – сказал Шнырёк, умевший читать только на своей кофейной банке (Maxwell House Coffe high grade one pound[10] и так далее. Коробка, ясное дело, была голубая).

– В телеграмме-молнии предлоги никогда не пишутся, – объяснил Фредриксон. – Их некогда вставлять. Наоборот, это отличная телеграмма.

Он достал щетку для волос, лежавшую за нактоузом, и принялся драть свои уши с такой силой, что пучки волос разлетались по всей навигационной каюте.

– Можно я поставлю предлоги в твоей телеграмме? – спросил Шнырёк.

Фредриксон не слушал его. Что-то бормоча, он стал чистить брюки.

– Послушай-ка, – осторожно сказал я, – если ты будешь изобретать разные там штуки Самодержцу, мы не сможем плыть дальше, верно же?

Фредриксон издал неопределенный звук.

– А на изобретения понадобится долгое время, правда ведь? – продолжал я.

Фредриксон ничего не ответил, и я в полном отчаянье воскликнул:

– Ведь ты хочешь стать искателем приключений, правда?

Но Фредриксон ответил:

– Я хочу быть изобретателем. Хочу изобрести летающий речной корабль.

– А как же я? – спросил я.

– Ты можешь вместе с остальными основать колонию, – дружелюбно сказал он и исчез.

В тот же день Фредриксон, а вместе с ним и «Морской оркестр», поселились в парке Сюрпризов. На берегу одиноко осталась стоять одна лишь навигационная каюта. По приказу Самодержца речной пароход доставили на поляну развлечений и сделали из этого всего большой секрет, восторженные подданные короля с усердием построили вокруг парохода восемь новых стен из булыжников.

Множество телег доставили сюда инструменты – тонны шарикоподшипников и километры пружины из стальной проволоки. Фредриксон пообещал Самодержцу, что станет по вторникам и четвергам изобретать всякие забавные штуки – пугать подданных, а в прочие дни он был волен заниматься своим летающим речным пароходом.

Обо всем этом я узнал позднее, но в ту минуту я чувствовал себя одиноким и покинутым. Теперь я уже снова начал сомневаться в достоинствах Самодержца и не мог больше восхищаться королями.

К тому же я понятия не имел, что означает странное слово «колония». Вконец рассерженный, я отправился к дому Мюмлы искать утешения.

Дочь Мюмлы мыла младших братьев и сестер, поливая их водой из шланга.

– Привет! – сказала она. – У тебя такой вид, словно ты ел клюкву без сахара!

– Я уже больше не искатель приключений, я собираюсь основать колонию, – мрачно ответил я.

– Вот как, а что это такое? – спросила Дочь Мюмлы.

– Сам не знаю, – пробормотал я. – Скорее всего, что-то ужасно глупое. Думаю, что нужно уйти отсюда, я уйду с хатифнаттами, одинокий и вольный, как морской орел.

– Тогда и я пойду с тобой, – заявила Дочь Мюмлы и опустила шланг.

– Так ведь Фредриксон и ты – это большая разница, – сказал я тоном, который исказил мою мысль.

– Да, конечно! – весело воскликнула она. – Мама! Где ты? Ну куда она опять подевалась?

– Привет! – сказала Мюмла, и ее голова показалась над травинкой. – Ты всех вымыла?

– Нет, только половину, – отвечала ей дочка. – Остальные и так обойдутся. Вот этот тролль просит меня отправиться вместе с ним в кругосветное путешествие, мы улетим… одинокие, как синицы!

– Нет! Нет! – закричал я с вполне понятным беспокойством. – Я имел в виду совсем другое!

– Как орланы-белохвосты, – поправилась Дочь Мюмлы.

Мюмла удивленно воскликнула:

– Что ты говоришь! Значит, ты не придешь к ужину?

– Ах, мама, – ответила Дочь Мюмлы. – Когда ты в следующий раз увидишь меня, я буду самая большая мюмла на свете! Так мы сейчас отправляемся?

– Подумать хорошенько, так, пожалуй, уж лучше основать колонию, – ответил я слабым голосом.

– Прекрасно! – весело сказала она. – Теперь мы – колонисты! Посмотри-ка, мама, я настоящая колонистка, я переселяюсь из дома!

Дорогие читатели, в ваших собственных интересах я прошу вас, будьте осторожны с мюмлами. Их интересует все, а сами они никак не могут понять, что они интересуют далеко не всех.

Итак, волею судьбы я основал колонию. Мы – Дочь Мюмлы, Шнырёк, я и Юксаре – собрались в заброшенной навигационной каюте Фредриксона.

– Ну вот, – сказала Дочь Мюмлы. – Я спросила маму, что такое колонисты, и она считает: это те, которые живут очень близко друг от друга, потому что одиночество никому не нравится. А потом все начинают ссориться, но ведь это гораздо веселее, чем если ссориться не с кем. Мама предостерегала меня.

Ее слова были встречены неодобрительным молчанием.

– Так что же, нам нужно сразу начать ссориться? – со страхом спросил Шнырёк. – Я терпеть не могу ссориться. Извините, но ведь ссориться ужасно неприятно!

– Вовсе нет! – воскликнул Юксаре. – Колония – это место, где живут в мире и спокойствии и как можно дальше друг от друга. Иногда случается что-нибудь необыкновенное, а потом снова наступает мир и спокойствие… Можно, например, жить на яблоне. Песни и солнечный свет… Просыпаешься поздно по утрам, вы понимаете… Никто не снует возле тебя и не твердит тебе, что надо, не откладывая, делать и то и это… Тут все делается само по себе!

– А может все делаться само по себе? – спросил Шнырёк.

– Ясное дело, – мечтательно сказал Юксаре. – Просто нужно оставить дела в покое. Апельсины растут, цветы распускаются, и время от времени рождаются на свет новые юксаре, чтобы есть апельсины и нюхать цветы. И каждому из них светит солнце.

– Нет! Это все никакая не колония! – воскликнул я. – Я считаю, что колония – это свободное товарищество! Товарищество, которое занимается чем-то романтическим и немного страшноватым, тем, чем никто другой заняться не посмеет.

– Чем же это? – с интересом спросила Дочь Мюмлы.

– Сами увидите, – загадочно отвечал я. – В следующую пятницу, в полночь! Вы сильно удивитесь!

Шнырёк закричал «ура!», а Дочь Мюмлы захлопала.

Но страшная правда заключалась в том, что я не имел ни малейшего понятия, чем мне удивить их в полночь в следующую пятницу.

Мы начали с полной самостоятельности.

Юксаре поселился на яблоне неподалеку от дома Мюмлы. Ее дочка заявила, что она будет спать каждую ночь на новом месте, чтобы чувствовать себя независимой, а Шнырёк продолжал жить в своей банке из-под кофе.

Я не без грусти остался в навигационной каюте. Она стояла на одиноком утесе и была похожа, скорее всего, на выброшенный штормом обломок корабля. Я отчетливо помню, как стоял и смотрел на старый ящик с инструментами, принадлежащий Фредриксону, который хемули из гвардии Самодержца забраковали, решив, что он недостаточно хорош для придворного изобретателя.

И тут я решил: «Именно сейчас мне нужно придумать что-нибудь не менее замечательное, чем изобретения Фредриксона. Как мне произвести впечатление на своих колонистов? Ведь они ждут, а скоро пятница, и к тому же я слишком много болтал о том, какой я талантливый…»

На мгновение мне стало дурно, я смотрел на волны, бегущие одна за другой, и все время мысленно представлял себе, как Фредриксон без передышки все строит и строит, изобретает и изобретает, а обо мне и вовсе думать забыл.

Мне было почти досадно, что я не родился, как хатифнатт, под неизвестными блуждающими звездами и не мог, как они, плыть и плыть к недосягаемому горизонту, молчаливый и равнодушный ко всему, и чтобы никто не ждал от меня ничего другого.

В этом печальном настроении я пребывал до самого вечера. Наконец, устав от своего одиночества, я побрел по холмам туда, где подданные Самодержца продолжали строить свои дурацкие стены и устраивать пикники. Повсюду горели маленькие костры, взлетали самодельные фейерверки, и подданные кричали, как всегда, «ура!» своему королю. Проходя мимо банки Шнырька, я услышал, как он разговаривает с самим собой. Речь, как мне показалось, шла о форме какой-то пуговицы, круглой и в то же время продолговатой, если на нее посмотреть с определенной стороны. Юксаре спал у себя на дереве, а Дочь Мюмлы бегала где-то, чтобы показать своей маме, какая она самостоятельная.

Глубоко ощущая Ненужность всего Сущего, я направился в парк Сюрпризов. Там царила полная тишина. Водопады не работали, лампочки не горели, карусель спала под большим коричневым покрывалом. Трон Самодержца был тоже накрыт покрывалом, а под троном стояла его туманная сирена. На земле повсюду валялись бумажки от конфет.

И тут я услышал стук молотка.

– Фредриксон! – закричал я.

Но он не ответил и продолжал стучать молотком. Тогда я завел туманную сирену. Минуту спустя в темноте показались уши Фредриксона.

– Я не могу показать тебе это, пока оно не будет готово, – сказал Фредриксон. – Ты пришел слишком рано.

– Я и не думаю глядеть на твое изобретение, – с обидой сказал я. – Мне просто хочется поговорить!

– О чем же? – удивился он.

Немного помолчав, я спросил:

– Милый Фредриксон, а что делает вольный искатель приключений?

– Что ему хочется, – ответил Фредриксон. – Что ты еще хотел сказать? Мне вообще-то немножко некогда.

Приветливо помахав ушами, он скрылся в темноте. Вскоре я снова услышал, как он заколачивает гвозди. Всю обратную дорогу меня одолевали никчемные мысли, ни одна из которых не могла стать идеей, и в первый раз мне не доставляло удовольствия думать о самом себе. Я погрузился в состояние глубокой печали, что случалось со мной в жизни и после, когда кто-нибудь делал что-нибудь лучше меня.

Однако я нашел это новое чувство весьма интересным, догадываясь, что, несмотря ни на что, оно свидетельствует о моем таланте. Я заметил: когда я позволяю себе впасть в меланхолию, вздыхать, уставясь в морскую даль, это доставляет мне своего рода удовольствие. Мне было ужасно жаль себя, а это так приятно.

Пребывая в таком настроении, я с помощью инструментов Фредриксона рассеянно начал кое-что переделывать в навигационной каюте, используя выброшенные на берег обломки реек. Мне казалось, что дом слишком низенький.

Эта печальная, но важная для моего развития неделя миновала. Я забивал гвозди и размышлял, пилил и размышлял, но ни одна гениальная идея не родилась в моей голове.

Ночь на четверг была тихая и светлая. На небе сияла полная луна. Все замерло. Даже подданным Самодержца надоело кричать «ура!» и пускать фейерверки. Я достроил лестницу, ведущую на верхний этаж, и сидел у окна, положив мордочку на лапы. Стояла такая тишина, что слышно было, как мохнатые ночные бабочки чистят свои крылышки.

И тут я увидел на песчаном берегу маленькое белое существо. При первом взгляде я решил, что это хатифнатт. Но когда оно, скользя, приблизилось немного, шерсть у меня на затылке встала дыбом. Существо было прозрачное. Я отчетливо различал камни сквозь него, оно насквозь просвечивало и не имело тени! Если добавить, что оно было закутано во что-то, похожее на тончайшую белую занавеску, каждому станет ясно, что это было привидение!

Я взволнованно поднялся. Заперта ли дверь внизу? Может быть, привидение может пройти сквозь нее… Куда мне деваться? Вот заскрипела наружная дверь. Холодный ветерок взметнулся вверх и подул мне в затылок.

Теперь, вспоминая об этом, я не уверен, что испугался тогда, просто, наверное, решил быть как можно осторожнее. Поэтому я заполз под кровать и стал ждать. Чуть погодя лестница заскрипела. Один раз скрипнула, второй… Я знал, что у лестницы девять ступенек (эту лестницу было ужасно тяжело делать, она была винтовая). Итак, я сосчитал до девяти, потом стало совсем тихо, и я подумал: «Теперь оно стоит за дверью…»

На этом Муми-папа закончил чтение и сделал эффектную паузу.

– Снифф, – сказал он, – подкрути вверх фитиль керосиновой лампы. Подумать только, когда я читаю про эту ночь с привидениями, лапы у меня становятся совершенно мокрые!

– Кто-то что-то сказал? – пробормотал Снифф, проснувшись.

Папа Муми-тролля взглянул на Сниффа и сказал:

– Да нет, ничего. Просто я читал свои мемуары.

– Про привидение – это хорошо, – сказал Муми-тролль, который лежал, укрывшись одеялом до ушей. – Пусть оно будет. Но про печальное настроение, по-моему, лишнее. Получается слишком длинно.

– Длинно? – обиженно воскликнул папа. – Что ты называешь длинным? В мемуарах должно быть описание печальных чувств. Во всех мемуарах это есть. Я пережил кризис.

– Что пережил? – удивился Снифф.

– Мне было ужасно плохо, – сердито объяснил папа. – Я был так несчастлив, что даже не заметил, как построил двухэтажный дом!

– А на яблоне Юксаре были яблоки? – спросил Снусмумрик.

– Нет, – отрезал папа и, поднявшись, захлопнул тетрадь в клеенчатой обложке.

– Послушай, папа, – сказал Муми-тролль, – про это привидение ужасно интересно.

Но папа спустился в гостиную – бывшую навигационную каюту – и уставился на барометр-анероид, который по-прежнему висел над комодом. Что тогда сказал Фредриксон, увидев дом Муми-папы? «Надо же, что ты смастерил! Надежная защита». А другие вовсе не заметили, что дом стал выше. Может, ему надо было сократить эту главу о чувствах? Может, она кажется глупой и вовсе не занимательной? Может, и вся книга глупая?

– Никак ты сидишь здесь в темноте? – сказала Муми-мама, открывая кухонную дверь. Она была в кладовой и готовила бутерброды.

– Мне кажется, глава о переживаниях моей юности нелепая, – сказал папа.

– Ты говоришь про начало шестой главы? – спросила она.

Папа что-то пробормотал.

– Это одно из лучших мест во всей книге, – сказала Муми-мама. – У тебя получается гораздо правдивее, когда ты перестаешь хвастаться. Детишки слишком малы, чтобы понять это. Я принесла и для тебя бутерброд на ночь. Ну, пока.

Она пошла наверх по лестнице. Лестница проскрипела точно как тогда, девять раз. Но эта лестница была прочнее, чем старая…

Папа съел бутерброд в темноте. Потом он тоже поднялся наверх, чтобы читать дальше Муми-троллю, Снусмумрику и Сниффу.

Щель в дверях чуть-чуть расширилась, и маленький белый дымок влетел в комнату. Свернувшись клубком на коврике, он таращил два белых мигающих глаза – из своего укрытия под кроватью я это видел совершенно отчетливо.

«Это в самом деле привидение», – сказал я себе (во всяком случае смотреть на него было не так страшно, как слушать скрип на лестнице). В комнате стало холодно, как во всех рассказах о привидениях, из всех углов сквозило, и привидение вдруг чихнуло.

Дорогие читатели, не знаю, как вы при этом почувствовали бы себя, но я с этой минуты начал относиться к нему с меньшим уважением; я выполз из-под кровати (между прочим, привидение уже и так заметило меня) и вежливо сказал:

– Будьте здоровы!

– Сам будь здоров, – сердито ответило привидение. – Призраки ущелий жалуются в эту мрачную злосчастную ночь!

– Не могу ли я вам чем-нибудь помочь? – спросил я.

– В такую злосчастную ночь, – угрюмо продолжало привидение, – скрипят забытые кости на морском берегу.

– Чьи кости? – удивился я.

– Забытые кости, – ответило привидение. – Бледно-желтый ужас скалит зубы над заклятым островом. Берегитесь, смертные, я вернусь в пятницу, тринадцатого сего месяца.

Тут привидение распрямилось и, бросив на меня устрашающий взгляд, улетело через полураскрытую дверь, но прежде ударилось макушкой о притолоку и крикнуло: «Ой! Гоп-ля-ля!», потом скользнуло вниз по лестнице, вылетело на лунный свет и трижды взвыло, будто гиена. Но было уже слишком поздно, чтобы произвести впечатление.

Я видел, как привидение растворилось в дымке тумана, плывущего над морем, и вдруг расхохотался. Теперь у меня был сюрприз для колонистов! Теперь я мог совершить такое, чего никто не посмел бы сделать!

В пятницу, тринадцатого, незадолго до полуночи, я повел колонистов на берег моря. Был тихий и спокойный вечер. Я приготовил на берегу скромный ужин: суп, хрустящие хлебцы и апельсиновый сок (на всех перекрестках стояли бочки с соком, и каждый мог наливать себе сколько хочет). На фарфоровой посуде я нарисовал черным велосипедным лаком скрещенные кости.

– Ты мог бы взять у меня немножко красной краски, – сказал Шнырёк, – или желтой и голубой. Извините, конечно, но так было бы веселее.

– Я и не собирался делать веселее, – сдержанно ответил я. – Сегодня ночью вы увидите здесь такие страшные вещи, что и представить себе нельзя. Будьте готовы ко всему.

Юксаре сказал, глядя в тарелку:

– По вкусу это напоминает уху. Какая это рыба? Плотва?

– Морковь, – отрезал я. – Ешь давай. Ешь! Ты считаешь, что привидения – это что-то совсем обыкновенное?

– А… Так вот оно что. Ты будешь рассказывать истории про привидения?

– Я люблю слушать про привидения! – воскликнула Дочь Мюмлы. – Мама по вечерам всегда рассказывает нам страшные истории и под конец сама так пугается, что мы полночи ее успокаиваем. А с дядей моим по материнской линии бывает еще хуже. Один раз…

– Я говорю совершенно серьезно, – перебил я ее сердито. – Зачем рассказывать о привидениях?.. Да клянусь своим хвостом! Я покажу вам привидение! Настоящее! Что вы тогда скажете? – И я победоносно посмотрел на них.

Дочь Мюмлы захлопала, а Шнырёк со слезами на глазах прошептал:

– Миленький тролль, не надо!

– Ну ради тебя я вызову очень маленькое привидение, – успокоил я его.

Юксаре перестал есть и уставился на меня с удивлением, я бы даже сказал – с восхищением! Я достиг цели: спас свою честь и свой авторитет! Но, дорогие читатели, вы можете представить себе волнение, охватившее меня перед тем, как часы пробили двенадцать. Вернется ли привидение? Будет ли оно достаточно устрашающим? А вдруг оно будет чихать, болтать всякую чепуху и испортит все впечатление?

Типичная черта моего характера – любой ценой производить впечатление на окружающих: вызывать восторг, сострадание, страх или любые другие чувства, представляющие для меня интерес. Возможно, это происходит оттого, что в детстве меня никто не понимал.

Однако, когда полночь приблизилась, я вскарабкался на утес, поднял мордочку к луне, принялся делать магические жесты лапами и издал вой, который должен был пронять всех до мозга костей. Иными словами, я вызывал привидение.

Колонисты сидели как зачарованные, охваченные напряженным ожиданием, лишь в ясных водянистых глазах Юксаре я увидел иронию и искорку недоверия. Я и сегодня чувствую глубокое удовлетворение тем, что произвел впечатление на Юксаре. Ведь привидение явилось. Оно в самом деле было прозрачное, без тени, и тут же начало говорить о забытых костях и привидениях из ущелья.

Шнырёк закричал и спрятал голову в песок.

А Дочь Мюмлы подошла к привидению, протянула ему лапку и сказала:

– Привет! Как приятно увидеть настоящее привидение. Не хочешь ли попробовать нашего супу?

Никогда не знаешь, какой номер могут выкинуть мюмлы!

Конечно, привидение оскорбилось. Оно растерялось, съежилось, сморщилось и исчезло, превратившись в печальное колечко дыма. Юксаре начал смеяться, и я уверен, что привидение слышало это. В общем, ночь была испорчена.

Но колонистам пришлось дорого заплатить за свою непростительную бестактность. Последующую неделю просто трудно описать. Никто из нас не мог спать по ночам. Привидение нашло железную цепь и звякало ею до четырех утра, нас будил крик совы, вой гиены, шаркающие шаги и стук в двери; мебель начала прыгать по комнате и ломаться.

Колонисты были недовольны.

– Убери свое привидение, – сказал Юксаре. – По ночам я хочу спать!

– Никак не могу, – серьезно пояснил я. – Если привидение вызовешь хоть раз, потом приходится его терпеть.

– Шнырёк плачет, – упрекал меня Юксаре. – Привидение нарисовало череп на банке из-под кофе и написало внизу: ЯД.

– Какое ребячество, – ответил я.

– И потом, Фредриксон рассердился. Твое привидение понаписало всякие угрозы на «Морском оркестре» и ворует его стальные пружинки!

– В таком случае, – взволнованно воскликнул я, – нужно принимать какие-то меры! И немедленно!

Я быстренько сочинил обращение и повесил его на двери навигационной каюты. Оно гласило:

«Уважаемое привидение!

По ряду причин в следующую пятницу перед заходом солнца состоится собрание привидений. Все жалобы принимаются во внимание.

Примечание:

Никаких цепей с собой не брать».

Я долго колебался, как подписать: Королевская колония или Вольная колония. Под конец решил написать и то и другое. Это придавало подписи определенное равновесие.

Ответное письмо, написанное красной краской на пергаменте (пергамент оказался старым дождевиком Фредриксона), было прибито к двери хлебным ножом Мюмлы-мамы.

«Роковой час настал, – писало мое милое привидение. – В пятницу, но ровно в полночь, в этом пустынном краю раздастся одинокий вой собаки Смерти! Вы, тщеславные слизняки, заройтесь носами в землю, которая загудит от тяжелых шагов Невидимки, ибо ваша Судьба начертана кровью на стене Гробницы! Если я захочу, то все равно прихвачу с собой железную цепь.

Привидение по прозвищу

– Ясно, – сказал Юксаре, – видно, ему нравится слово «судьба».

– Ты давай не смейся на этот раз, – строго сказал я. – Вот так-то оно и бывает, когда ни к чему на свете не испытываешь уважения!

Мы послали Шнырька пригласить Фредриксона на свидание с привидением! Конечно, я и сам мог бы пойти, но я помнил слова Фредриксона: «Я не могу показать тебе это, пока оно не будет готово. Ты пришел слишком рано. Мне немножко некогда». Он сказал это, как всегда, вежливо, но каким-то ужасно чужим голосом.

Привидение явилось точно в двенадцать и известило о своем приходе, трижды издав протяжный вой.

– Я здесь! – заявило оно. – Трепещите, смертные, час отмщения забытых костей настал!

– Привет! Привет! – сказал Юксаре. – Что ты все воешь о каких-то старых костях? Чьи это кости? Почему ты само с ними не разберешься?

Я пнул Юксаре по лодыжке и вежливо сказал:

– Приветствую тебя, призрак ущелий! Как поживаешь? Бледно-желтый ужас, оскалив зубы, глядит на заклятый берег.

– Перестань меня передразнивать! – разозлилось привидение. – Эти слова позволено говорить одному мне!

– Послушай-ка, – сказал Фредриксон, – дай нам спать спокойно. Пугай кого-нибудь другого, ладно?

– Да все другие уже привыкли ко мне, – угрюмо ответило привидение. – Даже дронт Эдвард больше не боится меня.

– А я боюсь! – крикнул Шнырёк. – Я все еще боюсь!

– Очень любезно с твоей стороны! – сказало привидение и поспешно добавило: – Заброшенный караван скелетов воет под ледяным желто-зеленым светом луны!

– Дорогое привидение! – ласково сказал Фредриксон. – По-моему, у тебя нервы немного не в порядке. Давай договоримся: ты обещаешь пугать кого-нибудь в другом месте, а я научу тебя, как можно пугать по-другому. Идет?

– Фредриксон здорово придумывает всякие страшные штуки! – воскликнула Дочь Мюмлы. – Ты даже представить себе не можешь, что можно сделать из фосфора и тонкой жести! Можно до смерти напугать дронта Эдварда!

– И Самодержца, – добавил я.

Привидение заколебалось.

– Можешь заиметь свою собственную туманную сирену, – пообещал Фредриксон. – Умеешь делать фокус с просмоленными нитками?

– Нет. А как это? – заинтересовалось привидение.

– Берешь обыкновенные нитки потолще, – пояснил Фредриксон, – не тоньше двадцатого номера. Привязываешь их к чьим-нибудь ногам. Спрячешься и натираешь нитки смолой… Вой поднимается страшный.

– На мой дьявольский глаз, ты ужасно симпатичный! – воскликнуло привидение и, свернувшись клубочком, улеглось у ног Фредриксона. – Может, ты и скелет раздобудешь? Так ты говоришь – из тонкой жести? У меня она есть.

А как это делается?

До рассвета Фредриксон объяснял, как можно всех пугать, и чертил разные конструкции на песке. Ему явно нравилось это ребяческое занятие.

Утром Фредриксон отправился обратно в парк Сюрпризов, а мое привидение мы избрали в члены Королевской Вольной колонии с присвоением почетного титула «Страх на острове Ужасов».

– Послушай-ка, привидение, – сказал я. – Хочешь жить у меня в доме? Мне немного скучно одному. Ясное дело, я вовсе не трус, но иногда по ночам бывает страшновато…

– Клянусь адскими собаками, – начало привидение и стало едва видимым от злости. Но сразу же успокоилось и сказало: – Да, пожалуйста, это очень любезно с твоей стороны.

Я устроил привидению постель в ящичке из-под сахара, а чтобы ему было уютнее, выкрасил ящик в черный цвет и украсил его бордюрчиком из скрещенных костей. На обеденной миске я (к большому удовольствию Шнырька) написал: ЯД.

– Ужасно уютно, – сказало привидение. – Ничего, если я погремлю немножко в полночь? У меня это уже как бы вошло в привычку.

– Пожалуйста, греми, – ответил я, – только не дольше пяти минут, и не сломай трамвайчик из пенки! Он очень ценный.

– Ну ладно, пять минут, – согласилось привидение. – Но за ночь летнего солнцестояния я не отвечаю.