В семье Пушкиных царило волнение: решалась судьба младшего, любимого сына. Что делать? К какому решению прийти? Лёвушка служил в Департаменте духовных дел иностранных вероисповеданий, вернее, числился, а не служил, но грозил уйти в отставку: он, как некогда старший сын, желал в армию. В армию? Но расходы на экипировку! Но опасности кавказских походов!

Любя сына, всё же нельзя было закрывать глаза и не видеть: Лёвушка вёл уже не рассеянную, а просто дурную жизнь — издерживал куда больше, чем позволяли собственные и отцовские средства, кутил и был щёголем, спуская доходы от литературных трудов брата.

И вдруг важная новость. Бенкендорф, который вошёл в силу при новом царе, через специальное лицо предложил достойный чин офицера в создаваемом им жандармском корпусе. Вот тут-то в семье закипели споры и страсти.

Жили всё на той же набережной Фонтанки, но — поскольку в характере Надежды Осиповны была непоседливость — уже не в Коломне, не в массивном, вполне надёжном доме Клокачева, а в куда более ветхом доме Устинова у Семёновского моста. И здесь снимали целый этаж, и обстановка была прежней: скаредность главы семьи не позволила потратиться на новые мебели. Впрочем, квартира теперь казалась почти пустой: Александр и Арина в деревне, а Лёвушка пропадал по целым неделям. Тем больше внимания обращалось на Ольгу: по-прежнему мать строго воспитывала её и не разрешала одной отлучаться в город. Замужество превратилось в мечту. Претендентам отказывали одному за другим, потому что гордый Сергей Львович почитал их недостойными из-за недостаточной родовитости. Ольга запиралась в комнате, музицировала или занималась живописью, но вдруг сотрясалась в рыданиях, повторяя в отчаянии:

— О, le despotisme de mes parents!..[231]

Вдруг всем стало не до неё. Надежда Осиповна, боясь за судьбу любимого сына, склонялась к мирной службе его в жандармском корпусе. Сергей Львович, который, мягко говоря, оправдывал c’est la femme qui porte le pantalan[232], решительно восстал: Пушкины — и в жандармах? Нет! Никогда! Ни за что! Родовая честь взяла верх над бесхарактерностью.

А что же Лайон? Он конечно же побывал на приёме у Бенкендорфа. Всемогущий генерал встретил его со всей любезностью светского человека.

Бенкендорф мог быть доволен. Его давний донос обнаружили среди бумаг покойного императора — верный слуга Дома Романовых. Его воинские части были против мятежников во время выступления на Сенатской площади — толковый военачальник. И он достиг всего, то есть власти и благополучия, ради которых, по его понятиям, и заварили бунтовщики всю кашу. Теперь в его ведение перешло наиглавнейшее III Отделение собственной его императорского величества канцелярии, и наконец-то осуществилась давняя мечта о тайной полиции. Он встретил Лёвушку в невиданном доселе мундире голубого цвета.

Усадив молодого честолюбивого юношу неподалёку от себя, Бенкендорф терпеливо объяснял ему на хорошем французском, без единого русского слова:

   — К чему мы стремимся? Исключительно к искоренению злоупотреблений. Да, надзор, но ради чего? Лишь ради покровительства утеснённым, лишь ради преграды для злоумышленников... И вот жандармский корпус под моим шефством: мы делим империю на семь округов, значит, семь генералов, а по губерниям — штаб-офицеры. Но вы, любезнейший, будете лично при мне, и вместе мы позаботимся, чтобы заговорщики не произвели новый камераж!

Всё это звучало весьма значительно. Впрочем, вербуя на службу Льва Пушкина, генерал имел и далеко рассчитанную цель. Брат знаменитого поэта вращался в литературных, окололитературных, светских салонах и мог сообщать ценные сведения, по крайней мере о духе и настроениях беспокойной пишущей братин.

Рослый, массивный, знаменитый по наполеоновским войнам генерал произвёл на Лёвушку изрядное впечатление. В общем-то он был согласен.

Уже на следующий день куплено было дорогое сукно, а через неделю Лёвушка перед зеркалом примерял новую голубую форму. Старый дядька Никита, приставленный к нему, разглаживал на его плечах и боках складки.

   — Ну как, Никита, идёт мне? — скороговоркой, бесконечное число раз спрашивал Лёвушка.

   — Идёт, молодцом вы, как же-с, Лев Александрович, — вяло отвечал Никита. Он скучал по Александру Сергеевичу.

   — Идёт! — с уверенностью сказал Лайон, поворачиваясь перед зеркалом. — Прекрасно!

Важное обстоятельство владело его умом. Отношения со старшим братом зашли в тупик — это приводило его в совершенное отчаяние. Ну да, иногда бывал он неаккуратен в исполнении важных поручений, но разве не любил он великого своего брата, не благоговел перед ним? Между тем в последних письмах к нему обращались уже не как к Лёвушке или Лайону, а называли Львом Сергеевичем.

Теперь в новом качестве жандармского офицера он, несомненно, сумеет принести пользу опальному брату.

Надежда Осиповна торжествовала. Но что случилось с благовоспитанным, утончённым Сергеем Львовичем?

— Que diable![233] — кричал он. — Мой сын в опричнине? Мой сын в жандармах? Никогда!

Он был так твёрд и разгневан, что и Надежде Осиповне на сей раз пришлось уступить. Лев Сергеевич Пушкин любезной запиской известил Бенкендорфа, что на семейном совете сочли благом остаться ему на службе в гражданском департаменте.