Напрасно она нарушила его безмятежный покой затворника. Пробудившимися мечтами о счастье она оторвала его от работы!.. Нет, нет, это была не барышня, с которой — скучно ли, весело ли — нужно любезничать, а женщина, которую можно желать и которой нужно добиться!

В Тригорском он бывал ежедневно. Июнь был жаркий, не дождливый. Совершали далёкие прогулки, а вечерами музицировали или развлекали себя играми и шарадами. Сумеет он покорить эту женщину? Будет она принадлежать ему?

Однако при встречах говорили лишь о пустяках.

   — Вы знакомы с моим соседом по Лубнам Родзянко[193]? — Она старалась голосом передать свои чувства: удивление, волнение, восхищение. — Он давний добрый приятель мой.

   — Только ли приятель? — Он выразил свою ревность.

   — Что вы имеете в виду? — Она спросила это с таким наивным видом, что многоопытный, пытливо-наблюдательный Пушкин вынужден был сразу изменить тон.

   — Я понимаю: ваш доверенный, ваш советник, ваш помощник...

   — Он... очень умный, очень любезный, весьма симпатичный...

   — Ах, зачем столько о нём говорить!

   — Потому что в его библиотеке я нашла «Кавказского пленника» и «Бахчисарайский фонтан».

   — И что же?

   — Не истолкуйте превратно искреннее изъявление восторга, восхищения...

   — Нет, драгоценнейшая, — печально сказал Пушкин. — Если бы не мои творения, вы бы и не вспомнили обо мне...

Его страсть делалась всё мучительнее, и два дня он вовсе не появлялся в Тригорском.

   — Где это вы пропадали? — спросила Анна на третий день.

Он не ошибся? В её голосе в самом деле звучала досада?

   — Неужто вы соскучились по мне? — пытливо поинтересовался он. — Я не был потому, что решил изгнать вас из своего сердца.

   — И вам это удалось?

   — Удалось... Почти. — Кровь омыла его загоревшее смуглое лицо, глаза блестели, зубы сверкали в улыбке.

   — Вот и прекрасно. — Она изобразила на лице равнодушие.

Ах, всё это была лишь светская игра. Нет, работать, работать!

Прогулка в первой половине июля 1825 года.

Заботы влюблённого создавали в воображении сцену у фонтана. У Карамзина Димитрий вовсе не влюблён в Марину Мнишек[194] — он же представил сцену свидания и признания.

Фонтан. Из пасти мраморного льва льётся вода. Поляки в богатых кафтанах с меховой подпушкой и в мягких сапожках разбредаются с громкими возгласами. Тишина. Дерзкий авантюрист ждёт, робея. Но вот плавной походкой величественно приближается дочь сандомирского воеводы в широком роброне, с кружевным воротником вокруг шеи, с драгоценностями в волосах и на запястьях.

Он уже уяснил для себя характеры. Димитрий образцом себе поставил французского короля Генриха IV[195]. В самом деле, между ними было что-то общее. Французский авантюрист цинично смотрел на религию — как на орудие политических целей, в нужный момент отступил от своей гугенотской партии, но в нём были неутомимая смелость и весёлый дух приключений. Не таков ли был Самозванец: он храбр, хвастлив, беспечен и временами даже великодушен...

Ещё разительнее обрисовался характер Марины. Какое сильное, бешеное честолюбие!.. Ей всё равно, истинный ли царевич или просто дерзкий проходимец возведёт её на русский трон... В неудержимом порыве она высказывает Димитрию тайные свои мечты. Они в Москве. Её, ещё невесту, ведут на обряд обручения. Она усыпана алмазами, яхонтами, жемчугами, одета в красное бархатное платье... И вот венчание в храме Успения — строй телохранителей, стрельцов, стольников, знатных ляхов; патриарх возлагает на неё корону; бояре и боярыни целуют ей, помазаннице Божьей, тонкую, изящную руку...

Но любовь Самозванца оскорблена. Если его ждёт неудача, останется ли она верной ему? И в её холодном смехе, в холодном лице он слышит и видит всё: не за ним пойдёт она, не оплачет гибель его — будет гонима неуёмным своим честолюбием! Он полон отчаяния, а она бросает презрительно: значит, он слаб, раз полон сомнений? Так смеет ли он говорить с ней о любви?

И вот звучит гордый его ответ:

В Михайловском он хотел было записать эту сцену, возникшую в воображении во время прогулки, но чернила высохли. Впрочем, ни к чему было торопиться: ведь он пока что закончил лишь первую часть трагедии, первые девять сцен.

И он поспешил в Тригорское.