Ночью, во сне, с ним что-то происходило — творческая жизнь продолжалась, меняя душу, — и встал он совсем не таким, каким лёг. Не было отдельных, конкретных мыслей — о каком-то событии, замысле, о брате или друзьях, о Михайловском или Петербурге, — лишь общее ощущение превратности и неизбежности: жизнь — смерть — смысл — судьба — цель.

Прогулка в первой половине июня 1825 года.

К чему же так упорно стремится человек всё по тем же — из века в век — колеям жизни и к чему же ведут сами эти колеи? От естественной и дикой простоты к успехам цивилизации? В чём цель, конечный смысл? Что даёт знание?

Он не в первый раз думал над этим. В конце концов знание, как червь, разъедает счастье. Разум — холодный и бесстрастный наблюдатель радостей и горестей сердца. И как же несчастен тот человек, которого судьба наделила беспощадным умом и пылким сердцем! Увы, ему самому выпал этот удел.

В конце концов за недолгую прожитую свою жизнь он успел изведать всё: упоение и скуку, устремлённость и опустошение, веру и сомнение. Это всё нужно было выразить в вечных образах. Фауста можно было перенести в современность. И он изобразил бы самого себя: Фауста, стремящегося к радостной полноте бытия, и Мефистофеля, с усмешкой оценивающего само бытие...

Так к чему же выведет само бытие человечества? Знания, успехи наук, торговля, прогресс? Фауст может приказать:

Но в другие, светлые минуты разум поднимается над прихотями и несовершенством человеческой природы — и побеждают мудрость и гений. И тогда обретаешь веру, постигаешь судьбы. Тогда можешь воскликнуть:

Вот замыслы двух стихотворений. И в них нет противоречий, лишь итог мучительных испытаний и раздумий.

Вернувшись в дом, как обычно, он сел за работу.

...Придя в Тригорское, Пушкин увидел сидящую за столом молодую женщину поразительной красоты. Сердце его дрогнуло. Он узнал её сразу: это была Анна Керн, которую некогда, много лет назад, он однажды встретил в Петербурге в доме Олениных. Уже тогда испытал он мучительную любовную горячку. С тех пор она ещё больше расцвела. Какая-то непостижимая женская красота! Мягкие волосы расчёсаны были на пробор и собраны в пучок, стянутый лентой, а локоны безвольно спускались вдоль лица с изящным овалом. Любоваться можно было на этом лице всем: распахнутыми глазами, стрельчатыми ресницами, дугами бровей, ярким ртом, ямочкой у подбородка. Лёгкое летнее платье оставляло открытыми плечи; любоваться можно было белыми руками, шеей, грудью...

Она улыбалась ему, смотрела на него — о, она сразу же поняла, что происходит в его душе!

Алексей Вульф, недавно приехавший из Дерпта, сидел близко к ней.

   — C’est madam Kern[190], — сказал он.

   — Мы знакомы. — Пушкин пытался стряхнуть колдовские чары, обрести свободную, любезную светскость. — Надолго ли вы в наши края?

Анна Керн пожала оголёнными плечами. Она не спешила с ответом. Трогательная томность была в выражении её глаз, улыбке, звуках голоса. Она умела владеть собой.

   — Не знаю... — В голосе её слышались призыв, обещание. — Может быть, на месяц. А может быть... Если не надоем тётушке!.. — И она улыбнулась Прасковье Александровне, зная, что перед её улыбкой никто не может устоять.

   — Вы помните... — начал Пушкин. Он всё ещё был скован, чувствовал робость, как перед огромным замыслом, требующим всех творческих сил.

   — Ну конечно же! — Разумеется, она не забыла прежнюю их встречу, не могла забыть. — А знаете, зачем я сюда приехала? Главным образом чтобы взглянуть на самого знаменитого нашего поэта!

Он поклонился. Ей он простил желание видеть не его, а поэта.

   — Кажется, в первый раз радуюсь я своей известности...

Но шутливый тон не мог обмануть столь опытную Анну Керн. О, какое впечатление она произвела!

   — Но, Александр, садитесь же! — воскликнула Прасковья Александровна.

Неужели он всё ещё стоял? Какая нелепость! В этом доме, где благоговели перед его гением, где спешили исполнить каждую его прихоть, он держался робким гостем.

Зато Алексей Вульф откровенно поглядывал на прекрасную свою кузину. Пушкин молчал, а дерптский студент разглагольствовал:

   — В Дерпт съезжаются со всей Лифляндии и Эстляндии, чтобы провести время приятнее, чем где-либо... Ярмарки продолжаются целый январь. Каждый день бал. Конечно, у лифляндского дворянина не попируешь, зато какие прекрасные женщины!

Алина Осипова резко поднялась из-за стола и вышла из залы. Анна Керн проводила се долгим взглядом, потом вопросительно посмотрела в глаза своему щеголеватому кузену.

   — Что с милой Алиной? — спросила она всё тем же томным голосом.

   — Понятия не имею... — Вульф пожал плечами.

О знаменитом поэте молодые люди, кажется, вовсе забыли. Но не Прасковья Александровна.

   — Александр, — сказала она, — ваш драгоценный подарок я храню в особом бюро под специальным ключом. — Она говорила об экземпляре первой главы «Евгения Онегина» с его дарственной надписью. — И надеюсь вскоре иметь вторую — не так ли?

   — Да, madame, я тоже надеюсь... — Он уже овладел собой, потрясение улеглось. — Но что же вы не притащили с собой Языкова? — с живостью обратился он к Алексею Вульфу.

   — А потому что Языков — бирюк, потому что он немыслимо застенчив. Он погибнет, сойдёт с ума в этом женском обществе. — Вульф указал на обитательниц Тригорского. — Мой знаменитый друг или предаётся кутежам, или живёт отшельником...

Анна Керн вернула разговор в желаемое ей русло.

   — Но мне, — сказала она Пушкину, — подарите ли вы знаменитую вашу поэму?

   — О, прелестнейшая... От всей души! — Уже в интонациях его была лёгкость, раскрепощённость, напористость, минутная робость уступила место привычной любовной игре.

   — Я пробуду здесь месяц, если не надоем тётушке... — повторила она и снова неотразимо улыбнулась Прасковье Александровне.

   — Как можете вы кому-то надоесть! — воскликнул Пушкин.

   — Не в том дело, — решительно возразила Прасковья Александровна. — Муж не безделица, которой без рассудка швыряются.

   — Но зачем же вам прогонять меня! — жалобно произнесла Анна Керн. — Ведь можно найти какой-нибудь предлог... К тому же мой муж не раз повторял, что лучше мне уехать, чем чувствовать себя такой несчастной...

   — Вы несчастны? — тотчас спросил Пушкин.

   — Вздор! — решительно сказала Прасковья Александровна. — Обычные семейные передряги...

   — А я так просто не могу, не смею представить, что кто-то имеет счастье называть вас своей... женой, — произнёс Пушкин, продвигаясь на нелёгком пути любовной игры.

Анна Керн слегка наклонила голову, готовясь ответить, но вернулась Алина Осипова и порывисто уселась на своё место, пристально глядя то на Вульфа, то на Керн.

   — В нашем университете, — сказал Алексей Вульф, — преподают множество дисциплин. — Он откинулся к спинке стула, выпуская из ноздрей удлинённого прямого носа струйки табачного дыма. — Чистую и прикладную математику, логику, метафизику, нравоучительную философию, естественную историю, всеобщую и русскую историю, химию, опытную физику, политическую экономию...

   — Ну хорошо, — прервала его Прасковья Александровна. — А не прогуляться ли нам?

Вышли в парк. Алексей Вульф поддерживал под локоток свою кузину. С Пушкиным шла Аннет. Растравляя свои раны, она говорила:

   — Я не знаю женщины прелестнее моей кузины Анны. О, она и девочкой была уже красавицей. Мы вместе жили четыре года в тверском имении её отца, Бернове, и ещё тогда я понимала, что рядом с ней я дурнушка. Помню нашу общую гувернантку француженку mademoiselle Benoit — мы обожали её!..

Пушкин слушал рассеянно и всё поглядывал, как высокий, стройный, умело-сдержанный Алексей Вульф, склонив голову, шептал что-то своей кузине.

Аннет уловила его взгляд. Она заговорила лихорадочно-торопливо:

   — Mademoiselle Benoit была требовательной, да, очень, очень требовательной, но умной. Она имела французскую фамилию, но на самом деле была из Лондона: серьёзна, сдержанна, лет сорока пяти...

К ним быстрым шагом подошла Алина Осипова — побледневшая, непохожая на саму себя. Некоторое время шли молча вдоль аллеи с карликовыми деревьями.

   — Вы обещали написать мне в альбом, — сказала Алина, вдруг проявляя к Пушкину необычное внимание. — Вы напишете?

   — Я? Вам? О-о... Как только прикажете!

   — У mademoiselle Benoit, — дрожащим голосом продолжала Аннет, — всегда мёрзли ноги. Она держала их на мешочке с горячими косточками чернослива...

   — Это очень интересно, — сказал Пушкин. — Может быть, присоединимся к ним?..

   — Но зачем? — возразила Аннет.

   — А я понимаю! — взволнованно произнесла Алина.

   — Ну что ж, идите, идите, — вдруг не сдержала слёз Аннет. — Ведь вы только и мечтаете, чтобы быть там...

И вот Пушкин уже там. Алексею Вульфу из чувства приличия пришлось отступить от выгодной своей позиции.

Анна Керн не могла не кокетничать.

   — Моя кузина Аннет Вульф успела передать мне ваши слова. «Vous avez produit une vive impression sur Poushkine»[191], — сказала она мне. Правда ли это? И ещё будто прежде вы ей сказали обо мне: «Une image quia passe devent nous, qui nous avons une et que nous ne reverenns jamais»[192]. Это правда?

Пушкин помедлил с ответом, потом произнёс полушутливо-полусерьёзно :

   — Вы ненасытное чудовище, милая Анна. Вам нужны жертвы за жертвой.

В голове мелькнуло, что любовь, страсть не принесёт ему ничего хорошего. Но страсть нарождалась, он чувствовал её, как болезнь, овладевшую им и ломающую его.

   — Вот я отправлюсь в своё одинокое Михайловское, — сказал он, — и буду шептать ваше имя: божественная... Нет, потом я одумаюсь и скажу себе: гадкая, бессовестная.

Анна Керн рассмеялась. Её смех прозвучал как колокольчик. Она оперлась на его руку и заговорила доверительно, кротко, нежно:

   — До шестнадцати лет я жила с родителями в Лубнах, захолустном городке на Полтавщине. Жила как все жили: танцевала на балах, участвовала в домашних спектаклях, выслушивала комплименты. Но, поверьте, в душе я оставалась мечтательной, устремлённой к идеалам... В шестнадцать лет меня против воли обвенчали со стариком, пятидесятидвухлетним генералом. Почему? Да просто потому, что моему отцу льстило, что его дочь станет генеральшей. И вот я несчастна...

   — Вы несчастны? — снова спросил Пушкин.

   — Вам вовсе не интересно, что я говорю.

   — Говорите, говорите! — воскликнул Пушкин.

   — Почему же вам может быть всё это интересно? — рассудила Анна Керн, по ходу беседы расставляя свои сети.

   — Почему... Не скажу... Говорите же!

   — Да, я несчастна. И что за человек мои муж: недалёкий, без интересов — только служба, фрунт, смотры. К тому же грубого нрава. И это для меня — мечтающей о жизни, освещённой благородными идеалами и возвышенными чувствами!

   — Почему же вы не бросите его, несравненная, божественная?..

   — Мы почти в окончательном разъезде. Но тётушка, Прасковья Александровна, решительно против. Ах, если бы вы знали всю правду!

   — Говорите же, говорите!..

   — Представьте себе моё положение... — Анна Керн огляделась по сторонам. — Ни одной души, с кем я могла бы поделиться. От чтения голова кружится. Отложишь книгу — опять я одна: муж либо спит, либо на учениях...

   — Быть вашим мужем, — полушутливо-полусерьёзно сказал Пушкин, — ведь это же невообразимое счастье. Если бы я был вашим мужем, я ревновал бы вас к людям, к лошадям, к собакам, к деревьям.

И опять Анна Керн рассмеялась звонким колокольчиком.