— Сначала мне позвонил командующий, — принялся объяснять ситуацию Николай Михайлович. — Я получил приказ выполнять все распоряжения полковника Самокатовой, которая прибудет к нам, хотя мы представляем диверсионное управление ГРУ, а она — агентурное. Потом товарищ полковник к нам в отряд приехала. Даже, как я понимаю, по твоему пожеланию. Но твоя, Максим Викторович, просьба была чисто технического характера. Выполнить ее оказалось несложно. Сержантов до допроса я не допустил, объявил подполковнику Халидову, что отправил и того, и другого в отпуск. Мол, как только вернутся, я обязательно вам сообщу, не забуду об этом, хотя память в последнее время и стала подводить. Подполковник стал требовать домашние адреса сержантов, сказал, что его люди навестят их и опросят. В ответ на это я заявил, что такая информация является закрытой. Для предоставления домашнего адреса любого бойца спецназа ГРУ нужно непременное решение суда. Оно будет отправлено в управление кадров бригады и рассмотрено там в течение месяца. Но еще неизвестно, пришлют адреса или нет. А у меня их просто не имеется. Отпуска были предоставлены сержантам по настоянию психотерапевта отряда. Процедура эта сложная. Сначала парни полетели к себе в бригаду. Там командование оформит им все бумаги и отправит домой. У меня был опыт, когда к нам в батальон отсюда прислали одного бойца с требованием предоставить ему отпуск. Но солдат срочной службы получает его на десять дней, не считая дороги до дома и обратно, а сержантам-контрактникам выделяется целый месяц. Короче говоря, я запутал следователя до того, что сам поплыл. Но сержантов ему для допроса не предоставил. А психотерапевт из санчасти написал задним числом свое заключение, которое я по факсу переправил следователю. Еще Халидов активно интересовался каким-то рюкзаком, который, по его сведениям, солдаты увезли с места происшествия, от АЗС. Я прямо при нем поговорил по телефону с командирами взводов. Они никакого рюкзака вообще не видели. Никто не в курсе и насчет пакетиков с наркотой. Мне вообще показалось, что следователь спрашивал про них чисто на всякий случай. Он не был уверен в том, что они могут быть у сержантов. Дело так и обстояло. Они мне их передали. Когда Халидов со мной беседовал, я перебирал эти самые пакетики пальцами в ящике стола, а потом передал товарищу полковнику для экспертизы. — Оглоблин замолчал и посмотрел на Самокатову, ища одобрения своим действиям.

Но она молчала и слушала его так же сосредоточенно, как и я.

Майор продолжил:

— А потом товарищ полковник позвонила мне и рассказала о том, что шестерки Халидова пытаются тебя, Максим Викторович, уничтожить. Но в СИЗО это у них не получилось. Значит, попытка убийства будет предпринята во время перевозки на допрос или обратно. Халидов скорее всего оформит это как «убит при попытке к бегству».

— Я находилась в кабинете Валентина Валентиновича, когда нам позвонил майор Алексеенко и сообщил о попытке убийства капитана Онучина. Вслух в СИЗО было объявлено, что этот единоборец покончил с собой, но всем все было ясно. Даже дежурный тихо так прошептал охранникам, что теперь они все решают. После этого майор Алексеенко вышел в коридор и позвонил Валентину Валентиновичу. Тот сразу же сам предложил задействовать для освобождения вас, Максим Викторович, спецназ ГРУ. Тогда я подготовила свой собственный пистолет, а когда вас, товарищ капитан, привезли, сумела вам его передать. Надеялась, что вы сможете хотя бы защитить себя, если не сумеете освободиться. Валентин Валентинович, кстати, заметил это, но вида не подал. Вопрос стоял только в том, как вам в пути избавиться от наручников. Вы как-то сумели это сделать. Я не была уверена, что вы сможете, поэтому позвонила майору Оглоблину и сообщила, что вас скоро повезут назад, в СИЗО. Расстояние между изолятором и зданием ФСБ небольшое. Следовало успеть выполнить работу, доехать до города отсюда, из гарнизона. Оказалось, что товарищ майор уже подготовился и находился в самой Махачкале, в разведцентре. Его майор Алексеенко отдельным звонком предупредил. Как вы наручники сняли?

— Я же вчера при вас украл со стола Халидова канцелярскую скрепку. — Я не желал подставлять майора Алексеенко, который передал мне ключ от браслетов, и вывернулся таким вот образом.

— Да, снимать наручники мы все обучены, — подтвердил майор Оглоблин. — У нас даже с солдатами специальные занятия проводятся. На случай самостоятельного освобождения из плена. Короче говоря, капитан Онучин уже сам решил все проблемы.

Я вернул даме пистолет, и она ловко убрала его в подмышечную кобуру. Если Самокатова ее надела, значит, ждала, что я верну ей ствол.

Сам я, конечно, привык к тому, что табельное оружие у военнослужащих всегда стандартного образца. Раньше это был пистолет Стечкина или Макарова. Потом им на смену пришел «СПС», иногда называемый «Гюрза», хотя так именуется только экспортный вариант. А вот специальные пистолеты выдавались нам только на время проведения каких-то особых операций.

Другое дело автоматы и пистолеты-пулеметы. Они у нас были разные, в том числе и у солдат. Выбор обычно делался командиром взвода, исходя из условий применения.

А тут полковник агентурного управления ГРУ носит специальный пистолет как табельное оружие. Это было нонсенсом, само по себе говорило о том, что Самокатова — не простой сотрудник военной разведки, каких много. Такой ствол может стать табельным только у особо важных персон, постоянно участвующих в проведении спецопераций.

— Своим вооружусь при необходимости, — объяснил я полковнику факт возвращения оружия. — Вытащу из ротного сейфа. Это недолго. Спасибо. Ваш пистолет мне, слава богу, не понадобился, но все равно спасибо.

— Да, Максим Викторович, это твое «спасибо» я с Алевтиной Борисовной пополам поделить готов, чтобы себя не слишком сильно обидеть, — заметил Николай Михайлович. — Но ты что-то еще хотел сказать.

— Да, товарищ майор. Я желал сообщить вам, что улечу отсюда с радостью, но перед этим хотел бы завершить дело, которое так весело началось. Найти рюкзак, содержимое которого стоит десять миллионов зеленью, доказать, что это бандитские наркотики. Рамазанов торговал ими не просто ради прибыли. Он финансировал террористов.

— Здесь ты в розыске. Твои фотографии у каждого мента в Дагестане есть.

— Я загримируюсь. У меня борода за два дня вырастает. Во всяком случае, густая щетина, к тому же седая. Она возраст вдвое увеличивает. Завершение дела — вопрос моей репутации. Я думал, что застрелил простого наркоторговца. Уж простите меня за такое мнение, но я считаю, что особого греха в том нет. Оказалось же, что это был пособник террористов. У меня есть офицерская честь. Я вынужден защищать ее, чтобы никто не говорил, будто капитан Онучин просто убежал от ответственности.

— Лично я с тобой согласен, — понимающе сказал начальник штаба отряда. — Но это уже вопрос не моей компетенции. Что скажет полковник Самокатова? Ей решать.

— Честно говоря, я уже запланировала для Максима Викторовича участие в серьезном деле. У меня есть, конечно, другой человек, но совсем молодой и малоопытный. Операция проводится группой. Я рассчитывала, что десять дней уйдет на притирку личного состава.

— На это обычно хватает трех дней совместных интенсивных тренировок, — возразил я, в двенадцать раз уменьшая обычную норму. — Они являются куда более сильным абразивным материалом, чем пустопорожнее дружеское общение в течение нескольких месяцев.

— Но я сюда приехала по большому счету именно для того, чтобы избавить вас от уголовного преследования. Если вы оправдаетесь, то его не будет. Тогда вы, Максим Викторович, просто откажетесь со мной сотрудничать, — заявила Самокатова и недобро усмехнулась. — Хитрый ход с вашей стороны.

— Повод для преследования мне придумают. Шея, свернутая в камере на втором этаже, хотя я тут и не при делах. Исрафил Камалов, вздумавший повеситься на оконной решетке. Три вертухая, застреленных на дороге. Наркоторговец, в конце концов, тоже со счета списан быть не может. Но это те обвинения, которые не лягут позором на офицерскую честь. Я сам себя после этого уважать не перестану. Так что, товарищ полковник, можете быть спокойны. Отсюда я убегу именно к вам. Очень быстро, стремительно. Обещаю.

— Тогда я могу выделить вам неделю на завершение дела. Никак не больше. Валентин Валентинович будет вам помогать во всем. Он тут лицо заинтересованное, поскольку руководил ликвидацией той банды, которая несла наркотики в горах. Один рюкзак упустил. Теперь с него будут спрашивать. Справитесь за неделю?

— По крайней мере постараюсь добыть какие-то конкретные материалы и доказательства, чтобы Валентин Валентинович сумел завершить дело без меня. План действий я еще не продумал, не могу ничего обещать, но умею работать быстро.

— Моя помощь требуется?

— Если это возможно, оставьте мне во временное пользование ту глушилку электронных сигналов, которую вы пустили в ход в кабинете следователя.

— Нет проблем. Завезу товарищу майору. Еще одна просьба с моей стороны. Весьма настоятельная. Мне нужен полностью боеспособный офицер. Постарайтесь, Максим Викторович, не подставляться под пули. Чтобы не получилось как в том анекдоте.

— Это в котором, товарищ полковник? — живо поинтересовался Оглоблин, любитель и знаток этого жанра.

— Несут меня, значит, пьяного драться…

Я хохотнул и заявил:

— В этом наши с вами планы, товарищ полковник, полностью сходятся. Я постараюсь не подставляться.

Полковник Самокатова дала мне номера телефонов для связи с ней и с Валентином Валентиновичем, убедилась в том, что я их не записываю, а держу в голове.

Тут как раз позвонил дежурный по КПП и сообщил, что к майору Оглоблину прибыла машина из ФСБ. Николай Михайлович приказал пропустить ее.

Вскоре в кабинет вошел майор Алексеенко. Он принес мой смартфон, уважительно пожал мне руку и даже подмигнул сразу двумя глазами.

— У кого был аппарат? — спросила Самокатова.

— У вчерашнего дежурного по СИЗО. Сам справиться с отпечатком пальца он не сумел, но уже договорился по телефону со специалистом, который обещал провести взлом системы. А тут мы приехали. Отдал с перепугу сразу. Стоило мне только упомянуть статью о попытке проникновения в государственную тайну. Но мы мер принимать не стали. Здесь это система. Ее разовыми ударами не сломать.

— Будем уничтожать постепенно, другими мерами, более жесткими, чем простые удары, — заявил я.

Майор спецназа ФСБ уехал. Полковник Самокатова попросила его довезти ее до гостиницы.

Мы с начальником штаба остались вдвоем.

— Ты знаешь, что сейчас высказал? — спросил меня Оглоблин.

— Вы о чем, товарищ майор?

— О соображениях командира отряда. Он был у меня недавно и сказал, что именно сделал бы на твоем месте. Тебе он, случайно, не говорил этого?

— Никак нет. Мы с подполковником Желтоновым встретились около стояки дежурного, когда я к вам шел. Он просто поинтересовался моим самочувствием, спросил, успел ли я отдохнуть, и посмеялся над переполохом, который менты в городе устроили.

— Ладно. Это все пустяки в сравнении с той задачей, которую ты сам себе поставил. Что думаешь предпринять?

— Мне нужны документы на другое имя и хороший гример, желательно театральный.

— Почему именно театральный?

— Видел однажды работу такого мастера. Ко мне в гости несколько лет назад друг зашел, таким гримером обработанный. Я его вытолкать хотел. Не признал. За бомжа принял. Потом долго смеялись.

— Хочешь образ бомжа принять?

— Это было бы, с одной стороны, даже удобно. На бомжа менты внимания обращать не будут. Да и документы ему не нужны. С другой стороны, люди с ним беседовать не пожелают. Да и запах бомжа требуется долго в себя впитывать, чтобы соответствовать образу. Иначе менты не поверят. Вот помощников моих можно было бы и бомжами оформить.

— Много помощников хочешь взять?

— Двоих. Которые уже в деле завязаны, в курсе всех последних событий.

— Своих сержантов?

— Так точно. Но только в том случае, если в них будет необходимость.

— Может, лучше пару офицеров? Так надежнее.

— Не всегда. Сейчас следует продумать легенду для бомжей.

— А что тут думать. Обычная для республики история. Привезли строителей на заработки. Платить перестали, а паспорта не отдали. Пришлось без документов сбежать. А тебе мы бумаги сделаем. Я уже подумал об этом. Вот насчет гримера вопрос сложнее. На местные театры у меня выхода нет, поскольку я сам человек не здешний. Пара каких-то трупп сейчас в городе на гастролях, но кто знает, что за люди там гримеры, с кем они связаны. Проще обратиться в ФСБ. Может, они вопрос решат. Ты, главное, пока не брейся. У тебя уже седая щетина полезла. Пусть растет. Только срок ты себе выбрал уж слишком короткий.

— Не я его, а он меня, товарищ майор. Больше полковник Самокатова выделить не согласилась бы. Я это прочувствовал. Значит, придется укладываться в семь суток.

— Ладно, звони Валентину Валентиновичу.

— Сначала я мысленно набросаю план необходимых мероприятий.

— Тоже верно.

Валентину Валентиновичу я позвонил. Он сразу сориентировался в ситуации, понял, что я никак не смогу прибыть к нему, и тут же вызвался приехать ко мне сам. Майор Оглоблин согласился предоставить нам для разговора наедине свой кабинет.

Подполковник сразу поинтересовался, что от него требуется. Прежде всего я упомянул про театрального гримера.

— Настоящего театрального не обещаю, но бывшего, пожалуй, смогу привлечь, — пообещал подполковник. — Пенсионера. Мы к нему обращались пару раз. Отлично свою работу выполняет. У него очень хорошо получаются двойники. Разницу даже вблизи едва заметишь. Но вам ведь другое нужно. В вашем случае требуется только кардинальное изменение внешности, чтобы иметь возможность посетить не только наше учреждение.

— Да. И так, чтобы грим не мешал.

— Я попробую найти этого человека. Сейчас же дам поручение майору Алексеенко. Он у нас такой, покойника из-под земли вытащит, на допрос доставит, при этом убедит, что следует чистосердечно давать показания. Короче говоря, я выезжаю к вам. Дежурного на входе предупредите, чтобы задержки не было.

Дежурного на себя взял майор Оглоблин. Он даже обязал его сопроводить подполковника ФСБ до кабинета начальника штаба, хотя на первом этаже заблудиться было сложно. На двери висела табличка с надписью.

В ожидании подполковника ФСБ я времени зря не терял, прогонял в уме беседы, которые мне предстояло провести. Я проверял каждый вопрос, прикидывал, насколько он полон и отвечает моим задачам.

Вообще-то спецназовцев ГРУ не обучают технологии поиска, хотя многие, как я знал, отставные военные разведчики в силу разных обстоятельств, часто личных, становятся частными детективами. Все-таки работа разведчика и сыщика имеет какое-то определенное сходство.

Первоначально и там и там производится поиск фактов. При этом следует уделять особое внимание мелочам, которые способны сложиться в одно целое, создать общую картину. И там и там во многом приходится опираться на словесные сообщения своих собеседников. Надо уметь получать их в ходе бесед и допросов.

Только вот методология допросов у нас разная. По идее при следственных действиях они должны быть более-менее мягкими, хотя в реальности это редко у кого получается. Не любит наш народ стучать, давать ментам показания. Нормальные русские мужики не считают такие действия достойными. Да и к самим защитникам правопорядка наши граждане относятся довольно своеобразно. Поэтому допрашивать людей ментам приходится тоже с применением принуждения.

У нас все обстоит проще. Военные разведчики в основном проводят поиск в тылу противника. Поэтому методы допроса у нас допускаются и даже рекомендуются предельно жесткие.

Это же касается и свидетелей. Сотрудники того же уголовного розыска, тем более частные детективы, стараются обращаться с ними мягко, насколько это возможно. У нас же часто слышны негромкие советы сначала их немножечко бить, а потом уже допрашивать. Так они бывают, как правило, куда более разговорчивыми.

Но я знаю, что из разведчиков все же получаются неплохие сыщики. Особенно если они на новом поприще применяют свои прежние, хорошо отработанные методы.

А вот из сыщиков разведчики почему-то получаются не ахти какие. В первую очередь это касается боевых действий, которым ментов по-настоящему никогда не учили. Да и сейчас это тоже не делается.

— Ты пока фамилию себе придумай какую-нибудь простую, незапоминающуюся. Чтобы документы на нее выправить. Потом, когда внешность тебе подправят, фотографию сделаем.

Фамилию я придумал сразу. Вспомнил рассказ Чехова про лошадиную фамилию, которую герой никак не мог вспомнить. Потом оказалось, что она была простейшая — Овсов. Ее-то я и назвал.

— По имени-отчеству особых пожеланий нет?

— Безразлично. Что напишете, то и сойдет.

— Главное, чтобы никакой привязки к настоящему не было. А то многие на твоем месте выбрали бы себе Виктора Максимовича. Тому, кто Максима Викторовича ищет, это сразу бросается в глаза. Кто-то по природной тупости и спутать сможет.

Я только кивнул, соглашаясь с тем, что и без нравоучений любому сержанту разведки понятно. А я таковым никогда не был, сразу из курсантов перешел в офицеры.

В дверь кто-то постучал. Майор Оглоблин в это время ноги разминал, по кабинету прогуливался. Поэтому он не стал озвучивать разрешение войти, просто подошел к двери и распахнул ее. Дежурный по отряду, как ему и было приказано, привел Валентина Валентиновича.

Если кто-то мне скажет, что есть офицеры ФСБ, которые носят мундир чаще, чем гражданскую одежду, то я не поверю. Хотя это, наверное, от характера службы зависит, и здесь я могу оказаться неправым. Мои мама, жена, теща и даже малолетняя дочь не раз говорили мне, что я имею весьма буйное воображение. Ладно, пусть так. Но при всем этом мне трудно было представить себе Валентина Валентиновича в военной форме. Она откровенно диссонировала бы с его лицом и манерой передвигаться.

Он и сам знал или догадывался об этом. Поэтому даже к нам в городок, где практически все и всегда ходят в форме, приехал в гражданском костюме. Обычно офицеры ФСБ и оперативные сотрудники МВД держат форму в шкафу своего кабинета и надевают при необходимости. Сейчас подполковник нужды в этом не увидел.

Майор Оглоблин оценил Валентина Валентиновича опытным глазом, распахнул дверь шире, пропуская гостя, и сказал вежливо:

— Вы тут беседуйте, а я пока другими делами займусь. — Он вышел к дежурному и плотно прикрыл за собой дверь.

Я без стеснения занял кресло начальника штаба, предоставив подполковнику ФСБ возможность сидеть за приставным столом, традиционно, как скатертями, застеленным множеством различных карт.

— Насчет гримера мне позвонят в течение получаса, когда старик домой вернется. Его прямо в квартире дожидается майор Алексеенко, — сразу предупредил мой вопрос Валентин Валентинович. — Он же доставит этого человека прямо сюда вместе со всеми профессиональными аксессуарами. Не возражаете, Максим Викторович?

— Разумеется, нет. Главное, чтобы наш начальник штаба не возражал. Мы его кабинет занимаем. А у майора и помимо меня куча оперативных мероприятий. У нас почти все подразделения в разгоне, проводят операции сразу в нескольких местах. Если он нас выселит, придется другой кабинет искать.

— Это сложно? В тесноте живете?

— Нет. Просто посещение чужого кабинета расширит круг лиц, которым станет доступна информация обо мне. А я почему-то этого не хочу.

— Похвальное желание. Тут, видимо, сказывается профессиональная привычка разведчика, — проговорил подполковник, присаживаясь за приставной стол. — Итак, я хотел бы ознакомиться с планом ваших действий.

— В письменном виде, товарищ подполковник, я план не составлял. Предпочитаю не доверять бумаге. Голова всегда надежнее. Из нее невозможно что-то вытащить против моего желания.

— Возможно все. Существуют гипнотические технологии.

— Я прошел курс обучения сопротивлению принудительному суггестированию. Могу только добровольно принять внушение от человека, которому доверяю.

— Существуют медикаментозные методы допроса.

— Я могу сопротивляться воздействию любой сыворотки правды.

— Да вас хоть сейчас в белый отряд отправляй.

Тут надо пояснить, что так якобы называется закрытое подразделение МВД, созданное для борьбы с организованной преступностью. Метод работы у него один, весьма эффективный, — физическое уничтожение особо опасных негодяев без суда и следствия. Так случается, когда невозможно бывает доказать вину конкретного человека, тем не менее сомнений на этот счет тоже не существует. Существование белого отряда не доказано. В самом МВД его, разумеется, называют легендой. Тем не менее глас народа связывает убийства многих влиятельных людей с деятельностью этого подразделения.

— А он существует?

— Этого даже мне знать не дано. Рангом до такой информации не дорос, нос коротковат. Я лично считаю, что должно быть в стране такое подразделение. Но что оно есть, утверждать не буду.