К сожалению, сам я эту подругу наркоторговца Рамазанова, убитого мною, видел только со спины. В материалах Следственного комитета и ФСБ ее фотографии отсутствовали. Из протокола допроса я знал только, что ей двадцать лет.

Но меня заинтересовал один любопытный факт, касающийся этой особы, мимо которого и Валентин Валентинович, и следователь Халидов почему-то прошли стороной. У Бурилят Манаповой был старший брат Аслан, который в детстве заменял ей рано умершего отца. Он уехал в Турцию, оттуда попал в Ирак, где и был четыре месяца назад убит в рядах ИГИЛ.

Видимо, следователи двух ведомств посчитали, что и концов от него не осталось. Они, естественно, задавали Бурилят вопросы о брате. Она заявила, что никаких сведений даже о том, где он похоронен, нет ни у нее самой, ни у бабушки с дедушкой, живущих в высокогорном кумыкском ауле. Мать умерла уже давно, еще до отъезда Аслана.

Она оставила в наследство квартиру, в которой Бурилят обитала до сих пор. Вместе с ней несколько месяцев жил Абдулла Рамазанов.

Из того же протокола допроса я понял то, о чем там прямо сказано не было, тем не менее читалось между строк. Бурилят словно была даже рада тому, что я застрелил Рамазанова. Об этом же говорила и соседка, опрошенная помощником старшего следователя Халидова.

Но вопрос осложнялся тем, что Бурилят была на четвертом месяце беременности. Внешне этого пока еще не было видно. Сама она об этом не сообщала. Тайну открыла та же соседка. Она же рассказала и о том, что Рамазанов регулярно избивал Бурилят, хотя и знал о ее беременности. Она его боялась.

Я не имел никакого права на проведение официального допроса. Но простой разговор мне никто не мог запретить. Это то же самое, что пообщаться с незнакомым человеком на улице или в очереди в магазине. Хотя стражам закона наверняка не понравилась бы та провокация, которую я задумал устроить.

При этом я вряд ли мог всерьез рассчитывать на то, что Бурилят после встречи со мной предпримет те самые действия, которые мне от нее требовались. Наверное, на такую авантюру меня толкала интуиция. Голова моя сработала на автопилоте и выдала такой вот результат.

По моим расчетам, приехать домой Бурилят должна была на троллейбусе. С того места, где я поставил машину, мне была неплохо видна остановка общественного транспорта.

Стемнело быстро и плотно. Словно кто-то набросил на город черное покрывало.

Вскоре к остановке подошел очередной троллейбус. Из него вышли две женщины. С одной из них был мужчина. Он шел впереди и иногда бросал что-то своей спутнице через плечо. Впечатление было такое, будто этот человек стеснялся того, что шагал вместе с ней.

Фонари на улице не горели, и я смотрел на людей, вышедших из троллейбуса, в тепловизор бинокля. Он не давал мне возможности разобрать их лица. Прибор был простеньким, однорежимным. Он уступал продвинутым трехрежимным моделям, где возможна регулировка контраста и улучшена детализация объектов, излучающих тепло.

Но лица Бурилят Манаповой я не знал. Поэтому мне было совершенно без разницы, в каком режиме работает бинокль. Я смотрел только за людьми, которые как раз зашли за дом.

Мне показалось, что фигурой и размерами вторая женщина вполне походит на ту, которую я со спины лицезрел у магазина. По другую сторону дома вышла только пара. Вторая женщина остановилась или зашла в дом.

Я понадеялся, что это была Бурилят, перевел бинокль на окна нужной мне квартиры и сразу увидел свет в ее глубине. Женщина зажгла его в прихожей. Потом лампочка загорелась, видимо, на кухне.

Ожидание мое завершилось. Пора было приступать к работе. Мне хотелось закончить все это дело уже сегодня.

Я надел очки с простыми стеклами, чтобы придать себе классический вид человека, близкого к науке, вышел из машины, обогнул дом и шагнул в подъезд. Скрипучая деревянная лестница за долгие годы была основательно стерта множеством ног. Наверное, она сохранила и память о людях, когда-то ходивших по ней. Особенно о тех, которые беззастенчиво шаркали по ней, стирали древесину. Дом, конечно, давно требовал серьезного ремонта.

Приняла лестница и мои берцы. Наверное, и они внесли свой вклад в стирание ее ступенек.

Свет в подъезде горел только на первом этаже, что не помешало мне найти звонок рядом с дверью нужной квартиры. Я нажал на кнопку.

На звонок отозвался высокий и вполне приятный голос:

— Минуточку.

Женщина говорила по-русски. Подполковник Халидов вел допрос Бурилят Манаповой на кумыкском языке. Но вот протокол он писал на русском, в таком виде и внес его в базу электронной документации. На этот счет следователь даже сделал официальную оговорку.

Валентин Валентинович же допрашивал Бурилят на русском языке. Он сам мне говорил, что не владел ни одним местным наречием, как и почти все сотрудники спецслужб, командированные в республику.

На звонок в дверь Бурилят ответила русским словом. Этим она показала мне, что никого из своих друзей в гости не ждет. По крайней мере того человека, к груди которого прижималась у служебного входа в магазин.

Я очень даже желал бы встретиться с ним, но не сразу, не здесь и сейчас. Мне хотелось бы, чтобы меня к нему привела сама Бурилят.

Я чуть подождал. Наконец-то дверь открылась.

В полумраке прихожей нарисовалось вполне приятное молодое лицо. Разве что крупноватый нос чуть портил впечатление и мешал красоте быть классической.

Женщина рассматривала меня с интересом, но без особого удивления. Наверное, она предполагала, что ее будут доставать следователи, ведущие дело об убийства Рамазанова. Да и два подполковника, которые допрашивали Бурилят, наверное, предупреждали ее об этом. Короче говоря, мне показалось, что она была внутренне подготовлена к моему визиту.

— Вам кого? — все же спросила женщина.

— Я хотел бы, если можно, поговорить с Бурилят Манаповой. — Я был образцом вежливости и корректности, что ментам не очень-то и свойственно.

Во мне не было излишнего напора. Я явно не собирался вести себя по-хамски и совать свой нос во все, чуть ли не в унитаз. Бурилят это почувствовала.

— А вы кто? — спросила она чуть настороженно, но не беспокойно.

— Помощник патологоанатома из республиканской судебно-медицинской экспертизы, — ответил я и вытащил из кармана тот пропуск без фотографии, который получил от майора Оглоблина.

Потом я раскрыл его и помахал в темноте перед слегка приоткрытой дверью. При этом я для отвлечения внимания поправил на носу очки, которые так и норовили сползти на самый кончик носа. Оправа была мне великовата.

Рассмотреть, что за документ я предъявил, в таких условиях было невозможно. Люди вообще обычно имеют склонность больше верить чьим-то словам, чем своим глазам. Короче говоря, документ и название должности убедили Бурилят в том, что я нисколько не опасен для нее.

Дверь раскрылась шире, и я вошел в квартиру.

— Чай будете? — приветливо спросила хозяйка.

— Нет, спасибо, — отказался я, не желая оставлять здесь лишние отпечатки пальцев.

Я пока еще не знал, как повернется все это дело, поэтому не забывал об осторожности, в отличие от поведения в камере СИЗО. Я убрал бы свои отпечатки и там, но просто не успел. Мне помешали непредвиденные обстоятельства.

Все же Бурилят провела меня на кухню, а не в большую комнату, одну из трех в квартире.

После допроса женщины в Следственном комитете в ее жилище был проведен обыск. Менты хотели найти тот самый рюкзак с наркотой, которая стоила десять миллионов долларов. Я знаю, как проходят подобные мероприятия, какой беспорядок они оставляют после себя. Хотя рюкзак — это не листок бумаги. Его невозможно заложить в книгу, стоящую на полке.

Сейчас же в квартире никаким обыском и не пахло. Все было аккуратно, каждая вещь на своем месте, ничто не валялось на полу. Хотя комнату я сумел рассмотреть только при том свете, который заходил туда из раскрытой двери кухни.

На кухне Бурилят усадила меня на угловой диван. Когда я опускался на него, мой рукав непроизвольно задрался, стала видна татуировка. У меня мелькнуло опасение, что Бурилят из-за этой картинки может принять меня за уголовника. Но она, видимо, что-то в татуировках понимала, видела разницу между уголовной наколкой и любой другой.

— Я слушаю вас, — поторопила меня Манапова.

— Меня интересует, как давно Абдулла Рамазанов стал наркоманом. Сколько лет он принимал героин?

Ответ Бурилят я предвидел. Такие же вопросы задавали ей оба подполковника. Каждому из них она говорила одно и то же.

Точно так же сказала и мне:

— Он только травку покуривал изредка. А героин — нет. Я ни разу не видела, чтобы Абдулла кололся. Да что он вообще вам всем, за шиворот, что ли, нагадил. О покойниках вообще по вашему русскому обычаю не говорят плохо.

Она, как мне показалось, не желала разговаривать со мной на эту тему.

— Да. Торопитесь говорить о людях плохо, пока они еще живы, — ответил я нравоучительно, но с горьким смешком, словно самого себя осуждая.

Затем я вытащил из кармана стопку бумаг, нашел заключение судебно-медицинской экспертизы и показал ей строчки, которые раньше подчеркнул. Там шла речь об обнаружении в крови гражданина Рамазанова остатков героина, говорилось о наличии старых следов от уколов в локтевых суставах и относительно свежих — между пальцами.

Я не отдал документы женщине, только прочитал выдержки из них и осведомился:

— Что вы на это скажете?

— Ничего не скажу. Я просто этого не знала.

— Не замечали его неадекватного состояния в какие-то моменты? Он никогда не переставал быть самим собой? Не видели дома шприцов? Их же даже во время обыска у вас в квартире нашли.

— Я же диабетик. Делаю себе время от времени уколы инсулина. Мне шприцы постоянно нужны. Их даже полиция забирать не стала. Только описала по количеству и объему. Из лекарств здесь нашли только этот самый инсулин, больше ничего.

— Я не знаю, честно говоря, как развивается диабет, совмещенный со СПИДом, но на вашем месте так не рисковал бы. Тем более что вы беременны, — наконец-то выдал я ту самую фразу, ради которой, собственно, и пришел сюда.

— Совмещенный со СПИДом? — Ее большие, очень выразительные и даже красивые глаза от испуга полезли на лоб.

От одного только страшного слова «СПИД» в этих глазах появилась такая невыносимая тоска, смешанная с непониманием ситуации, что мне стало жалко эту женщину. Но я тут же одернул себя. Это чувство не для офицера спецназа ГРУ. Мне следовало бы жалеть тех солдат, которые могли стать наркоманами и погибли бы от отравы, распространяемой торговцами смертью, жадными до денег. Еще их матерей, которые доверили армии жизнь и судьбу своих сыновей.

Все это я понимал отчетливо, тем не менее сказал мягко, вполне спокойно:

— Вам разве еще не сообщили? Не исключено, что Рамазанов был болен СПИДом. Наша лаборатория не в состоянии сделать точный анализ. Поэтому мы отправили образцы на экспертизу в Москву. Она займет никак не меньше недели. Но и сейчас диагноз подтвержден на девяносто процентов. Это, кстати, частая болезнь героиновых наркоманов. Такая у них традиция — разбавлять отраву в шприце своей кровью, часто зараженной. А потом она всем достается.

Мой расчет при этом провокационном заявлении был двоякий. Во-первых, под влиянием момента Бурилят могла сама сломаться и расколоться. Во-вторых, если этого не произойдет, женщина, по моим прикидкам, должна была бы сейчас же отправиться к человеку с длинной бородой.

Я предполагал, что этот субъект и передал Рамазанову рюкзак с наркотой, которую тот продавал. Мне почему-то подумалось, что этот человек прибыл из ИГИЛ, из Ирака или Сирии. Он что-то рассказал Бурилят о ее брате, которого, вероятно, знал, и на этой почве начал вербовку.

Этот процесс скорее всего проходил самым традиционным образом. Сильный волевой мужчина привлекает к себе слабую женщину, обещает ей любовь и покровительство. Потом она становится простой шахидкой и несет смерть другим людям, ни в чем перед ней не повинным.

Бурилят смотрела на меня с испугом и болью.

— Вы же врач, — простонала она.

— Да, — соврал я. — Патологоанатом. Обыкновенные врачи лечат живых людей, а мы исследуем трупы.

— Но все равно вы можете знать. Скажите, если мать заражена СПИДом, ребенок тоже рождается больным?

Что-то я об этом слышал. Кажется, при определенном лечении этого можно избежать. Но дать точную рекомендацию я не брался.

— Не могу знать, — ответил я армейской формулировкой и тут же поправился: — Не дано мне этого знать по профилю деятельности. Это не моя сфера. Я сегодня утром беседовал со следователем Халидовым. Он сам, оказывается, только из разговора со мной узнал, что у Рамазанова обнаружен СПИД, и думал, как сообщить вам такую ужасную новость.

— У него же есть мой телефон. Мог бы и позвонить, если в лицо сказать побоялся.

Я посмотрел на нее прямо, но подвоха в ее глазах не увидел. Мне показалось, что она не знала о той беде, которая приключилась со следователем.

— Сегодня на подполковника Халидова было совершено покушение. Пуля вошла ему в глаз и вышла через щеку. После сложной операции он находится в реанимации. Ему не до звонков, как вы, наверное, понимаете. Человек просто выжить пытается.

Бурилят вдруг сорвала с шеи платок и закрыла им глаза, из которых бежали крупные слезы, смешанные с тушью. Ей было не до следователя с его трагедией. Свои проблемы казались ей куда более жуткими.

— СПИД!.. Всю жизнь я этого боялась. С самого детства.

— Извините, я, пожалуй, пойду, — сказал я, вставая и поправляя очки на носу.

Они опять норовили свалиться.

Она моих слов, похоже, не услышала, даже не заметила, что я поднялся и двинулся к выходу.

Может быть, я поторопился уйти. Сидеть в гостях на кухне все же куда приятнее, чем в салоне старого автомобиля, в неудобном, давно продавленном кресле. Надо было бы посоветовать хозяйке выпить валерьянки, если она у нее есть. Я с собой, понятно, не принес. Но я специально посетил Бурилят вечером, чтобы она не успела сегодня же сходить к врачу и сдать анализы.

Я завел машину и переехал на другую сторону дома, чтобы видеть, выйдет ли Бурилят. Я только в последний момент сообразил, что у нее есть сотовый телефон. Она может просто позвонить тому бородатому типу. Но потом решил, что о своих серьезных намерениях люди, как правило, не сообщают по телефону. Они говорят об этом в лицо.

Общая ситуация, на которой я думал сыграть, выглядела так. В республике была развернута широкая пропаганда. Девушкам и молодым женщинам постоянно с разных сторон вещали, что на них охотятся вербовщики, желающие превратить их в шахидок. Результат этих мероприятий был заметен. На Северном Кавказе уже трудно стало найти девушку или женщину, готовую пойти за чьи-то интересы на смерть.

Скорее всего Бурилят понимала, что ее вербуют. Если я правильно просчитал ситуацию, то сейчас, отчаявшись, она готова пойти к своему вербовщику и сказать ему, что согласна на все, желает только, чтобы ее побыстрее переправили туда, в Ирак, где погиб ее брат, или использовали в самой Махачкале. Такое тоже вполне реально. Она может надеть пояс смертницы и произвести взрыв в магазине, где работает, когда там соберется наибольшее число покупателей.

При этом я отдавал себе отчет в том, что все может быть и не совсем так. Тот человек с длинной бородой, к груди которого Бурилят так доверчиво прижималась, просто какой-то ее дальний родственник, приехавший из горного аула, от бабушки с дедушкой. Появился, привет передал, посочувствовал. После гибели гражданского мужа она пожаловалась ему на свою судьбу, и родственник попытался ее как-то утешить.

Да, могло быть так. Или совсем иначе.

Не исключено, что банда, состоящая из головорезов ИГИЛ, прибыла на территорию Дагестана из Ирака или Сирии. Часть этих милых ребят была уничтожена спецназом ФСБ. Остальные ушли и унесли с собой рюкзак с героином. Они воспользовались тем, что спецназ в силу недостатка личного состава не мог перекрыть все пути отхода.

Уцелел и человек, когда-то близко знавший Аслана, брата Бурилят. Именно к ней он и обратился, что-то рассказал и начал вербовку. Возможно, как-то случайно у них зашел разговор о гражданском муже Бурилят. Длиннобородый тип поинтересовался, чем тот занимается.

Знакомство с наркоторговцем было для него подарком с неба. Рюкзак героина так и просился на реализацию. Проведение любой террористической акции стоит определенных денег. А тут такие суммы лежат без дела.

Но доверить продажу героина наркоману было рискованно. Бурилят должна была заверить длиннобородого дядьку в том, что Рамазанов серьезной отравой не балуется. Только травку потягивает.

Она объяснила ситуацию Абдулле, а тот проявил хитрость. Он перестал колоться в вены и начал совать иглу между пальцами, как делают многие наркоманы, находящиеся под присмотром. Длиннобородый тип при встрече, возможно, проверил только локти и не нашел там никаких дырок, что совершенно неудивительно. Следы от уколов обнаружила только экспертиза.

Длиннобородый фрукт, вероятно, выделил Рамазанову первую незначительную партию, желая посмотреть, как у того пойдет дело. Абдулла сглупил, решил предложить наркоту солдатам, не понимая, на кого нарвался. Закончилось это для него так плачевно, что дальше просто некуда.

В справедливости этого моего предположения меня убедило еще и покушение на подполковника Халидова. Там все выглядело понятно и вполне логично. Он вел дело об убийстве наркоторговца, допрашивал Бурилят Манапову, руководил проведением обыска в ее квартире, надеясь найти рюкзак с героином. Наверное, подполковник и саму Бурилят про него спрашивал, хотя в протоколе допроса этот момент, естественно, никак не был отражен.

Халидова рюкзак интересовал вовсе не по служебному долгу. Иначе для него не было бы смысла организовывать попытки моего убийства.

Но разговор о рюкзаке заходил и в другом здании, расположенном на проспекте Расула Гамзатова, то есть в республиканском ФСБ. Валентин Валентинович расспрашивал на этот счет младшего сержанта полиции Абдурахманова. Тот сказал ему, что у Рамазанова был при себе небольшой рюкзачок. С такими многие молодые парни и девушки сейчас ходят. В нем много товара не поместится.

Но Рамазанов никогда и не носил с собой слишком большое количество наркоты. Ни к чему ее таскать, если за день не продашь. Он даже рюкзак брал с собой не всегда, иногда обходился набитыми карманами. В них, кстати, после смерти Рамазанова было обнаружено двенадцать пакетиков с травкой и двадцать два с героином.

Этот факт и позволил подполковнику Халидову предположить, что у наркоторговца имеется большой запас порошка. Двадцать две дозы — это много даже для целого дня торговли. А ведь был уже вечер.

Но если Халидов начал плотное преследование Бурилят Манаповой, то он сам, получается, вызвал на себя пулю. Найти подходящий чердак на улице не так уж и трудно. Пуля снайпера вошла в глаз и вышла через щеку. Это обстоятельство уже само по себе говорит о том, что снайпер стрелял с верхнего этажа какого-то здания или с чердака.

Возможно, выстрел был сделан из винтовки с глушителем. Не просто же так грохота никто не услышал. Об этом сообщил мне майор Гребенщиков.

Плохие парни убирали того человека, который подобрался к ним слишком близко. Таким вот везунчиком оказался именно подполковник Халидов. Может, он лишь ненароком прикоснулся к тайне, когда перепутал два предмета, обозначенные одним словом — «рюкзак».

В деле, как оказалось, таковых присутствовало два. Большой туристический рюкзак, упомянутый в материалах ФСБ, и маленький, принадлежавший наркоторговцу. Но следователь этого не понимал.

Бандитам должно было показаться, что Халидов нечаянно оказался поблизости от рюкзака с героином. Он охотился за ним так усердно, словно это была мечта его детства. Старший следователь наворачивал круги вокруг Бурилят Манаповой. Это уже само по себе позволяло бандитам думать, что подполковник находится на верном пути.

Покушение на старшего следователя, целого подполковника, пусть и неудавшееся, является не просто громким, но даже чрезвычайно дерзким преступлением. Наверняка из Москвы собирается вылететь целая бригада, или она уже в пути.

Если бы бандиты заранее знали, что такое произойдет, то они основательно подготовились бы к достойной встрече дорогих московских гостей. Припасли бы, например, «Стингер» и шарахнули по пассажирскому самолету, на котором летит в Махачкалу следственная бригада. Но сейчас уже поздно кусать локти. Для проведения такой операции бандитам следовало заранее заводить в Следственном комитете своего человека, который держал бы их в курсе дела.

Сейчас же, благодаря промаху снайпера, вообще может начаться неразбериха. Подполковник Халидов не захочет, чтобы в деле фигурировали хоть какие-то данные о рюкзаке, поэтому намеренно поведет московское следствие по ложному пути. А таковой у него только один — капитан спецназа ГРУ, командир роты Онучин. Скорее всего, уже завтра меня будут ловить вдесятеро активнее, нежели сегодня.

Но это автоматически означает, что я обязан уже сейчас все сам решить и сделать. Ловите, хрен с вами. Но поймать себя я не позволю. Сделаю свое дело и гордо удалюсь.

Ждать, пока Бурилят Манапова вымоет с лица потеки туши, снова накрасится, глянет в зеркало и удостоверится в том, что выглядит пристойно, мне пришлось долго. Я многократно проклял неистребимое женское стремление к собственной неестественности, когда эта особа наконец-то вышла из подъезда. Хорошо, что она появилась, потому как у меня уже начали появляться сомнения насчет правильности версии, выработанной мной.

Бурилят встала на остановке и пропустила первый троллейбус, хотя все они здесь ходят по одному маршруту. Это значило, что она страховалась. Так ее кто-то учил. Но инструкторы ведут речь о таксомоторах. Относительно троллейбуса — это уже была ее собственная инициатива.

Я прикинул время, которое может понадобиться троллейбусу на то, чтобы доехать до следующей остановки в сторону Каспийска. После этого я пустился вдогонку, но держался далеко позади и остановился вовремя.

Оказалось, что я все сделал правильно. Бурилят продолжала конспирироваться. Она вышла на следующей остановке, осмотрелась и стала ждать другой троллейбус.

Моя машина с выключенными габаритными огнями стояла далеко от нее. Молодая женщина не могла видеть меня в темноте. Она дождалась троллейбуса, двинулась дальше и больше не страховалась.

Я опять ехал за ней, когда у меня в держателе на стекле зазвонил смартфон.

Я ткнул пальцем в сенсорный монитор и услышал голос подполковника ФСБ:

— Иван Васильевич, можешь притормозить. С ней в троллейбусе два наших сотрудника. Они ее не упустят.