Аня улыбнулась:
— Брось, милый… Я же тебя люблю. И тебе не надо стараться выглядеть лучшим, чем ты есть.
Она говорила искренне. С любовью. И было ясно, что вольно или невольно она смотрит теперь на меня как на человека, который ничего особенного не добился.
В ее словах, как всегда, было очарование неведения и молодости, но сквозь очарование нет-нет и уже проглядывал остренький ум. Жизнь налаживалась. Жизнь понемногу, но грела. С момента выздоровления Маши мы стали нормальной семьей и, как всякая нормальная семья, улучшали свой быт, что-то покупали, чем-то украшали квартиру и уже всерьез заботились о таком или ином летнем отпуске. Маша ходила в детский сад. Аня ходила на работу. С работы Аня возвращалась довольная, энергичная, ни тени усталости: секретарь директора!
И уж ежели глаза ее открылись, они открылись широко:
— Твой Старохатов, что там ни говори, был настоящий муж и отец, он умел семью кормить.
Я смолчал.
— Все-таки уважаешь мужчину, когда он умеет зарабатывать.
— Жаль только, что при этом он обирал ребят.
— Брось, милый. Ты сам говорил, что в сценарном деле грани не существует — он обирал кого-то, а кому-то отдавал даром.
Так она это поняла.
Я спросил:
— Тебе очень хочется, чтобы я обирал?
— Глупый. — Она засмеялась. — Хотела бы я видеть дяденьку, который даст тебе себя обобрать. Знаешь, что я заметила? Мучаются вопросом, хорошо это или плохо — иметь деньги, как раз те, кто зарабатывать их не умеет.
Так она меня поощряла.
Сначала я узнал, что Старохатов продал машину, потому что не мог ее водить; подробностей не было. Потом, я узнал про его болезнь: у него болели руки. Его видели. Старохатов был плох. Похудевший и как-то разом согнувшийся — старик, — он брел по улице, как бродят по ней бездеятельные и больные старики. Работы не было. Творческая жилка давно иссякла.
— Да-а. Если нет здоровья, машина не нужна, — поддакнул я собеседнику.
Это был молодой кинематографист. Бойкий. Способный. Даже талантливый. Он-то и купил у Старохатова машину. Он-то мне и рассказывал.
— Бедняга Старохатов бродит по улицам…
— Бедняга, — согласился я.
— Здоровье — это главное, — продолжал молодой кинематографист. — Потеряешь — не найдешь.
И он со вкусом стал рассказывать, как ежедневно гоняет мяч во дворе дома с мальчишками, нимало не стесняясь жильцов, поглядывающих из окон. Потом он уехал. Бойкий. Способный. Даже талантливый.
Я смотрел вслед бывшей машине Павла Леонидовича.
А Вера не сумела работать в школе. Заскучала. Она ушла в какую-то организацию и там (так мне сказали) уже насмерть воевала с большим начальником.
В пять я шел в детский сад. Приводил Машу. Кормил ее. Она рассказывала свои детсадовские новости — тоже жизнь и тоже страсти. Я посмеивался. Я готовил ужин к приходу жены. Аня приходила. Всегда оживленная. Всегда радостная. На секретарской работе ее ценили все больше.
— Не знаю, в чем дело, — скромничала она, — меня вдруг стали хвалить. Говорят про меня: деловая, энергичная. И даже, — она смеялась, — умная! Ты это можешь себе представить — умная!
— Я это давно знаю.
— Конечно, секретарша — это звучит плохо. Но ведь все зависит от человека, милый. Все зависит от того, как человек работает. А я буду работать хорошо.
И верно. Аня работала хорошо — она так быстро вошла во всю эту круговерть. Казалось, что ее прежние смешные и энергичные начинания вместились теперь в одно, совсем не смешное: она узнавала, запоминала, выясняла, звонила, уточняла. Теперь ее звали Анна Константиновна.
Я вслушивался — откуда что берется. Чистая и отшлифованная речь — это отчасти, конечно, мое влияние, с овцы хоть клок. Великолепный практический ум — это, конечно, свое, природа! — и вот уже слушаешь ее, как мудрого и прожившего жизнь человека, который не скажет банальщины, который говорит и взвешивает слово за словом. И, как бы очнувшись, я с удивлением оглядывался на эту простую девчонку — мою жену, — ставшую красивой женщиной, которая знает жизнь и людей; как не знал, и не знаю, и, вероятно, не буду знать я, хотя и потратил на узнавание лучшие годы.
Вокруг нас появились люди — они были разные, мужчины и женщины, молодые и сорокалетние, но у всех у них было нечто общее: немыслимая энергия и желание нам угодить, помочь. Ну что такое секретарь директора — ну, посоветует, ну, подскажет, — ну, в лучшем случае ей духи, я так всегда думал. Ну, билеты в театр. Однако тут было совсем иное качество: они предлагали помочь… просто помочь… от чистого сердца.
А тут еще вдруг вышла наконец моя повесть — одна из старых, долго бродивших по редакциям. Так что и деньги какие-то появились.
Мы переехали из однокомнатной в двухкомнатную. В квартире просторно. В квартире вольно. Тело наше и мозг свыкаются с ограниченным пространством гораздо сильнее и сложнее, чем мы об этом знаем. Я ходил из комнаты в комнату, и возникало ощущение отнесенных границ — ощущение шири… Теперь была нужна мебель, разумеется новая.
Энергичные «наши» люди установили прямой контакт с наперед выбранным мебельным магазином. Они трижды разговаривали с некоей Вероникой Петровной, у которой в ходу была все та же магическая и несколько сдерживающая фраза: «Мебель покупается не спеша». День покупки все же назначили — день приближался.
Наконец Аня сказала:
— Иди в мебельный… И будь, ради бога, внимательнее.
Я отправился. Я шел быстро. Однако у входа я остановился и вошел в магазин в меру спокойно — я должен был спокойно спросить про гарнитур у девушки за столиком. И я спросил:
— «Марианну» не привезли?
— Зачем я рылся в его жизни?.. Зачем искал?.. Зачем вызнавал?
Как вдруг мертвый занавес распахнулся. Сам распахнулся. Сам нашелся ответ!.. Разве меня и мой «магнитофонный» поиск не вело чувство к Вере… Да, вело. Да, нацеливало. Да, давнее-давнее чувство. Остатки того чувства!.. Пусть даже остатки остатков чувства. Вот, стало быть, и суть.
Да, да, суть! Меня, мою мысль и мой поиск вела остаточная любовь к женщине, к Вере. Почему нет?.. Вот что толкало изнутри. Вот что было мотором. Мне ведь и впрямь по фигу был Старохатов. По фигу его чужая, не интригующая ничем жизнь. Но еще больше по фигу его портрет — серенький, общепитовский неинтересный мне ни с какой стороны!
С ясностью приоткрылась теперь первая, изначальная наша с ней сценка. Когда Вера еще только жаловалась мне на вражду со Старохатовым. Когда в самом конце разговора она, довольная итогом, спросила:
— Ты согласился помочь?.. Не ожидала, если честно. Пришла… Просить просила, но не ожидала.
И повторила:
— Согласился?.. Почему?
И подойдя ближе (я сидел на стуле) — руки мне на плечи. Красивая. С ароматом былых наших встреч.
А я снял ее руки с плеч, трусливо снял. И что-то пряча, словно топча ногой в траве, затаптывая, поспешно ответил:
— Как почему?.. Из справедливости.
Это была ложь. Я тогда точно знал, что это ложь. И я вполне знал, что именно я скрывал и что затаптывал.
Знал. А потом забыл. Да, да, забыл. И затоптанная, запрятанная, убранная с глаз долой моя давняя любовь к этой женщине стала жить самостоятельно. Без хозяина. Без меня. Но стала жить…
И вот почему мне не дался его портрет. Я и не мог его написать. Ну, неинтересен был мне господин портретируемый… Всё пустота, кроме женщины.
Не умел я написать этот портрет, потому что не хотел. Сам себе в этом не признаваясь. Я только и хотел помочь Вере. Сам себе не признаваясь.
Остатки остатков любви. Это был какой-то новый для меня образ… Как подземный ручеек на глубине, который все бежит и бежит… Вливаясь в колоссальные подземные воды всего забытого.
Остатки жили и незримо, под землей работали. Как незримо работает в нас всякое неокончившееся чувство.
Мысль обнажилась.
Вот почему я так рьяно искал. И не сковырнуть, не устраивать ловлю и не разоблачать старого киношника я хотел — я хотел дать Вере что-то в помощь. Это не я, а остатки затоптанной любви так страстно шли по следу Старохатова. Это не я… Это затоптанная любовь наметила схватить «врага» за руку. Хотела схватить и схватила.
Старохатов прав, в человеке немало тайн и глубин… Столько настоящих неподсудных проблем, что вопрос, почему человек брал деньги или не брал — вопрос смешной… нелепый… в этом вопросе нет ничего, кроме самого факта. Да и факт, только как оружие для Веры. «Топор» в помощь.
Почему нет?.. Крохи чувства, затененные, запрятанные, не обнаруживаясь вполне, нашептывали моему подсознанию.
А подсознание, тоже не включая яркого света, подсказывало, что и как делать… Как отслеживать шаги Старохатова. Как и с кем говорить «под магнитофон». Как следить. И как не терять времени.
Остатки былой любви постояли за себя до конца и устроили эту слежку-погоню. Почему нет?
На поверхности эти остатки остатков любви были мало заметны. Немножко ностальгии. Иногда странная проваливающаяся мягкость в разговоре с Верой. Даже по телефону… Слегка магнитило… Не более того.
Зато не раз и не два — в десятках случаев — мое поведение определялось подсказками моего подсознания.
Самое поразительное — предфинал… Когда Вера шла к нам домой, смутно чувствуя поживу… Или когда я (неумышленно) подсказал ей, что моя Аня ненадолго уйдет и оставит ее, Веру, одну наедине с коробкой записей. С коробкой, на боку которой «Портрет и вкр»… Кто как не я, поощряя Веру, дал ей понять, что и меня в этот час тоже не будет в родных стенах. И что весь «Портрет и вкр», вся коробка будет беззащитна — бери не хочу!
— Но если тебя не будет, — со странным волнением в голосе сказала Вера. — Мне будет скучно у вас.
— Пойди, пойди. Может, и не будет скучно.
Она подумала и еще раз интонацией проверила — мягко ли ей будет там, у нас, ступать босой ножкой.
— С Аней поболтаю.
— Поболтай.
— На полчаса-час. Выпить чаю зайду.
— Да, да, пошушкайся с моей женкой… А кстати, и с Машей….
Ступать ей там будет мягко. Как четко сейчас я помнил свои слова. Я ведь их Вере растолковывал даже. Разжевывал.
— Ты, Вера, можешь побыть с Машей наедине. Не помню… Но вроде бы Ане куда-то надо уйти.
— Уйти?
— Кажется, в больницу к тете Паше.
— Да?
— Да. На какое-то время… Побудешь с Машей за няньку. Недолго.
И, помню, была небольшая, но ощутимая пауза. Я слышал, как она сглотнула ком волнения. Я указывал ей путь. Я не осознавал. Но я это делал.
Меня долго грела эта мысль о неосознаваемой сомнамбулической работе моего подсознания. Как и положено долго греть тому, что нас оправдывает.
С девушкой энергичные «наши» люди контакт наладили заранее. Тем не менее она строга и исполнена достоинства. Она отвечает — мебельного гарнитура пока нет.
Через двадцать минут я вновь спрашиваю. Я должен быть внимателен.
— Скажите, «Марианну» не привезли?
— Пока нет.
Я выхожу на улицу — покурить и выждать очередные двадцать минут под навесом из бетона. Сеет мелкий дождь. Но теплый. С паром… Идут люди. Женщины под зонтиками. Мужчины с поднятыми воротниками. И тут вот случается тихая минута — и возникает наваждение: я вижу, как идет Старохатов. Он идет в толпе и потихонечку поворачивает ко мне — заметил. Он не спешит, он сгорблен и чуть пришаркивает по-стариковски левой ногой.
Слышно, как стрекочет дождь по его серому и сношенному плащу… Я, разумеется, вижу уже, что это не Старохатов. И что я обознался, как это случается на улице со всяким. Но, продолжая играть в обознание, Старохатов будто бы подходит ко мне и говорит:
— …Теперь-то понимаешь, Игорек, почему не смог написать портрет? — Голос его тихий, даже без иронии.
Он кривит губы:
— Тебе не хотелось писать о самом себе.
Он уходит. Он ничего не говорит больше, однако в плечах его, в сгорбленности спины есть некий продолжающийся шепот: искал-де разгадку во мне, а поищи-ка ее в себе, не та ли самая окажется?.. И тогда я начинаю говорить как бы вслед незнакомому старику, что разгадка не та, и что я как-никак пока никого не обираю, и что мы с женой честные люди… Сеет дождь, мелкий серенький дождь. Это наваждение видится мне отыгрышем Старохатова.
— Вы, кажется, спрашивали, — окликают меня негромко. — Привезли «Марианну»… Привезли… Только что, — шепчет мне энергичный паренек, один из «наших».
Стряхнув оцепенение мелкого и серенького дождя, я звоню Ане — привезли. Аня немедленно приезжает. Мы начинаем ходить туда-сюда. Мы договариваемся. Мы волнуемся. И платим наконец в кассу.
— Грузите, — командует Аня.
Я рядом. Я им кричу:
— Грузите!.. Начали!
Мы едем. Мы подъезжаем к нашему дому — теперь начинается не менее важный момент: разгрузка. Энергичные люди из «наших» не доверяют грузчикам — дровоколы, мы уж сами понесем, мы сами. Но и я, конечно, несу один угол. Я уже мокр. Тяжело. Мы таскаем на ремнях вещь за вещью. Мы вносим. Мы ставим на пол. Аня каждый раз спускается и поднимается вместе с нами — лишний глаз, чтобы случайно не оббили углы и не поцарапали фанеровку.
— Полегче. Пожалуйста, полегче, — начинает Аня как бы уговаривать нас на первой же лестничной клетке. А мы кряхтим.
И на второй лестничной клетке тоже. И на развороте. И на третьей. И так до самого конца: «Полегче… Пожалуйста».
Но вдруг все кончилось, — полгода и длилось. Аня чем-то не угодила директору, или, может, он уже заранее хотел ту девицу, что взял, вместо Ани, тут же к себе, — с высшим образованием, длинноногую и с холодноватым голосом. Он ждал, пока ее откуда-то отпустят, а теперь взял, и вот она уже у него.
Мигом исчезли суетившиеся вокруг нас энергичные люди, — мы остались опять одни, правда, в двухкомнатной квартире и с наполовину обменянной мебелью. Вторую половину нам в комплект так и не удалось уже подобрать, не сумели.