В один из дней я увидел мосфильмовскую машину «рафик». Обычный киношный микроавтобус. Он выполз на холм, свернул с дороги на сверкающий наст (было солнце) и стал. Как раз возле заснеженных остатков монастыря. Стал и накренился правым боком. Из машины вылезли двое.

Тем временем деревенский люд, шедший по дороге, останавливался и задерживался возле их машины. Я тоже подошел.

— И это все?.. И это вся красота?! — тыкал пальцами в монастырские остатки первый вылезший из машины. Явно режиссер. Явно талантливый. Явно недовольный.

— Мало. Маловато, — согласился второй.

— Это даже не мало. Это ноль.

— Снегом занесло…

Оба были в темных очках. Оба не замечали собирающейся вокруг деревенской толпы (зеваки везде зеваки). Оба были углублены в свое — заняты важным делом.

— А может, привлечь местных, дать каждой бороде по хорошей лопате — и пусть их разгребают?

— Думаешь, согласятся?

— А по рублю в зубы.

— Можно по рублю с полтиной.

— Еще чего! Все равно им зимой нечего делать, сидят на печи и лапу сосут.

Деревенские засмеялись. Хотя поняли, конечно, что речь про них. Они разглядывали киношников со снисходительным сельским любопытством — глядели на них в упор и, несмотря на мороз, слегка разинули рты. Было трое стариков, борода к бороде, и пять или шесть девок. И пацаны, конечно.

— А какое кино будет? — спросил старик (я ожидал, что первой полюбопытствует деваха — спросит, теребя углы платка и хихикая).

— Мы, дед, не киномеханики. Мы не показываем. Мы снимаем, — был жесткий ответ.

— Это ясно, милый… А какое кино?

— Название?

— Ну да… Как кино называться будет?

— «Выбора нет».

— Чего?

— «Выбора нет»… Название такое. Ты, дед, видно, оглох на первой германской.

— Гы-гы-гы… Ха-ха-ха… — Девахи чуть не попадали от хохота.

Киношники опять спорили: так что будем делать?.. Я слушал их повседневную болтовню и понимал, что болтовня; но еще четче понимал, что болтовней этой я взволнован, — факт присутствия машины с броской надписью на боку МОСФИЛЬМ был слишком силен и неожидан среди этой заснеженной равнины, и сердчишко мое не могло не заныть. Ну не знак ли? И оно заныло, потому что вот оно, твое и родное, — и никак не объедешь. Земля слишком круглая. Земля слишком тесная.

— Здесь нечего снимать, — недовольно повторял режиссер.

— Давай зайдем к их председателю.

— Зачем?

— Пусть-ка на всякий случай этот погост откопают от снега.

— Какой погост?! — взвился режиссер. — Здесь должны быть стены монастыря!

— Ну-ну, разумеется, монастыря… Я пошутил.

— Хороши шутки!

— Ну, так как? Зайдем к председателю — и пусть откапывают?

— Денег жалко.

— А мы не будем платить.

— Каким образом?

— Пусть Вероника настучит им бумагу на красивом бланке за подписью секретаря райкома. А подпишусь я.

Режиссер задумался. Потрогал свои очки. Ему не нравилась затея с красивым бланком, да и фамилии секретаря райкома он уже не помнил. Да и времени в обрез, эти трудолюбивые бороды будут ковыряться в снегу вплоть до весны. Пока не растает само собой… И вообще остатки монастыря ему не понравились. Не глянулись. «Ей-ей, это погост, а не монастырь, — говорил тот, что был с режиссером. — Вот увидишь. Откопаем, а там тесными рядками лежат жмурики. Актрисы по ночам будут взвизгивать от страха — спать не дадут, ей-ей!» Он, разумеется, шутил. А режиссер все оглядывал заснеженное поле, притрагиваясь пальцами к роговой оправе темных очков. Монастырек был окончательно забракован. Эти нахалюги сели в машину. И уехали.

И как ни плевался я, некая половина Игоря Петровича уехала вместе с ними. Вот именно. Я как бы сидел сейчас тоже в машине, с ними бок о бок. Потому что энергию, движение, лихачество и наскок ты, в конце концов, не любить не можешь. Потому что кто бы и где бы ни двигался, это движешься ты. И всякое движение — твое движение. И как бы ты ни плевался, ты зажигаешься подспудно от лихости и наскока этих нахалюг и даже готов оправдать их, если только они не причиняют боль окружающим их избам, и оврагам, и заснеженной равнине. А они не всегда причиняют боль.

* * *

После этого я уехал.

Правда, ехал я на грузовой — ехал через застывшую реку по так называемой зимней дороге. Ехал в кузове, а вовсе не развалясь на мягких сиденьях, как тот мой энергичный двойник, уехавший с киношниками в темных очках. Тем не менее ехал я туда же, куда и те двое. К ним. В город.

Но сначала я смотрел им вслед, пока не скрылись.

* * *

«Старение — это ступеньки, а не ровный спускающийся вниз асфальт», — твердил себе я.

Разница между Старохатовым молодым и Старохатовым зрелым, и в особенности Старохатовым стареющим, была вполне возможна. Теперь (с этого я и включился в работу) меня озаботили не сами по себе периоды его жизни, а их, что ли, стыковка. Миг перехода. Тем более — миг последнего перехода. Проще говоря, меня интересовала теперь необязательность переползания из периода в период: пусть человек меняется…

Мысль о том, что Старохатов в каждый свой новый период (если это действительно его период, а не просто десять — пятнадцать лет) способен функционировать как индивидуальность на базе неких новых ценностей, тогда и возникла. Опасно было: образ мог рассыпаться. Однако за вычетом этой опасности мысль была живой, и я был доволен. Я вообще был доволен, что вернулся домой и что опять работаю.

* * *

Дома было тихо и буднично. Без перемен. И даже Аня была не слишком надутая; правда, она сказала довольно строго:

— У меня к тебе есть разговор.

— О чем?

— О тебе.

— Я готов… Давай поговорим.

— Не сейчас.

Разговора не произошло — Аня «пообещала», но, любя, отложила на позже. Она только спросила, как мои отец и мать. Не болел ли я там и почему за полтора месяца было лишь одно письмо. Ну, и, конечно, немного поплакала… А в основном говорили о Машке. О ее массажистке. И конечно же о любимых подругах Ани — о тете Паше и тете Вале.

* * *

Да, он стал захаживать.

Вечереет. Мы сидим и толкуем, Старохатов не встает из-за стола, и — это в его стиле — он продолжает этот разговор вообще. О погоде. О кино. А затем вновь о том, как мои дела и когда же я закончу сценарий.

— Никак, — отвечаю я. — Собирал материал по чайной ложке — и выдохся… Помните, я рассказывал вам о некоем человеке?

— Помню.

— Попался мне орешек.

Помолчали. Старохатов спрашивает:

— Не можешь раскусить?

— Не могу.

— И ничего параллельно не пишешь?

— Нет.

— Ну, братец, эта болезнь с жиру, — смеется он. — Или, может, у тебя появилось имение и крепостные? Душ сто, а?

Я только вздыхаю.

— Так в чем же трудность? — спрашивает он. Он хочет быть мне полезным.

Я кратко набрасываю ему портрет — я подчеркиваю его противоречивость.

Старохатов думает — минуты две, не больше. Профессионал.

— Ерунда, Игорь, — говорит он.

— То есть?

— Нет такого человека.

Я даже слегка растерялся.

— Как это нет?

— Нет.

— Но я же знаю, что он — есть.

Старохатов смеется:

— Нет, Игорь, сто раз нет… Поверь мне, что это обычный жулик. И он проще, чем ты думаешь.

— Проще?

— Гораздо проще. И гораздо понятнее. И никакой тут иррациональности нет.

Старохатов поднимается из-за стола и идет в прихожую одеваться — пора домой.