Выпрямившись, Дегармо оторвался от стены и улыбнулся своей невеселой улыбкой. Его правая рука сделала резкое аккуратное движение, и в ней оказался револьвер. Он держал его расслабленной кистью, так что дуло глядело в пол прямо перед ним. Он обратился ко мне, не глядя на меня:

— Я думаю, у тебя пушки нет. У Пэттона есть, но не думаю, что он сумеет достаточно быстро достать ее. Может, у тебя есть кой-какие доказательства в придачу к последней твоей догадке. Или это для тебя такие пустяки, что об этом и беспокоиться не стоит?

— Есть кой-какие доказательства, — сказал я. — Их не так уж много. Но их будет больше. Кто-то стоял за зеленой портьерой в «Гранаде» больше получаса и стоял так беззвучно, как может стоять только полицейский в засаде. Кто-то, у кого была дубинка. Кто-то, кто знал, что меня оглушили дубинкой, даже не взглянув на мой затылок. Помнишь, ты сказал Малышу? Кто-то, знавший, что убитую тоже оглушили дубинкой, хотя этого не должно было быть заметно, — и у него просто не было времени изучать труп, чтобы выяснить это. Кто-то, сорвавший с нее одежду и избороздивший тело царапинами с садистской ненавистью, которую человек вроде тебя может испытывать к женщине, устроившей ему маленький персональный ад. Кто-то, у кого сейчас под ногтями достаточно крови и кутикулы, чтобы химический анализ мог без труда установить их принадлежность. Давай поспорим, Дегармо, что ты не позволишь Пэттону осмотреть ногти твоей правой руки.

Дегармо чуть приподнял револьвер и улыбнулся. Это была широкая белая улыбка.

— Ну а как я узнал, где ее найти? — спросил он.

— Элмор видел ее — когда она входила или выходила из дома Лейвери. Поэтому он так замандражировал, поэтому вызвал тебя, увидев, что я там околачиваюсь. Точно не скажу тебе, как ты выследил ее до «Гранады». Но это не так уж трудно. Ты мог наблюдать из дома Элмора и пойти за ней, мог пасти Лейвери. Для полицейского это дело техники.

Дегармо кивнул, молча постоял, подумал. Лицо его было угрюмо, но в металлически-синих глазах горели огоньки, словно ситуация чуть ли не забавляла его. Комната раскалилась и отяжелела бедой, которая стала непоправимой. Казалось, он чувствует ее меньше, чем любой из нас.

— Я хочу уйти отсюда, — сказал он наконец. — Наверно, далеко уйти мне не удастся, но никакой полицейской деревенщине я в руки не дамся. Возражения будут?

— Это не пойдет, сынок, — спокойно сказал Пэттон. — Ты знаешь, что я должен взять тебя. Ничего из этого еще не доказано, но отпустить тебя за просто так я не могу.

— У тебя славное толстое брюхо, Пэттон, а я хороший стрелок. Как же ты собираешься брать меня?

— Да вот, пытаюсь сообразить, — сказал Пэттон и взъерошил свои волосы под сдвинутой на затылок шляпой, — но пока не очень-то получается. Думаешь, мне хочется схлопотать пару дырок в брюхо? Но и делать из меня посмешище на моем же участке — это я тебе тоже не могу позволить.

— Пусть идет, — сказал я. — Уйти из этих гор ему не удастся. Поэтому я и завел его сюда.

— Кто-то может пострадать, когда его будут брать, — трезво заметил Пэттон. — Это будет несправедливо. Если уж кто-то, так это должен быть я.

— Ты славный мужик, Пэттон. — Дегармо ухмыльнулся. — Слушай, я опять суну револьвер себе под мышку, и мы стартуем с нуля. Я и так с тобой справлюсь.

Он заткнул револьвер под мышку. Стоял начеку, свесив руки, чуть выдвинув вперед подбородок. Пэттон мягко жевал, глядя своими выцветшими глазами в блестящие глаза Дегармо.

— Я ведь сижу, — пожаловался он. — И быстрота у меня уже, конечно, не та, что у тебя. А срамиться тоже не хочется. — Он печально посмотрел на меня. — И на кой тебе понадобилось привозить его сюда? К моим делам он ведь никакого отношения не имеет. И вот видишь, в какую переделку я попал.

Дегармо чуть вздернул голову и захохотал. Он еще продолжал смеяться, а его правая рука уже метнулась к револьверу.

Я даже не заметил, чтобы Пэттон сделал какое-то движение. Но комната завибрировала от грохота его пограничного «кольта».

Руку Дегармо отбросило в сторону и вверх, тяжелый «смит-энд-вессон», вырванный из его пальцев, глухо стукнулся о сосновую стену, у которой он стоял. Он потряс своей онемелой правой рукой и стал озадаченно разглядывать ее.

Пэттон медленно встал, медленно пересек комнату и ударом ноги загнал револьвер под кресло. Грустно посмотрел на Дегармо. Тот отсасывал кровь из ссадины на костяшках пальцев.

— Ты дал мне шанс, — печально сказал Пэттон. — Никак нельзя было давать шанс человеку вроде меня. Я ведь был классным стрелком, когда тебя еще на свете не было, сынок.

Дегармо кивнул ему, выпрямил спину и направился к двери.

— Не делай этого, — спокойно сказал ему Пэттон.

Дегармо продолжал шагать. Дошел до двери, раздвинул решетку, оглянулся на Пэттона. Теперь лицо его было совершенно белым.

— Я ухожу, — сказал он. — У тебя есть только один способ остановить меня. Пока, толстячок.

Пэттон не шелохнулся.

Дегармо вышел в дверь. Его шаги тяжело прозвучали на веранде, потом на ступеньках. Я подошел к фасадному окну и выглянул. Пэттон все еще не двигался с места. Дегармо спустился по ступенькам и зашагал по гребню плотины.

— Он уже на плотине, — сказал я. — У Энди есть револьвер?

— А хоть бы и был, не думаю, чтобы он пустил его в ход, — спокойно сказал Пэттон. — Он же не знает, зачем это нужно делать.

— Ах, черт меня подери, — сказал я.

Пэттон вздохнул.

— Нельзя было ему давать мне такой шанс, — сказал он. — Он насмехался надо мной. Нужно было с ним сквитаться. Ну и вроде как проучить. Только какой от этого прок?

— Это убийца, — сказал я.

— Вроде бы и так, да не совсем, — сказал Пэттон. — Ключи от машины у тебя с собой?

Я кивнул.

— Энди спускается вниз, подходит к плотине, — сказал я. — Дегармо остановил его, что-то говорит.

— Наверное, возьмет машину Энди, — печально сказал Пэттон.

— Ах, черт меня подери, — повторил я и оглянулся на Кингсли. Он обхватил голову ладонями и смотрел в пол. Я опять повернулся к окну. Дегармо уже перевалил за подъем и скрылся из виду. Энди медленно приближался к середине плотины, то и дело оглядываясь через плечо. Издалека донесся звук отъезжающего автомобиля. Энди посмотрел в сторону дачи, повернулся и побежал назад.

Звук мотора замирал вдали. Когда он совсем затих, Пэттон сказал:

— Ладно, нам, пожалуй, лучше вернуться в мою контору и позвонить в пару мест.

Кингсли вдруг поднялся, вышел в кухню и вернулся с бутылкой виски. Налил себе не разбавляя и выпил стоя. Передернулся, махнул рукой и тяжело вышел из комнаты. Я услышал, как заскрипели пружины постели.

Мы с Пэттоном тихо вышли из дома.