Мы поставили черный седан без опознавательных знаков в квартале от отеля «Феникс», на противоположной стороне. Кроме нас с Брюсом в машине был лейтенант Хилл. Он сидел за рулем.

Я снова посмотрел на часы. Без одной или двух минут семь. Солнце уже давно зашло и темноту разрывал свет уличных фонарей. Я посмотрел на противоположную сторону улицы, размышляя о том, выйду ли я сейчас спокойно из машины и пойду туда или опять испытаю это неотвязное, нарастающее желание, которое сорвет меня с места и заставит бежать в отель.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Я как бы оказался на дне глубокой ямы, куда не доходили никакие звуки. В ушах у меня были затычки, которые сделал Брюс, безжалостно затолкав их до самых барабанных перепонок. Было немного больно, но зато эффективно. Я реагировал на крик, однако обычного разговора не слышал. К левой затычке Брюс прикрепил тоненькую, почти невидимую проволочку, пропустив ее под воротником пиджака и опустив вниз до полы, где я мог схватить ее левой рукой. Вроде слухового аппарата, только наоборот. Своего рода антислуховой аппарат. Казалось, меня опутали проволокой для того, чтобы до меня доходил звук, но я ничего не слышал.

Левое ухо болело, что-то кололо. В полиции я дважды опробовал это устройство, чтобы убедиться, смогу ли я дернуть за проволочку и вытащить затычку. Когда я дернул первый раз, проволочка лопнула. Во второй раз затычка вылетела вместе с проволочкой и я думал, что лишился уха, а затычка закатилась куда-то под пиджак.

Брюс похлопал меня по плечу и я открыл глаза. Он смотрел на меня и держал в руках большой, мерзкий шприц.

Я весь съежился, но снял пиджак и закатал рукава. На это ушло всего несколько секунд: он искусно ввел острую иглу в предплечье, повыше, чтобы след укола не был заметен — сначала в одну руку, потом в другую. Я как зачарованный следил за пальцем Брюса, медленно выдавливающим жидкость из шприца, чувствуя, как распространяется тупая боль по мере того как новокаин через полую иглу поступает в кровь.

Он заранее предупредил меня, что это может оказаться авантюрой, ибо из-за разветвленной системы вен в рукеобезболивание может оказаться недостаточным для того, чтобы можно было бы что-то гарантировать. Тем не менее, я почувствовал себя лучше. Я хотел обеспечить себя всем. Потом Брюс завершил свою операцию, покачал головой, сказав что-то, чего я не разобрал, и ласково похлопал меня по спине прежде чем убрать шприц в маленькую черную коробочку. Я откинулся назад и снова закрыл глаза. Руки немного дрожали. Я ждал.

И тут это ощущение появилось.

Сначала, как мимолетная мысль: пошли, Логан. Вставай, пошли в «Феникс». Я подождал, давая возможность импульсу отчетливее проявить себя, хотя легкий страх перед неизвестностью уже начал меня охватывать. Я подождал еще немного и убедился, что это желание усиливается, становясь навязчивым, несмотря на то, что я знал, что происходит и почему это происходит. Страх тоже усиливался. Я спокойно посидел еще несколько минут, потом кивнул Брюсу с Хиллом и вышел из машины.

Я хлопнул дверью, но пришлось обернуться, чтобы убедиться, закрылась ли она. Я не слышал стука. Я внимательно посмотрел по сторонам — не едут ли машины, так как шума движения не улавливал. До меня донесся глухой гудок автомобиля, и я немного подождал прежде чем пересечь улицу.

По плану они должны были выйти позже. Я не хотел, чтобы что-то испортило всю игру. У меня была масса времени все обдумать, и, сидя в машине, отключенный от внешних раздражителей, я еще раз прошелся по всем мелочам, которые давали ответ.

Полиция ничего не сообщала, однако я думал, что знаю, кто будет ждать меня наверху. Был ли я прав или ошибался, уже не имело значения. Через минуту мы встретимся лицом к лицу. Но сложить все эти странные и разрозненные кусочки воедино можно только одним путем.

В холле отеля я огляделся и в полной тишине направился к лифту. В нескольких футах от меня необычайных размеров толстяк спорил со своим собеседником. Щеки толстяка тряслись, его мясистые губы яростно кривились, но до меня не долетало не звука.

Я как будто летел куда-то, лишенный телесной оболочки, хотя и видел, что люди вокруг меня разговаривают — клерк за стойкой, молодая женщина, которая смеялась, широко раскрыв рот. Я не мог не подумать о том, каким бы странным и совершенно иным был бы мир, если бы все были абсолютно глухими: безжизненные лица, никаких криков, искаженные лица с извергающими ругательства ртами и вытаращенными глазами. И как тщательно будет взвешиваться каждое слово, прежде чем оно проявится в жестах, будет положено на бумагу или даже появится на страницах книг. Никаких ласковых слов, шепотом произносимых в темноте комнаты, никакой музыки, никаких звуков ветра или дождя. Каким странным и беззвучным предстает мир перед глухим человеком. Никогда об этом раньше не задумывался.

Я криво усмехнулся. Нашел о чем рассуждать. Я нажал кнопку лифта и покачал головой. Брось все это, Логан. Энергичнее. Немного осталось. Пора подумать о том, что там тебя ждет наверху.

Подошел лифт и дверь бесшумно открылась. Кроме меня никто не вошел и мы поехали вверх. Лифтерша посмотрела на меня и зашевелила губами — бла, бла, бла. По движению ее губ я почти мог разобрать слова, однако звук ее голоса лишь слегка достигал моих ушей.

Я сказал: «Пятый», и слово бесшумно пронеслось у меня в голове.

Я вышел в холл на пятом этаже, подождал пока лифт не тронулся вниз и направился к номеру 524. Перед дверью остановился. В конце холла, футах в сорока позади меня какой-то человек в темно-синем костюме поставил ногу на высокий ящик с песком для окурков и начал возиться со шнурком ботинка.

Я постучал.

Никакого ответа. Совершенно никакого.

У меня все напряглось в груди. Забухало сердце, к ушам прилила кровь. Когда я стучал, то почувствовал, что рука немного онемела и двигалась как-то неуклюже. Надо за этим следить. Пальцы были жесткими и неуправляемыми, как деревянные конечности у куклы.

Я уже собирался постучать еще раз и молча выругался. В прошлый раз меня пригласили войти. Я ждал, что дверь откроется, и, естественно, не слышал голоса изнутри. Пока одна ошибка. Больше позволить не могу. Я взялся за ручку, повернул ее и вошел в комнату.

Вот и он, возвышается надо мной.

— Хелло, мистер Ганнибал, — сказал я, пытаясь придать моему голосу удивленное выражение.

Он мило улыбался, сверкая своими огромными белыми зубами. Мне снова в голову пришли ровные, прямоугольные куски сахара. Он затянулся и дым лениво выплывал у него изо рта, когда он поднял правую руку и, все еще улыбаясь, направил на меня свой длинный указательный палец.

Вот оно! Держись, Логан. Наступил момент, ради которого все затевалось. Не испорти все дело.

На какое-то мгновенье я застыл, как заколдованный, но потом усилием воли поднял глаза к потолку и, не глядя на адвоката, откашливаясь, начал говорить про себя все, что пришло на ум. Слова, названия книг, ругательства — все, все, Энн, Эйла, Джей, ублюдочный подонок, убью тебя и вырежу твое сердце, у Мэри была овечка…

Я закрыл глаза, слегка откинул голову назад, заставил все свои члены расслабиться и чуть-чуть приоткрыл веки. Я должен был видеть его, должен был видеть, что он делает, и попытаться понять, что он говорит. Я не слышал его и это было хуже всего. Если удастся пройти через это испытание, тогда со мной все будет нормально.

Так выдержал я это испытание? Как я должен себя чувствовать? Я чувствовал себя хорошо, чувствовал себя нормально. Я видел смутные, размытые очертания Ганнибала, словно нас разделяла пленка, но боялся открыть глаза пошире, опасаясь, что он заподозрит неладное — если уже не заподозрил. Я увидел его руку, надвигающуюся на меня. Он подходил ко мне и что-то говорил. Потом он нежно взял меня за руку и повел к глубокому креслу. Я подошел к нему и сел, не дыша, лишь видел, что губы его продолжали шевелиться.

Ганнибал повернулся и пошел назад к двери. Наблюдая за его спиной, я дернул за проволочку, прикрепленную к уху, дернул еще раз — безрезультатно. В отчаянии я схватил обе затычки руками, следя за Ганнибалом и надеясь, что он не обернется и не посмотрит на меня, выковырял их ногтями и вместе с болью почувствовал, что слышу.

Дверь хлопнула и я бросил затычки на сиденье, пытаясь спрятать проволочку и уголком глаза следя за Ганнибалом, который поворачивал ключ в замочной скважине. Когда Ганнибал повернулся и подошел ко мне, я успел положить руки на колени и откинуться на спинку кресла. В узкую щелку я смутно видел, как он пододвинул ко мне стул, сел и положил ногу на ногу.

Он нагнулся вперед и своим мощным и сочным голосом начал размеренно говорить: «Вы крепко спите, крепко спите, погружаетесь глубже в сон, приятный, спокойный, гипнотический сон».

Он говорил очень медленно, почти шептал мне прямо в ухо. Я старался не слушать его, убеждал себя: «Ты в порядке, Логан. Все нормально. Это малый — идиот. Будь счастлив и радуйся жизни». Я попытался отключиться от его слов, попробовал занять себя своими собственными мыслями, фиксируя одновременно, что он говорил.

— Крепко спите, погружаетесь глубже и глубже…

«Аллилуйя, я опять бродяга, ты мой солнечный свет, ты

мой солнечный свет, та, та, та, ву, ду, ди, о, ду…»

— …будете делать, все, что я скажу. Понятно? Скажите да, если вам все понятно.

— Да. — «Да, у нас нет бананов, у нас нет бананов…»

— …не ощущаете боли в правой руке…

«Боли нет, новокаин, Вивьен Блен, у старого Макдональда была ферма, ия, ия…»

В правой руке Ганнибала появилась игла. Судя по всему, я зря надеялся, что он не будет осторожничать.

— Закатайте рукав.

Не снимая пиджака, я расстегнул рукав рубашки и закатал его до локтя. Ганнибал схватил мое запястье своей лапищей и положил мою руку на ручку кресла. Я чувствовал, как ею пальцы вцепились мне в запястье.

Боже, это не доставит мне удовольствия. Я знал, что со мной все в порядке, что я полностью владею собой — слышу, вижу, соображаю и так далее. Но что случится, если я подпрыгну? Что со мной произойдет, если он насторожится, посмотрит на меня и скажет — а я теперь слышу: «Спать! Крепко спать!».

Я заставил себя расслабиться, сосредоточившись на грязном пятне на ковре. Я вспомнил иголку, глубоко вошедшую в руку Брюса, усилием воли заставил себя отвлечься от этого и ни о чем не думать. Я почувствовал касание иглы, почувствовал как она входит в тело, но боли не ощутил. Как будто на руку давил толстый палец. Я не пошевелился. Потом снова почувствовал касание иглы; на этот раз боль была резче.

Ганнибал с довольным видом выпрямился. Сквозь узкие щелки я наблюдал за ним. Он был удовлетворен. Я был тоже вполне удовлетворен. Если буду действовать толково, то упеку этого ублюдка туда, где его место.

Он сказал:

— Вы будете крепко спать и дальше и будете слышать только мой голос. Вы сможете нормально говорить и исчерпывающе отвечать на мои вопросы. Понятно?

— Да. — «Ну, ублюдок, тебя еще ждет сюрприз».

— Опишите ваши действия сегодня. Расскажите мне обо всем, что вы делали. Назовите всех с кем вы разговаривали и расскажите, что вам удалось выяснить.

Он повторил все снова, откинулся на спинку стула и приготовился слушать.

Я начал говорить глухим, монотонным голосом, стараясь сохранить черты лица неподвижными. Врал самым бесстыдным образом, а он впитывал все, как губка. Все это вдруг стало доставлять мне удовольствие, я чувствовал, что власть, которую он имел надо мной, переходит ко мне, и меня охватило дикое желание расхохотаться.

Я боролся изо всех сил, стараясь говорить невыразительным тоном, но все это напоминало ситуацию в церкви, когда в ходе торжественной службы вдруг вспоминаешь конец смешной истории. Я подавил этот позыв и продолжал говорить.

Наконец, я сказал:

— Сегодня днем я много и долго размышлял о всех, кто замешан в этом деле, о всех странных эпизодах, о том, кто останется в выигрыше в случае смерти Джея. Я много думал о двух завещаниях Джея, особенно о последнем, по которому все отходило к Энн. Это обстоятельство было не в пользу Энн, но я знал, что у Джея должны были быть достаточные основания для того, чтобы изменить свое завещание. Возможно, он это сделал после того, как окончательно понял, что Глэдис были нужны только его деньги, и убедился, что она ему изменяет. Он, видно, подозревал, что она ему изменяет, потому что даже Энн вроде бы знала об этом. Глэдис была наполовину моложе Джея и здорово погуливала. Возможно, сразу с несколькими… в том числе и с вами.

Ганнибал уже не улыбался. Его вытянутая физиономия стала каменной, он облизал губы. Сквозь дрожащие ресницы я видел, что он закурил. Тем же монотонным, невыразительным голосом я продолжал.

— Но подозрения в отношении Энн совсем отпали, когда я сообразил, что человек, которому мерещатся попугаи, может быть признан сумасшедшим. Такого доказательства его помешательства было бы вполне достаточно для того, чтобы в дальнейшем объявить его завещание недействительным. В этот момент я стал внимательнее относится к Глэдис, да и к попугаю Джея. Роль Глэдис приобрела еще большее значение, когда я вспомнил слова Джея о том, что, если с ним что-либо случится, я должен позаботиться, чтобы его дело перешло к Энн, а не к Глэдис. И тут я понял, что адвокат Джея должен все это знать. Картинка начала складываться.

Ганнибал внезапно встал, и у меня в горле все сжалось. Неужели я допустил ошибку в своем рассказе! Но он просто повернулся и открыл небольшой чемоданчик, стоявший рядом с ним на полу. Он не обращал на меня никакого внимания, как будто я был здесь просто мебелью, полез внутрь, и я увидел в его руке сверкающий шприц, такой же, каким Брюс чуть раньше колол меня. Ганнибал наполнял шприц какой-то жидкостью из пузырька с коричневой резиновой крышечкой, и я подозревал, что это был не новокаин.

Внезапно мне стало ясно, что он все это давно продумал, и, продолжая без остановки говорить, я одновременно пытался сообразить, что он замыслил. До этого момента я, видимо, не представлял для него опасности. Теперь другое дело. И поскольку он, судя по всему, был уверен в том, что я говорю правду, можно было предположить, что в пузырьке был не амитал или еще какой-нибудь состав, под воздействием которого человек говорит, ничего не скрывая. Вторая мысль, которая пришла мне к голову, радости не вызывала.

Я продолжал выдавливать из себя.

— Когда все это сошлось — я понял, что вечеринка у Джея в субботу стала поворотным пунктом, хотя мотив преступления прослеживался раньше. Убийство из-за крупного наследства — достаточно обычное преступление, а вечеринка была устроена сразу же после того, как Джей сделал второе завещание. Убийство, очевидно, было спланировано позже, но именно вечеринка дала толчок преступлению. Все заключалось в деньгах Джея и его деле. Если бы их можно было получить, не убивая Джея — тем лучше. Появляется гипнотизер. Похоже, что Борден провел сеанс гипноза на вечеринке, а затем под воздействием ранее внедренного внушения Джей около полуночи уединился с ним, чтобы приготовить коктейли, и там Борден внушил ему, что передает контроль над ним вам или Глэдис. Только через полчаса, когда все собирались уходить, Борден снял все внушения, но к этому моменту Джей уже был под вашим контролем.

Ганнибал вернулся назад и сел на стул. Шприц практически исчез в его огромной руке, только длинная, тонкая игла поблескивала передо мной. Его лицо стало жестким, рот немного скривился.

Я продолжал.

— Вы проводили мисс Стюарт домой, а затем вернулись к Уэверам. Поскольку вы не были уверены, что вас не увидят, когда вернетесь, вы повели себя очень хитро. Вы даже не пытались скрывать, что вернулись. Вы всегда могли объяснить, что это Джей попросил вас вернуться, а он уже находился под вашим контролем. Теперь у вас была масса времени, чтобы поработать с Джеем, внушить ему все, что вам хотелось, и вы навьючили на Джея этого попугая для того, чтобы возник разговор о его помешательстве, а может и вообще для того, чтобы упечь его в сумасшедший дом.

Мне стало трудно говорить этим занудным, невыразительным тоном; может я зашел слишком далеко в своей игре, но Ганнибал, видимо, по-прежнему верил, что я говорил ему то, что сам считал правдой. Он поднял шприц у меня перед глазами и легонько нажал на него. С острия иглы скатилась капелька бесцветной жидкости.

Я продолжал:

— Однако потом начались неприятности. Кроме того, что вы нагрузили Джея этим попугаем, вы внушили ему, что он должен продать свой магазин. Вы подослали к нему двух бандитов — Люсьена и Поттера — чтобы они купили его магазин практически за бесценок. Возможно, они и справились бы с этим делом в нужное время, однако Джей рассказал мне об этом. Джей должно быть уже подозревал вас с Глэдис — я это — понял, когда вспомнил, что он консультировался по вопросу продажи магазина с Коэном и Фиском, а не с вами, его постоянным адвокатом. Кроме того, мне показалось, что он подозревает Глэдис еще и потому, что не хотел рассказывать ей о своих галлюцинациях. Было еще несколько обстоятельств, которые показались мне странными. Джей выслал мне чек на слишком большую сумму, учитывая те незначительные услуги, которые я должен был оказать ему. Странным казалось и то, что эти бандиты из всего Лос-Анджелеса выбрали магазин Уэвера, чтобы продемонстрировать свою силу.

Во всяком случае, когда эти два крепыша выкрали у меня купчую и передали ее вам с Глэдис, вы почувствовали, что я начинаю мешать вам, порчу все дело, становлюсь опасным. И почти сразу же я свалился на Глэдис со своими расспросами о Джее и гипнозе. Она не ожидала никакого расследования, во всяком случае не так быстро, и, застигнутая врасплох, попыталась все скрыть, заявив, что она ничего не помнит о вечеринке. Она, очевидно, позвонила вам сразу же после того, как я ушел от нее и поехал по другим гостям, и вот здесь возникает идея насилия — убить Джея и сделать Марка Логана козлом отпущения. Все вроде бы прекрасно. После смерти Джея его последнее завещание окажется действительным, и все наследство, очевидно, получит Энн. И даже если мне удалось бы выпутаться, подозрение все равно пало бы на Энн. Если бы Энн не удалось избежать наказания, тогда жена, как вторая наследница, получила бы ее долю. А на случай, если бы подозрения с Энн были бы сняты и вся шумиха утихла бы, у вас всегда оставался вариант с помешательством. Ловко.

Ганнибал уже не смотрел на меня, а только слушал, уставившись на шприц. Я продолжал:

— Итак, видя, что Джей вас подозревает, и более четверти миллиона долларов от вас уплывают, вы решили действовать. Поздно вечером в четверг вы пробрались в мою квартиру, дождались моего возвращения, сделали мне укол наркотика, загипнотизировали меня и поработали со мной, внушив мне, что я ничего этого не буду помнить. После этого вы убили Джея моим оружием.

Вам должно быть казалось, что вы убивали сразу двух зайцев — избавлялись от Джея, начиная всю игру вокруг наследства, и одновременно избавлялись от меня. У меня не было бы алиби, а мой револьвер был орудием убийства. Если бы я попал в тюрьму, прекрасно — вы вне подозрений. Если же мне удалось бы выбраться, то вам нужно было знать, почему меня освободили, что мне известно и прежде всего, что именно я узнал от самой полиции. Это было несложно. Еще одно внушение, чтобы я приехал к вам в отель. Здесь все выяснить и убрать меня, если я начну подбираться к истине, стану слишком опасным.

Теперь я на самом деле зашел слишком далеко. Еще мгновенье, и он начнет задавать вопросы. Элемент внезапности будет утрачен. Самое подходящее время ставить точку. Пора заканчивать.

Тем же монотонным голосом загипнотизированного человека, которого я изображал, я сказал:

— Вот все, что мне удалось установить перед тем, как прийти сюда. Но примерно так все и произошло, правда, Ганнибал?

Он по-прежнему не смотрел на меня. Он не отрывал глаз от шприца, поэтому я широко открыл глаза.

Он сидел, не шевелясь, слушая все это время, и теперь, даже не задумываясь, совершенно непроизвольно он медленно произнес.

— Не совсем. Борден думал, что мы хотели подшутить над Уэвером. Но после смерти Джея и разговора с вами он запаниковал. Он позвонил мне, явно был сломлен и я, — он посмотрел на свои большие руки, — мне пришлось заняться им. — Он покачал головой. — Боже мой, я не собирался убивать Уэвера, а уж тем более Бордена. И не стал бы, если бы меня не подзуживала Глэдис, если бы все не выглядело так безопасно и если бы старый дурак не обратился… не обратился к вам.

Его голос дрогнул, словно неожиданно до него все дошло. Я не должен был задавать вопросы — я просто не мог! Его лицо исказилось страхом, и он резко поднял голову, чтобы посмотреть на меня. Если бы я был трупом, внезапно восставшим из гроба, он и то был бы меньше удивлен и потрясен.

Челюсть у него отвисла, и он громко охнул.

Я усмехнулся.

— Да, Ганнибал, — тихо произнес я. — По обе стороны этого номера сидят фараоны и все записывают, в коридоре тоже ждет полиция и для тебя все кончено.

Он не мог понять. Все было слишком неожиданно. Выше его сил. Это убийство жило в его памяти, и он не желал, чтобы в ней копались. А теперь это — все его тщательно продуманные планы рушились.

Он опустошенно сидел, сжав кулаки, но потом ощутил в руках свое спасение — шприц — и взглянул на меня. За дверью в коридоре загрохотали шаги. Лицо Ганнибала исказилось, он подобрал ноги и, согнувшись, ринулся вперед, нацелив иглу прямо на меня. Я ухватился за ручки кресла, поднял ноги и всадил два твердых кожаных каблука в самую середину его личика.

Волна от мощного удара отдалась в ногах, охватила спину, но он остановился и полетел назад. Он растянулся на полу во всю длину своего прекрасного роста, его искаженное лицо окрасилось кровью, но, рухнув на ковер, он еще цеплялся за шприц, который собирался вогнать в меня.

Я не знаю, сделал ли он это специально, или просто не ожидал моего удара, или неловко упал, но он навалился на шприц и вогнал его до самого конца в правую сторону живота.

Дверь распахнулась, поддавшись напору крепких плеч. Два полисмена в штатском с оружием в руках ворвались в комнату. За ними вбежал еще один человек.

Едва взглянув, они все поняли, а я заорал:

— Хватайте ублюдка! Он воткнул в себя этот шприц!

Дальше все напоминало легкую прогулку.