Плотные серые облака расступились, и Эрагон увидел с высоты почти весь остров Врёнгард.

Остров имел форму чаши, в центре которой расстилалась огромная долина, со всех сторон окруженная крутыми горами, вершины которых уходили за облака. Склоны гор были покрыты густым лесом, состоявшим в основном из елей и сосен. Лес спускался и в холмы предгорий, точно огромная армия колючих воинов в остроконечных шлемах. Деревья были высокими и какими-то сумрачно-печальными, даже с такого расстояния Эрагону были видны густые бороды мха и лишайников, свисавшие с мощных ветвей. Кое-где к щекам гор будто прилипли клочки белого тумана, а в некоторых местах над долиной из проплывающих облаков тянулись нити дождя.

Высоко над днищем этой огромной чаши среди деревьев Эрагон заметил немало каменных строений, стоявших весьма обособленно друг от друга, а также обрушившиеся, заросшие молодняком входы в некогда жилые пещеры. На склонах гор виднелись остатки сожженных сторожевых башен и огромные замки с провалившимися крышами; внизу были здания поменьше, и они выглядели так, словно все еще были обитаемыми.

Более десятка рек стекало со склонов гор и, извиваясь, пробиралось сквозь заросли на дне чаши, пока не попадало в большое спокойное озеро, находившееся почти в самом ее центре. Вокруг озера лежали развалины главного города Всадников – Дору Арибы. Столичные строения почти все отличались гигантскими размерами – в этих опустевших полуразрушенных замках поместился бы, наверное, весь Карвахолл. Каждый вход был точно зев огромной неисследованной пещеры. Каждое окно было размером с въездные ворота, а стены напоминали отвесные утесы.

Толстый, упругий слой вьющихся растений порой полностью скрывал каменные плиты, а там, где не было плюща, плиты поросли мхом, и благодаря этому здания словно растворялись в пейзаже, сливались с ним; казалось, они и сами выросли прямо из земли. Немногочисленные участки обнаженного камня чаще всего имели бледно-охристую окраску, хотя встречались и пятна красного, коричневого и мутно-синего цвета.

Как все прочие эльфийские строения, здания эти, несмотря на свои размеры, отличались определенным изяществом и некой текучестью формы. Дома эльфов всегда казались Эрагону более стройными, чем дома гномов или людей. Но здесь, в Дору Арибе, этим домам, безусловно, была свойственна особая прочность и некое благородное достоинство, чего не хватало, пожалуй, тем домам-деревьям, которые Эрагон видел в Эллесмере. Впрочем, некоторые здешние дома показались ему похожими на дома жителей долины Паланкар, и он вспомнил, что самые первые из Всадников-людей как раз и были родом из его родных мест. В общем, архитектура этого города имела свой уникальный, неповторимый стиль – не совсем эльфийский, но и не совсем человеческий.

К сожалению, почти все здания были сильно разрушены, а некоторые почти стерты с лица земли. Эти разрушения, похоже, расходились радиусами от некоего центра на южной окраине города – глубокой, более чем на тридцать футов уходящей в землю воронки. Несколько березок уже успели пустить там корни и шелестели листвой под легкими порывами ветерка.

Все площади и прочие открытые городские пространства заросли сорными травами и кустарником, а вдоль улиц, где некогда были тротуары, вымощенные плиткой, тянулись полоски зеленой травы. Там, где стены зданий сумели защитить чудесные сады Всадников от страшного взрыва, уничтожившего весь город, еще виднелись на заросших клумбах бледные неяркие цветы, несомненно созданные некогда с помощью давным-давно забытых заклинаний.

А вот круговая аллея являла собой весьма печальное зрелище – ее едва можно было различить среди развалин, сорных трав и кустарника.

«Вот они, руины нашей гордости и славы! – воскликнул Глаэдр. Затем, помолчав, велел Эрагону: – А теперь произнеси следующее заклинание, повторяй за мной…»

И Глаэдр произнес несколько фраз на древнем языке. Это было очень странное заклинание, и слова в нем показались Эрагону непонятными и какими-то путаными; он даже толком не понял, что именно должен совершить, произнося его.

Когда же он спросил об этом Глаэдра, старый дракон сказал:

«Здесь повсюду невидимый яд. И в том воздухе, которым вы дышите, и в земле, по которой вы ступаете, и в пище, которую вы случайно можете съесть, и в воде, которую можете выпить. Это заклинание защитит нас от яда».

«Что? Какой еще яд?» – переспросила Сапфира, ибо ее мысли работали так же медленно, как ее усталые крылья.

И Эрагон, благодаря мысленной связи с Глаэдром, снова увидел перед собой ту страшную воронку и услышал голос старого дракона:

«Во время битвы с Проклятыми один из наших, некий эльф по имени Тхувиель, убил себя с помощью магии. То ли это произошло случайно, то ли осознанно, так никто толком и не понял, но результат вы можете видеть сами. Хотя, конечно, не весь результат, ибо вызванный заклятиями Тхувиеля взрыв сделал всю эту местность непригодной для жизни. Те, кто здесь оставались, вскоре покрылись язвами, у них стали выпадать волосы, и многие вскоре умерли».

Встревожившись, Эрагон поспешно произнес заклинание – оказалось, что оно требует не так уж много сил, – а потом спросил:

«Как же мог один человек или даже эльф нанести такой ущерб целому острову? Даже если этому Тхувиелю помогал его дракон! Я даже представить себе этого не могу, разве что его дракон был величиной с гору!»

«Его дракон не помогал ему, – сказал Глаэдр. – Его дракон был мертв. И весь этот ущерб Тхувиель нанес вполне самостоятельно».

«Но как?»

«Единственным доступным для него способом: превратил свою плоть в энергию».

«Он превратил себя в духа?»

«Нет. Эта энергия не обладала ни мыслью, ни конкретной структурой, и как только он ее высвободил, она сеяла разрушения до тех пор, пока не иссякла».

«Я как-то не сознавал, что в одном-единственном теле может содержаться такое количество энергии».

«Это не слишком хорошо изучено, но известно, что даже самая маленькая частица материи способна выделить огромное количество энергии. Материя, похоже, вообще являет собой некую застывшую, замороженную энергию. Растопи ее и получишь паводок, которому мало что способно противостоять… Говорят, здешний взрыв был слышен даже в Тирме, а облако дыма, которое за этим последовало, достигло вершин Беорских гор».

«Значит, в результате этого взрыва и погиб Глаэран?» – спросил Эрагон, имея в виду одного из Проклятых, который, как ему было известно, умер еще на острове Врёнгард.

«Да, Глаэран погиб здесь. А вот Гальбаторикс и остальные Проклятые сумели себя защитить, поскольку были предупреждены заранее. В результате взрыва погибло и немало Всадников – из тех, кому не повезло».

Пока Сапфира, скользя под низко висящими облаками, кружила над островом, Глаэдр постоянно руководил ее полетом, подсказывая, куда ей направиться, и в итоге она повернула четко на северо-запад. Глаэдр называл каждую гору, мимо которой она пролетала: Илтхиарос, Феллсверд, Намменмаст, Хилдрим, Тирнадрим. Он также перечислял названия многих крепостей и сторожевых башен, теперь лежавших в развалинах, успевая поведать Эрагону и Сапфире кое-что из их истории. Впрочем, повествования старого дракона с должным вниманием слушал один Эрагон.

Он чувствовал, как старая печаль вновь проснулась в душе Глаэдра. И печаль эта была связана не столько с гибелью прекрасного города Дору Арибы, сколько с гибелью Всадников, с почти полным уничтожением драконов, с утратой тысячелетних знаний и мудрости. Память о том, что было раньше – память о той великой дружбе, которая когда-то существовала между членами ордена, – была для Глаэдра чрезвычайно мучительной, ибо усугубляла чувство глубокого одиночества, владевшее им. И Эрагон, чувствуя все это, и сам невольно начал печалиться.

Он слегка отдалил свое сознание от сознания Глаэдра, но это не помогло: долина по-прежнему казалась ему мрачной, исполненной меланхолии, словно сама эта земля оплакивала падение и гибель Всадников.

Чем ниже летела Сапфира, тем крупнее выглядели здания внизу. Когда Эрагону стали очевидны их реальные размеры, он понял: то, о чем он читал в «Домиа абр Вирда», вовсе не было преувеличением; некоторые из этих зданий были поистине невероятной величины, и Сапфира могла бы свободно пролететь их насквозь или летать внутри их.

По окраинам этого заброшенного города Эрагон все чаще стал замечать лежащие на земле груды гигантских белых костей: все, что осталось от драконов. Это прискорбное зрелище наполнило его душу негодованием, и все же он не мог не смотреть туда. Более всего его поразили размеры этих древних костей. Лишь очень немногие драконы были меньше Сапфиры, зато большая их часть была значительно ее крупнее. Самый большой скелет, который заметил Эрагон, был по его прикидкам футов восемьдесят в длину и, наверно, футов пятнадцать в ширину в районе грудной клетки. Один только череп – огромный, с яростным оскалом, покрытый пятнами лишайников и от этого напоминавший крупный осколок скалы, – был длиннее и выше, чем вся центральная часть туловища Сапфиры. Даже Глаэдр, когда он еще обладал плотью, показался бы, наверное, не таким уж большим по сравнению с этим погибшим драконом-великаном.

«Там лежит Белгабад, величайший из нас», – сказал Глаэдр, заметив объект пристального внимания Эрагона.

Эрагон смутно помнил это имя благодаря одной истории, которую читал еще в Эллесмере. Правда, автор написал лишь о том, что Белгабад погиб во время сражения с Проклятыми, как и многие другие драконы.

«А кто был его Всадником?» – спросил Эрагон.

«У него не было Всадника. Белгабад был диким драконом. Много веков он жил один в ледяных просторах Севера, но когда Гальбаторикс и Проклятые начали убивать драконов, он полетел нам на помощь».

«А он всегда считался самым большим из драконов?»

«Всегда ли? Нет. Но в то время – да, он был, пожалуй, самым большим».

«Как же он на Севере находил себе достаточно пропитания?»

«В те времена драконы таких размеров большую часть времени проводили в некоем сонном полузабытьи, мечтая о самых разнообразных вещах – о движении звезд, или о том, как в течение тысячелетий возникают и разрушаются горы, или даже о чем-то столь малом, как движение крыльев бабочки. Я отлично понимаю, сколь соблазнительно подобное времяпрепровождение, но пока я нужен бодрствующим, я бодрствующим и останусь».

«А ты… знал… Белгабада?» – спросила Сапфира, и чувствовалось, что мысли ее ворочаются с трудом из-за крайней усталости.

«Я с ним встречался, но близко его не знал. Дикие драконы, как правило, неохотно общались с теми из нас, что были связаны с Всадниками. Они смотрели на нас сверху вниз, немного даже презрительно, считая слишком „ручными“, слишком зависимыми, а мы, в свою очередь, тоже посматривали на них с известной долей презрения, считая, что они полностью находятся во власти собственных инстинктов. Хотя, если честно, порой из-за того же мы ими и восхищались. А также, если вы помните, у диких драконов не было собственного языка, и одно уже это создавало между нами куда большие различия, чем вы можете себе представить. Язык меняет разум до такой степени, что это даже объяснить трудно. Дикие драконы, разумеется, способны объясняться не менее эффективно, как и любой гном или эльф, только они делают это, обмениваясь воспоминаниями, образами и ощущениями, а не словами. Лишь самые хитроумные из них все же решились выучить язык того или иного народа. – Глаэдр помолчал и прибавил: – Если я правильно помню, Белгабад был дальним предком Раугмара Черного, а Раугмар, как ты, конечно же, помнишь, Сапфира, был очень-очень-очень далеким предком твоей матери Вервады».

Измученная долгим полетом, Сапфира реагировала крайне медленно, но все же изогнула шею, чтобы снова взглянуть на скелет дракона-великана.

«Он, наверно, был отличным охотником, раз вырос таким огромным».

«Он был самым лучшим!» – ответил Глаэдр.

«Тогда… я очень рада, что являюсь его потомком».

Количество костей, разбросанных по земле, потрясло Эрагона. До этого момента он все-таки полностью не сознавал ни того, сколь велика была эта битва, ни того, как много драконов некогда существовало на земле. Это зрелище вызвало в его душе новую вспышку ненависти к Гальбаториксу, и он в очередной раз поклялся, что увидит правителя Империи мертвым.

Сапфира нырнула в полосу тумана, и по краям ее крыльев возникли белые водовороты – точно в небе вдруг забили пенные ключи. Затем навстречу ей понеслась полоса заросшей травой земли, и она тяжело приземлилась, неловко подогнув правую лапу и завалившись набок. Никогда еще она не садилась так неуклюже, ударившись плечом и грудью и с такой силой вспахав когтями землю, пытаясь затормозить, что Эрагон наверняка наделся бы на торчавший перед ним шип, если бы его не спасла магическая защита.

Сумев наконец остановить скольжение вперед, Сапфира некоторое время лежала без движения – она была оглушена столь резкой посадкой, – потом медленно повернулась, встала на лапы, свернула крылья и низко присела, нахохлившись. Ремни седла так и заскрипели, и этот звук показался Эрагону неестественно громким в той тишине, что царила здесь, в центральной части острова Врёнгард.

Эрагон распустил ремни на ногах и спрыгнул на землю. Земля была мягкой и влажной. Поскользнувшись, он упал на колени и с некоторым удивлением воскликнул: «Мы долетели!», а потом подошел к Сапфире, ласково погладил ее длинную морду обеими руками, прижался к ней лбом и сказал: «Спасибо тебе».

Она посмотрела ему прямо в глаза, затем веки ее с легким щелчком сомкнулись, и где-то глубоко в горле и в груди у нее стало зарождаться довольное пение-мурлыканье.

Приласкав Сапфиру, Эрагон отпустил ее и огляделся. Поле, на котором приземлилась Сапфира, находилось где-то на северной окраине Дору Арибы. В траве валялись куски потрескавшихся каменных плит – некоторые из них были величиной с Сапфиру, – и Эрагон вздохнул с облегчением, понимая, как им повезло, ведь, задев за такой «камешек», дракониха могла сильно пораниться.

Дальше от города поле, простиравшееся вверх по склону холма, сменялось лесом. У подножия холма виднелась просторная, выложенная плитами площадь, а на дальнем, северном, краю площади высилась огромная груда обтесанных каменных плит, занимавшая, наверное, с полмили. Некогда это гигантское здание, видимо одно из самых больших на острове, было, возможно, и самым красивым: среди квадратных плит, из которых были сложены его стены, Эрагон заметил десятки рифленых колонн и чудесные резные панели с резными изображениями виноградных лоз и цветов. Там же было множество статуй, правда, у большей части не хватало какой-нибудь части тела, словно и статуи тоже участвовали в том грандиозном сражении.

«Здесь была наша библиотека, величайшая в мире, – сказал Глаэдр. – И вот что от нее осталось после того, как Гальбаторикс ее разграбил и уничтожил».

Эрагон медленно поворачивался, осматривая все вокруг. К югу от библиотеки он заметил скрывающиеся в густой дикой траве тропинки, явно кем-то недавно протоптанные. Тропинки вели от библиотеки в яблоневый сад, так разросшийся, что за ним ничего не было видно, кроме каменной скалы, похожей на зазубренный наконечник копья; скала возвышалась над землей футов на двести, и на ее колючих выступах виднелись узловатые кусты можжевельника.

Испытывая неожиданно сильное возбуждение, Эрагон спросил, уже почти уверенный, что это так и есть:

«Это она? Это скала Кутхиана?»

Он прямо-таки чувствовал, как Глаэдр его глазами вглядывается в скалу. Потом старый дракон сказал:

«Она кажется мне смутно знакомой, но я никак не могу вспомнить, где я мог ее видеть раньше…»

Дальнейших подтверждений Эрагону не потребовалось.

«Пошли!» – решительно сказал он и двинулся сквозь густую высокую траву к ближайшей тропинке.

Собственно, это была даже не тропинка, а садовая дорожка, некогда вымощенная камнями, так что трава там оказалась не такой густой, да и земля, насквозь пропитанная дождями, под ногами больше не разъезжалась. Сапфира следовала за ним по пятам, и они вместе прошли через тенистый яблоневый сад, ступая очень осторожно, потому что им обоим показалось, будто деревья вокруг напряженно прислушиваются. Мало того, было что-то зловещее в форме их ветвей, словно они только и ждали возможности схватить незваных гостей, как крючковатыми когтями, концами своих ветвей.

Эрагон невольно вздохнул с облегчением, когда наконец этот странный сад остался позади.

Скала Кутхиана высилась на краю просторной поляны, покрытой зарослями спутанных розовых кустов, чертополоха, ежевики и болиголова. А дальше, за скалой, рядами стояли высоченные ели с тяжелыми поникшими ветвями, и этот темноватый лес простирался до подножия одной из гор, буквально нависавшей и над скалой, и над поляной. Из леса доносилось сердитое стрекотание белок, но самих зверьков видно не было; Эрагон не заметил ни одной усатой беличьей мордочки.

По краям поляны на равных расстояниях друг от друга стояли три каменные скамьи, полускрытые выступающими из земли корнями и плющом. А чуть в стороне стояла ива, чей изрезанный временем ствол и мощная крона некогда служили для Всадников тенистым шатром; здесь они, видимо, любили посидеть, наслаждаясь чудесным видом.

Эрагон остановился на краю поляны, не сводя глаз со скалы Кутхиана. Сапфира, отдуваясь, плюхнулась рядом с ним на брюхо, и земля при этом вздрогнула так, что Эрагону пришлось присесть, чтобы сохранить равновесие. Он погладил дракониху по плечу и снова уставился на остроконечную скалу. Какое-то нервозное предчувствие не давало ему покоя.

Затем, полностью открыв свою душу, Эрагон мысленно обследовал поляну и деревья на той стороне, пытаясь проверить, нет ли здесь засады. Но единственными живыми существами, которых он сумел почувствовать, были растения, насекомые, кроты, мыши и неядовитые ужи, которые во множестве обитали в кустах.

Тогда он решил составить заклятие, которое, как он надеялся, поможет ему определить, есть ли поблизости какие-либо магические ловушки. Однако не успел он сложить и нескольких слов, как Глаэдр сказал ему:

«Стоп. Вы оба с Сапфирой сейчас слишком устали для занятий магией. Сперва отдохните, а завтра мы спокойно сюда вернемся и посмотрим, что здесь есть и чего нет».

«Но ведь…»

«Вы оба сейчас не в состоянии даже защитить себя, если вам придется сражаться. А то, что мы могли бы тут обнаружить, наверняка будет здесь и завтра».

Эрагон колебался. Затем неохотно завершил незаконченное заклятие, понимая, что Глаэдр прав, хотя ждать до завтра было невыносимо – ведь они благополучно долетели до Врёнгарда и были уже почти у цели… Тяжело вздохнув, Эрагон взобрался Сапфире на спину, и она, тоже тяжко вздыхая, поднялась с земли, медленно развернулась и побрела через яблоневый сад обратно.

Ветви яблонь вздрагивали от ее тяжелых шагов, и с них падали последние листочки; один лист приземлился прямо на колени к Эрагону, и он хотел было уже бросить листок на землю, но тут заметил нечто странное: форма листка была совершенно иной, чем у обычных яблоневых листьев. По краям листка были острые длинные зубчики, а жилки на поверхности образовывали какой-то путаный рисунок, в отличие от простого и четкого расположения жилок на обычных листьях. Эрагон сорвал еще листок, на этот раз вполне зеленый, но и этот, как и его увядший собрат, имел такие же изрезанные края и паутину ярких жилок на поверхности.

«После того сражения здесь все стало не таким, как прежде», – послышался голос Глаэдра.

Эрагон нахмурился и выбросил листья. И снова услышал стрекот белок, и снова не смог разглядеть среди ветвей ни одной из них, как не сумел и мысленно почувствовать их присутствие. Все это весьма его озадачило и встревожило.

«Если бы у меня была чешуя, – сказал он Сапфире, – она бы, наверное, тоже чесалась от одного вида этого странного места».

Сапфира в ответ фыркнула, словно засмеялась, и маленькое облачко дыма вылетело у нее из ноздрей.

Миновав яблоневый сад, она двинулась на юг и вскоре вышла к одному из ручьев, что текли с гор: тоненькая белая струйка тихо журчала по каменистому руслу. Сапфира еще немного прошла вверх по течению ручья, выбрала укромный лужок на опушке вечнозеленого леса, сказала: «Здесь», и рухнула на землю.

Пожалуй, это и впрямь было неплохое место для стоянки, да и Сапфира уже совсем обессилела. Спрыгнув на землю, Эрагон осмотрелся – хорошо ли отсюда видна долина – и стал снимать с Сапфиры седло и седельные сумки, а она, выгнув шею, стала пощипывать то место на груди, которое натерло постромками.

Потом она быстро свернулась на траве клубком и сунула голову под крыло.

«Разбудишь меня только в том случае, если кто-нибудь захочет нас съесть», – сказала она Эрагону и уснула.

Эрагон улыбнулся и погладил ее по хвосту, а сам опять принялся осматривать долину и стоял так довольно долго, почти ни о чем не думая и, в общем, даже не пытаясь понять, есть ли в том, что их окружает, какой-то особый смысл.

Наконец и он, чувствуя сильную усталость, вытащил свой спальный мешок, устроился возле Сапфиры и попросил Глаэдра:

«Ты нас посторожишь?»

«Посторожу. Спи и ни о чем не беспокойся».

Эрагон кивнул, хотя Глаэдр и не мог его видеть, и почти сразу провалился в глубокий сон, как всегда полный самых разнообразных сновидений.