Ее поймали на пересечении двух совершенно одинаковых коридоров – с одинаковыми колоннами, одинаковыми канделябрами и алыми знаменами на стенах. На знаменах были изображены пересекающиеся языки золотого пламени – эмблема Гальбаторикса.

Насуада, в общем-то, и не надеялась, что ей действительно удастся от них сбежать, и все же испытывала глубокое разочарование, когда ее побег не удался. Уж во всяком случае, она рассчитывала убежать гораздо дальше, прежде чем ее схватят.

И пока солдаты тащили ее обратно в зал Ясновидящей, ставшей ее тюрьмой, она упорно им сопротивлялась. Солдаты были в доспехах и латных перчатках, однако она все же ухитрилась здорово исцарапать им физиономии, а кое-кому и искусать руки.

Войдя в зал, солдаты в ужасе закричали, ибо увидели, что Насуада сотворила со своим тюремщиком. Очень стараясь не ступать в огромную лужу крови, они подтащили ее к серой каменной плите, привязали и поспешно ушли, оставив наедине с трупом.

Она кричала, глядя в потолок, рвалась в своих путах и сама на себя злилась, ибо из ее побега все-таки ничего не вышло. Потом она глянула на тело тюремщика и тут же отвела глаза. После смерти лицо его приобрело какое-то обвиняющее выражение, и смотреть на него было просто невыносимо.

После того как Насуаде удалось украсть ту ложку, она потратила немало времени, затачивая конец черенка о каменную плиту. Ложка была из мягкого металла, и придать черенку соответствующую форму оказалось нетрудно.

Она полагала, что теперь к ней заявятся Гальбаторикс и Муртаг, но вместо них пришел все тот же человек в сером и принес ей нечто вроде позднего обеда. Он начал расстегивать ее кандалы, готовясь сопроводить ее в уборную, но в ту же минуту, как ее левая рука оказалась на свободе, она ударила его под подбородок заостренным концом своего оружия и до упора погрузила черенок ложки в мягкую плоть. Тюремщик завизжал – жутко, пронзительно, как поросенок, когда его режут, – три раза крутанулся вокруг собственной оси, взмахнул руками и упал на пол, дергаясь, суча ногами и отбивая пятками барабанную дробь.

Все это продолжалось как-то невероятно долго и здорово выбило Насуаду из колеи. Ей этот человек в сером вовсе не казался таким уж плохим или злым – она вообще представления не имела, какой он на самом деле, – и было в нем еще некое простодушие, заставлявшее ее думать, что она, по сути дела, воспользовалась им по праву более сильной. И все же она сделала то, что сделать было необходимо, и хотя теперь ей даже думать об этом не хотелось, она по-прежнему была убеждена, что действовала вполне оправданно.

Пока тюремщик дергался в предсмертных конвульсиях, Насуада расстегнула свои путы и спрыгнула с плиты. Затем, взяв себя в руки, выдернула острый черенок ложки из шеи убитого – точно затычку из бутылки вытащила: кровь хлынула фонтаном, забрызгав ей ноги и заставив отскочить назад. Насуада шепотом выругалась и двинулась к двери.

С двумя стражниками, стоявшими снаружи, она расправилась довольно легко. Того, что стоял справа, ей удалось застигнуть врасплох и прикончить тем же способом, что и человека в сером. Затем она выхватила у него из-за пояса кинжал и бросилась на второго стражника, пока тот возился с копьем, тщетно пытаясь ее проткнуть. Однако Насуада находилась от него так близко, что орудовать копьем было куда труднее, чем кинжалом, и она заставила его замолчать, прежде чем он успел убежать или поднять тревогу.

После этого ей удалось пробежать довольно далеко. Но то ли благодаря магии Гальбаторикса, то ли из-за простого невезения в одном из коридоров она налетела на пятерых солдат, которые довольно быстро, хотя и не без ущерба для себя, скрутили ее.

Должно быть, через полчаса она услышала топот множества подкованных железом сапог у дверей своей комнаты, и туда ворвался Гальбаторикс в сопровождении стражи.

Как и всегда, он остановился почти за пределами ее видения – высокая темная фигура с угловатым лицом. Насуада видела лишь часть его силуэта, но все же заметила, как он поворачивается, осматривая то, что творится в зале Ясновидящей. Затем он ледяным тоном спросил:

– Как это могло случиться?

Один из воинов в украшенном плюмажем шлеме упал перед ним на колени, протягивая заостренный черенок ложки.

– Сир, мы нашли это в теле одного из стражников.

Гальбаторикс взял черенок, задумчиво повертел его в руках и промолвил:

– Ясно. – Затем он повернулся к Насуаде и, стоя так, чтобы ей было видно, легко согнул черенок и сломал его пополам. – Ты же понимала, что сбежать тебе не удастся, и все же из упрямства предприняла такую попытку, – сказал он ей. – Я не позволю тебе убивать моих людей только для того, чтобы досадить мне. Ты не имеешь права отнимать у них жизнь. Ты вообще ни на что не имеешь права, пока я тебе этого не позволю! – Он швырнул на пол обломки ложки, развернулся и, широко шагая, удалился из зала Ясновидящей, хлопая своим тяжелым плащом.

Двое солдат унесли тело тюремщика, убрали кровавую лужу на полу и, осыпая Насуаду проклятиями, ушли.

Оставшись одна, она наконец-то вздохнула с облегчением и позволила себе немного расслабиться.

Ей очень хотелось есть. Особенно сильно она это почувствовала теперь, когда несколько улеглось возбуждение, владевшее ею. Насуада, правда, подозревала, что поесть ей дадут, скорее всего, нескоро. Если вообще дадут. Гальбаторикс вполне может наказать ее пыткой голодом.

Впрочем, мечты о хлебе, жареном мясе и вине в высоких бокалах оказались недолговечны, ибо за дверью зала вновь послышался грохот сапог. Сильно этим удивленная, Насуада попыталась внутренне собраться и подготовиться к любым неприятностям – в том, что ее ждут исключительно неприятные вещи, она не сомневалась.

Затем двери с грохотом распахнулись, и вошли двое – Муртаг и Гальбаторикс. Муртаг остановился там же, где и всегда, но без жаровни ему явно нечем было заняться, и он, скрестив руки на груди, прислонился к стене и уставился в пол. Та часть его лица, которая была видна Насуаде, не внушила ей никаких особых надежд: его черты показались ей еще более резкими, чем обычно, а в изгибе губ было что-то поистине сатанинское, у нее даже мурашки по всему телу поползли.

Гальбаторикс не сел, как обычно, в кресло, а остался стоять, находясь где-то чуть в стороне от ее виска, и она скорее чувствовала его присутствие, но самого его почти не видела.

Затем он простер над нею руки с длинными, тонкими, похожими на когти пальцами, и она увидела, что в руках у него какой-то маленький ларчик, украшенный инкрустацией из резного рога, очень похожей на иероглифы древнего языка. Из ларчика доносился какой-то в высшей степени неприятный, хотя и довольно слабый скрежет; казалось, там скребется мышь.

Одним движением большого пальца Гальбаторикс открыл крышку и вытащил из ларчика нечто, похожее на крупную личинку цвета слоновой кости. Тварь была почти три дюйма в длину, и на одном ее конце виднелась крошечная пасть, с помощью которой личинка и издавала тот противный скрежет, словно выражая крайнее неудовольствие миром, в который попала. Личинка была пухлая и складчатая, как гусеница; если у нее и имелись какие-то ножки, то глазу они были почти незаметны; и она отвратительно извивалась, тщетно пытаясь освободиться из цепких пальцев Гальбаторикса. А он сказал, обращаясь к Насуаде:

– Это весьма занятная и весьма хищная личинка. Мало что на свете действительно соответствует своему внешнему облику, но в данном случае это особенно очевидно. Эти твари очень редки, и найти их можно только в одном месте, а поймать гораздо труднее, чем может показаться с первого взгляда. Можешь считать, Насуада, дочь Аджихада, что это знак моего особого к тебе расположения, ибо сейчас я намерен воспользоваться одной из этих личинок, применив ее к тебе. – И он гораздо тише, почти интимным тоном прибавил: – Признаюсь, не хотелось бы мне сейчас оказаться на твоем месте!

Скрежет, издаваемый мерзкой тварью, стал громче, когда Гальбаторикс посадил ее на правую обнаженную руку Насуады чуть пониже локтя. Она вздрогнула, ибо личинка оказалась гораздо тяжелее, чем с виду, и цеплялась за кожу сотней каких-то острых маленьких крючков.

Личинка еще немного поскрежетала, а потом, собравшись в плотный комок, прыгнула вверх по руке Насуады, разом преодолев несколько дюймов.

Насуада дернулась, пытаясь сбросить личинку, но та держалась крепко, глубоко вонзая в кожу свои ножки-крючочки.

А потом снова прыгнула.

И еще раз, и вскоре уже оказалась у Насуады на плече; крючки на брюшке цеплялись за гладкую кожу, точно колючки репья. Краем глаза Насуада заметила, что личинка подняла свою безглазую головку, словно принюхиваясь, и нацелилась прыгнуть прямо ей на лицо. Крошечная пасть приоткрылась, и Насуада увидела там острые режущие жвала.

«Скри-скри? – как бы спросила личинка. – Скри-скра?»

– Не туда, – сказал ей Гальбаторикс и еще что-то прибавил на древнем языке.

Услышав знакомые звуки, личинка повернула в сторону от лица Насуады – к огромному облегчению девушки – и снова стала спускаться по ее руке.

Мало что могло действительно вызвать у Насуады страх. Прикосновение раскаленного железа. Мысль о том, что Гальбаторикс будет править в Урубаене вечно. Смерть… Ну, смерть, конечно, тоже ее пугала, хотя и не так сильно; скорее уж, она боялась, что завершит свое существование раньше, чем закончит все те дела, которые надеялась довести до конца.

Однако по какой-то неведомой причине уже один только вид этой личинки, не говоря уж о ее прикосновениях к телу, пугал и нервировал Насуаду куда больше, чем что-либо другое. Каждый мускул ее тела прямо-таки жгло от напряжения; ей невыносимо хотелось вскочить и убежать, спрятаться, спастись от этого жуткого существа. Было нечто глубоко неправильное и непонятное в самом поведении личинки: она и двигалась как-то не так; и ее отвратительная маленькая, но хищная пасть странным образом напоминала ротик ребенка; и звуки, которые она издавала, вызывали в душе какие-то первобытные страхи.

Личинка остановилась на сгибе локтя и что-то проскрежетала.

Затем ее толстое безногое тело собралось, содрогнулось, и она, подпрыгнув дюймов на пять вверх, как бы нырнула вперед головой и приземлилась на внутренней стороне руки Насуады ближе к плечу.

И там хищная тварь вдруг разделилась на дюжину маленьких ярко-зеленых сороконожек, которые моментально расползлись по руке Насуады и впились в ее плоть своими жвалами, прогрызая себе путь под кожу.

Боль была невыносимой. Насуада забилась, пронзительно закричала, глядя в потолок, но вырваться и прекратить эту пытку не могла. Этот кошмар, как ей показалось, продолжался бесконечно долго. Раскаленное железо, возможно, причиняло ей более острую боль, но сейчас Насуада предпочла бы даже прикосновения раскаленного прута, ибо железо было безликим, неживым, да и боль от него – вполне предсказуемой, а от этих тварей можно было ожидать чего угодно. Особый ужас вызывало то, что источником боли являлось нечто живое, и эта неведомая тварь пожирала ее плоть; мало того, вгрызалась в нее, проникая внутрь!

Наконец, забыв о гордости и умении держать себя в руках, Насуада громко закричала, призывая на помощь богиню Гокукару и умоляя ее о милосердии, а потом забормотала, точно малое дитя, прося пощады и не в силах остановить поток жалких слов, так и рвавшихся изо рта.

Она услышала, как рядом с нею смеется Гальбаторикс, явно наслаждаясь ее мучениями, испытала невероятный прилив ненависти к нему и потеряла сознание.

Насуада приподняла веки и моргнула, медленно приходя в себя.

Через несколько секунд ей стало ясно, что Муртаг и Гальбаторикс ушли. Но как они уходили, она не помнила.

Боль перестала быть такой острой, но все-таки здорово чувствовалась. Насуада скосила глаза, чтобы осмотреть себя, и тут же отвела взгляд, чувствуя, что вот-вот снова потеряет сознание. Сердце лихорадочно забилось: там, где хозяйничали эти многоножки – она не была уверена, что всех их по отдельности можно называть личинками, – плоть сильно вспухла, и наполненные кровью бороздки отмечали путь этих тварей, проложенный у нее под кожей. Каждый такой след жгло, как огнем. Насуаде казалось, что всю верхнюю часть ее тела исхлестали металлическим бичом.

А что, если эти личинки все еще у нее внутри? Что, если они просто уснули, переваривая ее плоть? Или просто проходят некие метаморфозы? Ведь превращаются же обычные личинки в мух. Впрочем, эти могут превратиться и во что-нибудь похуже. А может – и это казалось Насуаде наихудшей из всех возможностей, – они просто откладывают внутри ее свои яички? Тогда вылупится еще больше таких тварей, и все они начнут пировать в ее теле…

Насуада содрогнулась от отвращения и страха и беспомощно заплакала.

Вид этих кровавых бороздок, этих ходов, не позволял ей сохранять здравомыслие. Перед глазами у нее все плыло, слезы текли ручьем, и как она ни старалась, как ни ругала себя, но плакать не переставала. Чтобы хоть как-то отвлечься, она стала разговаривать сама с собой – в основном говорила всякие глупости, лишь бы хоть немного полегчало, лишь бы внимание переключилось на что-то другое. Это немного помогло, хотя и не очень.

Насуада понимала, что убивать ее Гальбаторикс пока что не хочет, но все же боялась, что в гневе он зашел несколько дальше, чем намеревался. Ее бил озноб, тело горело огнем – казалось, ее покусали сотни пчел. В таких обстоятельствах силы воли ей явно хватит ненадолго. Как бы решительно она ни была настроена, даже у ее выдержки имелся определенный предел, и она чувствовала, что давно уже этот предел преодолела. Что-то словно надломилось в глубине ее души, и ей казалось, что после всех этих пыток ей уже не оправиться.

Дверь в зал Ясновидящей тихо приотворилась…

Насуада вся напряглась, пытаясь разглядеть сквозь пелену слез, кто к ней приближается теперь.

Оказалось, что это Муртаг.

Он смотрел на нее, плотно сжав губы, и ноздри его гневно раздувались, а между бровей пролегла глубокая сердитая складка. Сперва Насуада решила, что сердится он на нее, но потом поняла: его страшно тревожит ее состояние, и он, пожалуй, чуть ли не смертельно испуган тем, что Гальбаторикс сотворил с ее бедным телом. Сила его искреннего сочувствия удивила ее, хотя она давно уже поняла, что он относится к ней с явной приязнью – почему же иначе он убедил Гальбаторикса оставить ее в живых? – но не подозревала, что до такой степени ему не безразлична.

Она попыталась подбодрить его улыбкой. Но, должно быть, улыбка у нее не очень-то получилась, потому что при виде ее улыбки Муртаг стиснул зубы, и у него так и заходили желваки на щеках. Затем, явно стараясь сдерживаться, он сказал ей: «Постарайся не двигаться», – и простер над нею руки, что-то шепча на древнем языке.

Словно она может двигаться!

Магия вскоре подействовала, и боль утихла, но не совсем.

Насуада нахмурилась и вопросительно посмотрела на Муртага.

– Прости, но больше я ничего не могу сделать, – сказал он. – Гальбаторикс, конечно, мог бы, а мне такое не под силу.

– А как же… твои Элдунари? – спросила она. – Они, наверно, могли бы тебе помочь.

Он покачал головой:

– В моем распоряжении только Элдунари молодых драконов, то есть они были молодыми, когда умерли их тела, и они довольно плохо разбираются в магии. Гальбаторикс их тогда почти ничему не учил… Прости.

– А эти… штуки все еще во мне?

– Нет! Конечно же нет! Гальбаторикс сразу их удалил, как только ты сознание потеряла.

Насуаде сразу же стало значительно легче.

– Почему же тогда боль не проходит? Даже твое заклинание не помогло. – Она очень старалась, чтобы это не прозвучало как обвинение, но все же не сумела сдержать себя, и Муртаг, заметив в ее голосе легкое раздражение, поморщился.

– Я и сам не знаю, почему оно не помогает, – сказал он. – Должно было помочь. Видимо, эта тварь, кем бы она ни была, просто не соответствует законам нашей природы.

– А ты знаешь, откуда она взялась?

– Нет. Я сам только сегодня впервые ее увидел, когда Гальбаторикс ее из своих личных покоев вынес.

Боль все-таки была еще очень сильной, и Насуада на мгновение зажмурилась, а потом попросила:

– Помоги мне встать.

– А ты…

– Пожалуйста, помоги мне встать.

Муртаг без лишних слов снял с нее кандалы и помог подняться. Некоторое время она постояла, чуть покачиваясь, возле своего каменного ложа, пережидая приступ головокружения.

– Вот, возьми. – Он подал ей свой плащ, и она с благодарностью его приняла и тут же в него завернулась. Ею руководили самые разнообразные чувства – и чувство скромности, и желание согреться, и ужас, который вызывали в ее душе следы от ожогов, и особенно эти наполненные кровью бороздки в ее плоти.

Прихрамывая – ибо проклятые многоножки «посетили» и подошвы ее ног, – Насуада добрела до стены и по ней медленно опустилась на пол.

Муртаг сел с нею рядом, и некоторое время оба молчали, глядя прямо перед собой на противоположную стену.

А потом Насуада, сама не зная почему, вдруг расплакалась.

Через несколько минут она почувствовала, что Муртаг тронул ее за плечо, и резко отстранилась. А что она могла с собой поделать? В конце концов, именно он за эти несколько дней причинил ей столько боли, сколько она за всю свою жизнь не испытала! Даже понимая, что он делал это не по своей воле, она не могла забыть, что это он жег ее каленым железом!

И все же, заметив, как больно ужалила Муртага ее неприязненная реакция, она не выдержала: коснулась его руки, словно извиняясь, и он в ответ ласково пожал ее пальцы. А потом вдруг обнял за плечи и притянул к себе. Она хотела было вырваться, но потом, смирившись, прижалась к нему и, положив голову ему на грудь, продолжала плакать; ее тихие рыдания гулким эхом отдавались в пустой комнате.

Через несколько минут Муртаг шевельнулся и сказал:

– Я найду способ освободить тебя! Пока ты не принесла Гальбаториксу клятву верности, у меня еще есть шанс выкрасть тебя из Урубаена.

Насуада изумленно на него посмотрела и поняла, что он действительно собирается это сделать.

– Но как? – прошептала она.

– Понятия не имею! – Он пожал плечами и грустно усмехнулся. – И все же я это сделаю, чего бы мне это ни стоило. Но и ты должна пообещать мне, что не сдашься – по крайней мере до тех пор, пока я не попытаюсь тебя отсюда вытащить. Договорились?

– Но я вряд ли смогу снова вынести… это. Если он снова это принесет и посадит на меня, я скажу ему все, что он захочет, и принесу любую клятву.

– Этого ты можешь больше не опасаться. Гальбаторикс больше не собирается использовать ту мерзкую личинку.

– А что же он собирается использовать?

Муртаг помолчал. Потом все же сказал:

– По-моему, он хочет попробовать манипулировать твоим зрительным восприятием, а также твоим слухом, вкусом и прочими органами чувств. Если этого будет мало, он атакует твой разум. И в таком случае ты наверняка не сможешь долго ему сопротивляться. Да и вообще не сможешь. Никто и никогда этого не мог. Но пока что до этого еще не дошло, и я уверен, что сумею тебя спасти. Ты только не сдавайся! Продержись еще несколько дней. Да, хотя бы несколько дней.

– Как же я смогу продержаться, если сама себе теперь не доверяю?

– Есть одно ощущение или чувство, которого Гальбаторикс ни изменить, ни исказить не в силах. – Муртаг повернулся и посмотрел ей прямо в глаза. – Ты позволишь мне проникнуть в твое сознание? Обещаю, что не стану читать твои мысли. Я хочу лишь, чтобы ты поняла, что именно чувствую я сам – по-настоящему, в глубине души. Чтобы ты смогла узнать мою душу… потом; чтобы ты смогла узнать меня самого… Это, возможно, понадобится нам обоим.

Насуада колебалась. Она понимала, что это поворотный момент в ее судьбе. Либо она согласится ему довериться, либо откажется, и тогда, возможно, потеряет свой последний шанс на спасение и будет вынуждена стать рабыней Гальбаторикса. Однако она всегда опасалась чьих бы то ни было проникновений в ее душу и никому этого не позволяла. А что, если Муртаг попытается убаюкать ее сознание и убедит ее снять оборону? Или, может, он просто надеется выудить нужные ему сведения, шаря в ее мыслях?

Но потом она подумала: «А зачем Гальбаториксу прибегать к подобным хитростям? Он все это с легкостью может проделать и сам. Муртаг прав. А я вряд ли смогу долго сопротивляться Гальбаториксу… Если я приму предложение Муртага, это, возможно, станет моим приговором, но если я откажусь, тогда мой смертный приговор неизбежен. Гальбаторикс в любом случае сломит меня. Это всего лишь вопрос времени…»

– Поступай, как считаешь нужным, – сказала она Муртагу. Тот кивнул и прикрыл глаза веками.

А Насуада принялась вспоминать про себя кусок одной поэмы, который всегда повторяла, желая скрыть свои истинные мысли или защитить свое сознание от чьего-то вторжения. Она сосредоточенно повторяла эти строки, готовясь в случае чего оказать Муртагу решительный отпор, и очень старалась не думать ни об одной из тех тайн, хранить которые было ее священным долгом.

Когда Муртаг коснулся ее сознания, Насуада вздрогнула, замерла и снова, еще быстрее, начала повторять знакомый стишок. К ее удивлению, мысли Муртага показались ей странно знакомыми. Его сознание удивительно напоминало ей сознание… Нет, нет, она не должна вспоминать об этом человеке! И все же сходство было поразительным, как, впрочем, и отличия. И самое яркое из этих отличий – гнев, который, казалось, лежал в основе характера Муртага, как некое холодное черное сердце, зажатое в кулак, неподвижное, но порождающее такое количество ненависти и гнева, что эти чувства, растекаясь по венам, змеями опутывали его душу и разум. И все же его тревога, его искренняя забота о Насуаде сияли ярче этого гнева. И это ее окончательно убедило. Невероятно трудно, почти невозможно притворяться, лицемерить, показывая кому-то свое внутреннее «я». И Насуаде не верилось, что Муртаг способен так ее обманывать.

Как и обещал, он не предпринял ни единой попытки проникнуть в ее мысли или в ее воспоминания и уже через несколько секунд прервал их мысленную связь, вновь оставив ее наедине с собственными мыслями.

Открыв глаза, он посмотрел на нее и сказал:

– Ну вот. Теперь-то ты, наверное, сможешь меня узнать, если я вновь проникну в твои мысли?

Она молча кивнула.

– Это хорошо. Гальбаторикс способен на многое, но даже он не умеет имитировать чужое сознание. Я попытаюсь предупредить тебя до того, как он предпримет попытку изменить твое восприятие действительности, и мысленно свяжусь с тобой, как только он эти попытки прекратит. Таким образом, ему не удастся окончательно тебя запутать, и ты, надеюсь, все же сумеешь отличить реальное от вымышленного.

– Спасибо тебе! – Насуада попыталась вложить в эту короткую фразу всю силу своей благодарности.

– К счастью, немного времени в запасе у нас пока есть, – сказал Муртаг. – Вардены отсюда всего в трех днях пути, а с севера к Урубаену быстро приближаются эльфы. Гальбаторикс сейчас наблюдает за подготовкой к обороне столицы, а потом будет обсуждать различные стратегические планы с лордом Барстом, командующим столичного войска.

Насуада нахмурилась. Она много слышала о лорде Барсте. Он пользовался поистине устрашающей репутацией среди придворных Гальбаторикса, хотя все считали, что ум у него весьма острый. Однако он был на редкость кровожаден и жесток. Тех, кто имел глупость ему противиться, он без малейших сожалений попросту стирал в порошок.

– А почему во главе его войска стоишь не ты? – спросила она.

– На мой счет у Гальбаторикса иные планы. Вот только со мной он ими пока что не делился.

– Долго он будет занят на подготовительных работах?

– Весь сегодняшний день и весь завтрашний.

– И ты думаешь, что успеешь спасти меня до его возвращения?

– Не знаю. Возможно, и не успею. – Они помолчали. Затем Муртаг сказал: – Знаешь, я бы хотел задать тебе один вопрос: зачем ты убила этих людей? Ведь ты же понимала, что выбраться из цитадели не сможешь. Неужели только для того, чтобы насолить Гальбаториксу? Он так и сказал.

Насуада вздохнула и, оттолкнувшись от груди Муртага, села прямо. Он с некоторой неохотой убрал с ее плеча руку, и она, шмыгнув напоследок носом, посмотрела ему прямо в глаза.

– Не могла же я просто так лежать, как бревно, и позволять ему делать со мной все, что он захочет! Я должна была сопротивляться, драться; я должна была показать ему, что он меня не сломил. Да, я действительно хотела причинить ему боль – любым способом, каким только смогу!

– Значит, тобой действительно руководила просто злоба?

– Отчасти. Ну и что? – Она ожидала от него презрения, возмущения или еще чего-то подобного, однако он оценивающе посмотрел на нее, и губы его изогнулись в понимающей усмешке.

– Ну что ж, тогда я вынужден признать, что это была отличная работа! – сказал он.

Она не сразу, но все же улыбнулась в ответ и пояснила:

– И потом, все-таки в глубине души я надеялась, что у меня есть хоть какой-то шанс и я смогу убежать.

Муртаг фыркнул:

– Ну да, а драконы смогут начать травой питаться!

– И все равно я должна была попытаться!

– Да, я понимаю… И я бы сделал то же самое, если б мог. И пробовал – когда близнецы еще только притащили меня сюда.

– А потом? А теперь?

– Нет, теперь не могу. Но даже если б мог – какова была бы цель моего освобождения?

На это у Насуады ответа не было. Они помолчали; потом она попросила:

– Муртаг, если ты не сможешь освободить меня, тогда пообещай, что поможешь мне спастись… иным способом, хорошо? Я бы не стала просить тебя… не стала бы взваливать тебе на плечи столь тяжкое бремя, но твоя помощь может оказаться бесценной, особенно если у меня не будет возможности сделать это самостоятельно. – Она сурово поджала губы, но он и не думал прерывать ее. – Что бы ни случилось, я не позволю себе стать игрушкой Гальбаторикса, его рабыней! Я пойду на все, лишь бы избежать подобной участи. Ты можешь это понять? – Он слегка кивнул. – Ты мне поможешь? Ты даешь мне слово?

Муртаг потупился, сжимая кулаки; дыхание его стало хриплым.

– Да, я даю тебе слово, – выдохнул он.

Муртаг был не особенно разговорчив, однако Насуада вскоре сумела его разговорить, и они довольно долго болтали о всяких пустяках. Муртаг рассказал ей, как он переделал седло для Торна, которое подарил ему Гальбаторикс, – этими усовершенствованиями он по праву гордился. Они позволяли ему гораздо быстрее вскакивать в седло и спрыгивать с него, а также без малейшего неудобства пользоваться в полете мечом. А Насуада рассказывала ему о лабиринте рыночных улиц Аберона, столицы королевства Сурда, и о том, как в детстве частенько удирала от няньки, чтобы этот лабиринт исследовать. Ее любимцем был один торговец-кочевник по имени Хадаманара-но Дачу Таганна, хотя он настоял, чтобы она называла его просто Таганна, как звали его в семье. Этот Таганна торговал всякими ножами и кинжалами и с огромным удовольствием показывал ей свои товары, хотя она никогда ничего не покупала.

Чем дольше они с Муртагом беседовали, тем легче и свободней текла их беседа. Несмотря на весьма неприятные обстоятельства, Насуада обнаружила, что ей очень приятно с ним разговаривать. Он был умен, хорошо образован и обладал цепким умом и житейской смекалкой, что было особенно ценно в нынешнем ее, весьма затруднительном, положении.

Муртагу, похоже, беседовать с нею было ничуть не менее приятно. И все же в какой-то момент оба поняли, что ведут себя глупо и беспечно, продолжая болтать о пустяках. Их вполне могли застать врасплох, и Насуада нехотя вернулась на свое каменное ложе, позволила Муртагу застегнуть ее оковы и прикрепить голову ремнем к проклятой серой плите.

Когда он собрался уходить, она вдруг окликнула его. Он замер в дверях, потом обернулся и вопросительно посмотрел на нее. Насуада, собрав все свое мужество, все-таки задала вопрос, который давно вертелся у нее на языке:

– Почему? – Ей казалось, он непременно должен понять, какой смысл она вкладывает в это слово: почему именно ее? Почему он спасает именно ее? Почему хочет помочь ей бежать, рискуя всем на свете? Она, конечно, догадывалась, но все же хотела услышать его ответ.

Муртаг долго смотрел на нее, потом тихо, с трудом, вымолвил:

– Ты сама знаешь почему.