На крутом возвышенном берегу рукава, что соединяет море Сурожское с Русским, стоит древний городок Тмутаракань, Таматарха. Стены его из белого ракушечника, из такого же ноздреватого ракушечника дома хазарского наместника и счётчиков, хранилища — и всё это в крепости, а за ней посад, избы тмутараканского люда, потомственных рыбаков и искусных мореходов. Оттого постоянно над всей Тмутараканью висит солёный дух осетровых балыков и вяленой рыбы.
В ясный день через пролив виднеются белые домишки из ракушечника. То жмётся к морю городок Корчев, где добывают руду и плавят металл — отсюда и название.
В Тмутаракани деревья редки, всё чаще кустарники. Леса — они за Кубань-рекой, к горам ближе.
Издревле жили в Тмутаракани касоги, селились русичи, а когда усилился Хазарский каганат, распространивший своё влияние на Тмутаракань, то посадили хазары в ней своих хищных счётчиков. Брали они дань с каждого гостевого корабля, бросавшего якорь у Тмутаракани. А здесь приставали корабли торговых варягов и гостей из Руси, причаливали византийские купцы, ведущие торг по всему Кавказскому побережью.
Едва стаивал лёд, как рыбаки выходили в море, ловили осётра и белугу, судака и кефаль, рыбцов и шемаю[103], а уж тарань за рыбу не считали. Путина тянулась до самой зимы, а когда замерзали лиманы и плавни, рыбу брали подлёдно.
Весной объявился в Тмутаракани торговый гость из Итиля, хмурый, молчаливый. Знали о нём лишь, что зовут его Ив и плывёт он в Киев.
Ив в Тмутаракани не задержался: как только море успокоилось и повернуло на хорошую погоду, его корабль снялся с якоря и поднял паруса.
Посол из каганата своим приездом подтвердил Олеговы сомнения в силе хазар. Теперь, мыслил киевский князь, настала пора, когда печенеги и хазары на время оставят Русь в покое и он, Олег, может подготовиться к походу на Царьград.
Предстояло в ближайшие годы срубить достаточное количество ладей и урядиться с князьями и старейшинами.
Зимой должен возвратиться Игорь, и Олег намерен посадить его с женой в Предславине, а для того начали ставить в селе вторые хоромы. Иногда Олег думал, что настанет тот день, когда на великом княжении окажется Игорь. Каким-то он будет князем, удержит ли власть?
Однажды, возвращаясь из Предславина, одолеваемый этой мыслью Олег остановил коня у излучины реки. Передав повод гридню, присел на выброшенную в разлив корягу. Берег был пологий, порос зеленью. Рассветное солнце загуляло по глади Лыбеди. Тихо и спокойно текла она. Гридни спешились в стороне и не мешали князю своими разговорами. А он думал о Руси, её единстве. Добился ли он того с той поры, когда овладел Киевом?
На память приходило и то, как покидал Новгород, как брал Смоленск и покорял города, какие на пути встречались. Потом древлянского князя в повиновение привёл, да левобережные племена от хазар отстоял, и заставил всех признать Киев матерью городов русских...
Мысли князя нарушил смерд. Он трусил без седла. У кромки озимого поля спешился, поклонился князю, долго смотрел на зеленя, наконец сказал то ли сам себе, то ли обращаясь к князю:
— Добрым быть урожаю, коли погода злом не обернётся.
Олег не отозвался, и смерд уехал. Глядя ему вслед, князь подумал, что немало таких смердов станут ратниками и не возвратятся к своим погостам, скольких ратаев[104] недосчитается земля. Но Олега эта мысль не слишком одолевала: пахать — удел смерда, погибать — удел ратника. Думы Олега — об успехе похода. Коли потрясут русичи царство Византийское, придёт слава к Руси Киевской и притихнут её недруги...
Встал князь. Гридень подвёл коня, придержал стремя. Усевшись в седло, Олег ослабил повод, и конь пошёл лёгкой рысью, а следом поскакали гридни.
Суров и безжалостен Днепр на порогах. За десятки вёрст уже слышался их грозный гул. По мере приближения к порогам гул нарастал, бушевал, и наконец, взревев, река заметалась в скалистых берегах, на каменных грядах, на валунах, веками лизанных быстрым течением, пенилась, окатывала водой...
Грозны днепровские пороги Ессупи, Неясыть, Напрези, Шумный, Крарийская переправа. Сколько бед подстерегает караваны на этом пути! Хищным зверем рычит, бросается Днепр на порогах, швыряет ладьи, бьёт их о камни, а то протащит по подводной мели, по острым камням, и затрещит днище...
В кровь обдирая руки и ноги, тянули и несли ладьи бесстрашные мореходы. А на порогах, особенно на Крарийской переправе, часто подстерегали торговые корабли хищные печенеги...
Из Тмутаракани с заходом в Херсонес, в благодатную землю Таврию, плыл в Киев торговый гость из Итиля. Загрузил Ив корабль не слишком, всё больше восточными пряностями и маслами ароматными. Торопил мореходов Ив и на все уговоры кормчего дождаться в устье Днепра попутчиков отвечал отказом. Кормчему не понять, отчего так спешит этот торговый человек, будто и опасность его не страшит.
Погода стояла сухая, ветер ровно дул в паруса, наполняя их до отказа, и корабль бежал весело. Весь день Ив стоял на корме, смотрел на днепровские разливы и думал о своём. Иногда он сравнивал низовья Днепра с рукавами Итиля, приходили на ум реки, виденные в странах Востока, но чаще вспоминал последний разговор с хаканбеком.
Сколько раз выполнял Ив тайные приказы хаканбека, и у него не возникало сомнений, что исполнит и нынешний. Разве он не достойный сын Востока, где прожил не один год? На всём пути редкое слово слышал от него кормчий. И в этом тоже Восток. Там Ива учили: лучшее слово — молчание.
Ив кутался в чёрный плащ, и бритое лицо его с косым разрезом глаз было неподвижно, словно высечено из обветренного камня.
Кормчий, передав правило[105] корабельщику, подошёл к купцу:
— Скоро пороги.
Но Ив будто не слышал, и кормчий снова взялся за рулевое весло. К ночи послышался отдалённый гул. Кормчий приказал спустить паруса, бросить якорь: ночами никто не осмеливался проходить пороги.
— Отдыхайте! — сказал кормчий корабельщикам.
Лица мореходов посерьёзнели: ни разговоров, ни смеха. Да и откуда им взяться? Завтра в пучину полезут, а выберутся ли?
Подкрепились лепёшками, вяленой рыбой, икрой, запили днепровской водой и уснули, сидя за вёслами. Караульные сняли щиты, приготовили луки и стрелы, обнажили мечи. Ив спустился вниз, лёг на дощатое ложе, прикрытое домотканым ковриком, задремал. И снились ему водопад на Ниле в стране пирамид, грохот падающий с высоты воды, караван двугорбых верблюдов...
Покачивало корабль на волнах, убаюкивало, и чудилось Иву, будто едет он на верблюде по пустыне, напевает погонщик заунывную песню и тягуче воют собаки.
Едва забрезжил рассвет, загремела якорная цепь, прокричал кормчий, и мореходы налегли на вёсла, выдыхая:
— И-эх! И-эх!
Ладья двинулась навстречу грозному рокоту, каменной теснине, быстрине и водоворотам...
Днепр бурлил. Мореходы гребли сосредоточенно. Держа в крепких руках правило, кормчий зорко всматривался в стремнину. Не впервой проходил он эти места, где река брала свои жертвы, и каждый раз, когда опасность оставалась позади, вытирал пот с лица, возносил хвалу Перуну...
Вот ладью бросило на камни, и корабельщики взялись за шесты, а часть попрыгала в воду и повела ладью по проходам. Стремительное течение сбивало с ног, волокло по камням. Иногда ладью чуть ли не несли на руках, чтобы не разбило днище. А пока мореходы преодолевали пороги, часть их товарищей шла берегом, готовая отразить нападение печенегов.
Ив шагал с караулом. Он зорко всматривался в степь, тихую, умиротворённую, никак не предвещавшую опасности. Но она подстерегала на Крарийской переправе. Здесь нередко печенеги устраивали засады. Рассыплются по степи, уведут коней в укромные места, а сами прячутся за валунами в кустарниках, выжидают, когда вверх или вниз поплывёт ладья.
Шагают караульные осторожно: скорее бы миновать коварное место. Но что это? Ив слышит, как, перекрывая рёв Днепра, тоскливо завыл вдалеке волк. Ему откликнулась стая. И вот по степи уже скачут к Днепру печенеги. Они орут и визжат, свистят и гикают. Их много, и караульные, понимая, что на берегу им не отбиться, спешат укрыться на корабле.
У самого берега печенеги спешились, пустили рой стрел. Они впивались в борта, в обтянутые буйволиной кожей щиты, падали на ладью. Печенегам отвечали редко: берегли стрелы. Степняки в воду не лезли, они кричали и смеялись, уверенные, что люди на корабле и товары никуда от них теперь не денутся. Печенеги перебьют мореходов, а тех, кто спасётся, угонят в рабство. Товары увезут в улус, а саму ладью пустят вниз по течению. Где-то её прибьёт к берегу.
Едва стемнело, печенеги отъехали поодаль и, выставив на берегу стражу, развели костры, принялись варить конину. Они горланили песни, радовались.
На ладье тревожно ждали следующего дня. Кормчий тронул Ива:
— Коли не случится подмога, здесь наша погибель. Кто-то должен выйти на берег, пробраться мимо печенежской сторожи и бежать вверх: авось повстречаются русы. Мы же продержимся не дольше чем до завтрашнего вечера. Кому идти?
Ив ничего не ответил. Он молча сбросил плащ, перелез через борт, оказался в воде. Его закрутило, ударило о камни. Но Ив устоял. Он брёл и плыл и, как только почувствовал дно, залёг между валунами. Прошёл, переговариваясь, печенежский дозор. Выбравшись на берег, Ив пополз ужом. Временами он сливался с травой и, как только стихали голоса печенегов, продолжал ползти. Но вот остались позади огни костров. Ив поднялся и побежал.
Всё дальше и дальше оставалась Крарийская переправа, но Ив понимал: опасность всё ещё не отступила. Голова работала чётко, и он ни разу не пожалел о данном хаканбеку слове. Ив был сыном Востока. Коварство, изворотливость и тяга к риску были ему так же нужны, как воздух.
Ив шёл, совсем не передыхая. На ногах встретил утро и всё бежал и бежал. Вот поднялось солнце, отбрасывая длинные тени. Неожиданно зоркие глаза Ива узрели конных, и он упал, опасаясь печенегов. Но его тоже заметили, поскакали навстречу. Осадили коней. Один из гридней спрыгнул, наклонился. Ив только и промолвил:
— Печенеги!
Его усадили в седло, и старший гридень бросил коротко:
— Поспешай, други!
Дружинники взяли в галоп.
Потом Ив узнал: эти гридни были посланы князем киевским сопровождать караваны на порогах.
Время шло к обеду, когда показалась Крарийская переправа. Гридни появились вовремя: печенеги уже подбирались к ладье. Завидев дружинников, они поспешили убраться в степь...
Однажды Лада завела с Олегом разговор о Византии:
— Тебя не покидает желание привести дружину под стены Царьграда. Отчего такие мысли? Ведь Византия могущественна, и то тебе известно.
— Твоя правда, но не ради славы рвусь я туда. Когда Русь одолеет империю, то всяк скажет: «Можем ли мы обнажить оружие против русичей, ежели им Царьград по силе?» Победа над ромеями уроком хазарам и печенегам будет. А чем Русь прочнее, тем смерду и ремесленнику, купцу да иному заботнику земли русской жить легче. Не будут разорять её набегами, грабить данью непомерной...
На Подоле, неподалёку от пристани, корабельных дел умельцы поставили просторный навес — сушилку для досок и реек, а рядом такой же навес для распиловки брёвен. Обшили навесы отходами досок, чтоб ни дождь, ни снег не забивали: на ладьи сырой лес не годен.
Суетно сделалось на Подоле. Не только киевский люд, но и мужиков из ближних сел нагнали. День-деньской вжикали пилы, стучали топоры. Одни подтаскивали брёвна, другие отёсывали их, третьи пилами распускали. А потом доски укладывали, да так, чтобы одна другой не касалась и ветром продувало. К будущему лету много леса на корабли потребуется.
Глядя на всё это, киевляне гадали:
— Что задумал князь? — И шутили: — Видать, решил каждого мужика ладьёй одарить.
На весь Киев пахло сосной, тёсом. Олег бывал здесь каждый день, а для догляда поставил боярина Путшу. Корабельных дел мастера заверяли князя, что в три лета справятся и с тысячу ладей на воду спустят.
Ночами на Подоле у навесов ставили надёжные караулы: ну как ненароком, а то и по злому умыслу поджог устроят! И тогда пропадёт доска, и Подол выгорит, да и стен городских огонь достанет.
А Олег о предстоящем походе так часто думал, что он ему нередко снился. Видел как наяву неведомую землю и город, о котором был наслышан, воинов-русичей у стен Царьграда...
А однажды приснилось ему, что ведёт он разговор с самим базилевсом. Но не в Царьграде, а в Киеве, в хоромах княжьих. На императоре одеяния пурпурные, на голове диадема золотая, и голос у него властный. Будто сидят они за столом трапезным, пьют не вино и не мёд, а холодное молоко, и базилевс говорит:
— Ты безумец, Олег, коли намерился посягнуть на святая святых — империю. Сам сгинешь и дружину свою потеряешь. На погибель воинство обрекаешь!
Но Олега не страшат предсказания базилевса, и он отвечает дерзко:
— Тебе неведомы ещё русичи! Аль не брали они базилевсов за грудь? Я же тебя на щит одолею и Царьграда ворота открою, а ты, император, и твои вельможи согнёте свои гордые выи. Вы ещё не изведывали полной мерой упорства русичей.
Пробудился Олег и только диву дался, как складно он речь вёл с базилевсом. Так он и наяву, не во сне ответил бы императору, доведись им встретиться.
Ивашка добрался до Новгорода, едва занялось утро. В молочной пелене тумана сказочно поднимались бревенчатые стены и башни.
Сколько раз доводилось Ивашке подъезжать к Новгороду — ещё с молодых, ушкуйных лет, — и всегда с трепетом взирал он на эти мощные укрепления.
Через открытые ворота въехал Ивашка в город. Всё оставалось таким же, как и в прошлый раз. Вот только мост через реку обновили.
Ивашка миновал воротную арку, над которой высилась сторожевая башня. К нему подошёл старший караула, спросил, хитро прищурясь:
— Сызнова ты, молодец. Аль зазноба тянет?
Ивашка рассмеялся:
— Женился я, Никула, женился. Жена в Киеве ждёт!
— Али новгородских девок не досталось?
— Видать, киевские проворней! А как тут отец мой,Доброгост?
— А что ему поделается, он у тебя крепок. Поди, по молодкам ещё похаживает.
— Да уж за моим батюшкой такой грешок водится, — рассмеялся Ивашка и направил коня в Плотницкий конец.
Копыта дробно застучали по дубовому настилу мостовой. Вот и начало Плотницкого конца. Ивашка даже в стременах приподнялся. Свернул в улицу. Перед ним до боли знакомый дом, где прожито столько лет. Ивашка спешился, открыл створку ворот, ввёл коня. Навстречу торопился воротный мужик. Передав ему повод, Ивашка направился к крыльцу, а Доброгост уже шёл к нему, всё такой же, будто годы и не брали своё. Обнял сына, похлопал по спине:
— Благодарю тебя, сыне, что не забываешь порог родительский.
Потом отстранился, заглянул Ивашке в глаза:
— Уж не выгнал ли князь тебя из дружины? Зачастил ты в Новгород.
— Нет, отец, у князя я в чести, вишь, даже в десятниках хожу. Нынче княжича Игоря в Плесков сопровождал. К тебе же, отец, с новостью: женился я. Бранить станешь, хвалить — твоя воля.
Доброгост долго смотрел на сына: давно ли озорником бегал, голубей гонял.
Будто и жизни не было. Промчалась она мимолётно, сам не приметил когда. И вот уже сын женой обзавёлся.
— Добрая жена дом сбережёт, скверная — рукавом растрясёт. Кто же она, суженая?
— Красна, отец, ох как красна!
— Не в красоте соль. Я с твоей матушкой в согласии прожил и добром её поминаю. А ведь не красавица была. Ну да ладно. Чья же она дщерь?
— Боярина Путши, а зовут её Зорька.
— Имя-то хорошее, была бы хозяйкой.
— Вернусь, дом ставить будем.
— И то так, без дома своего человек как ветер в поле. Что же мы стоим, двор топчем, пора в хоромы родительские. Эвон солнце где! Поди, с дороги оголодал. Вон Марья у поварни дожидается, потчевать тебя примется. Чать, соскучился по её стряпне? Она будто чуяла твой приезд, пироги с капустой затеяла. Подойди к ней, поклонись старухе.
Пробудилась Лада с щемящей болью в душе. Отчего грусть, и сама не поймёт: накатилась и давит. Ей хотелось плакать, но глаза были сухие. Да Лада и не помнила, когда роняла слёзы.
Она долго лежала, сложив руки на груди, думала, искала причину, но, так и не разгадав, принялась одеваться.
Во дворе увидела Урхо. Тот поклонился, спросил:
— Что грустна, княгинюшка?
— Кабы знать, Урхо.
— А расскажу-ка тебе, княгинюшка, как на торгу мужик с медвежонком народ потешали, забава-то какая. Я, княгинюшка, непременно тебе того медвежонка сторгую, он тебе грусть завсегда развевать будет.
Дню только начало, а Предславино давно ожило. Одни гридни ещё поливали друг другу на оголённые спины из бадейки, другие уже сидели в сёдлах. Из поварни тянуло жареным луком, печёным хлебом. Олег, уже одетый, стоял у порога, ждал, когда ему подведут коня. Ладе сказал коротко:
— Сегодня не жди.
И ускакал. Конь под ним шёл легко, будто не чуя веса хозяина. Это был второй любимый конь Олега: на Буяна князь после того случая с Ладой не садился.
В последние дни Лада ловила себя на мысли: почему ей не суждено стать матерью? Нет, она не обижалась на Олега, хотя он совсем не уделял ей внимания. Князь жил своими заботами, и ими он ни с кем не хотел делиться.
Лада подозвала отрока, попросила оседлать коня. Усевшись в седло, направилась вдоль берега. Ехала долго. Давно скрылось Предславино, лес, что тянулся вдали. Конь перешёл с рыси на шаг, и только тогда Лада очнулась, осмотрелась.
По Лыбеди плыл туман, за камышами кряква сзывала выводок. У самой воды горел костёр, над ним висел на треноге котелок. Дым клубился по росе. Рыбаки завели невод, тянули его к берегу. Лада спрыгнула на траву, пустила коня. Ей захотелось посмотреть на улов. Невод пузырился, и рыбаки тянули с трудом, молча. На берегу вода схлынула, и в сети забилась рыба, кишели раки.
Рыбаков было трое: один — седой старик, двое других — молодые. Как потом узнала Лада, это были сыновья старика.
Рыбаки узнали княгиню. Выбрав сеть, поклонились.
— Отведай нашей ухи, княгинюшка, — предложил старик и пробросил у костра цветастый домотканый коврик.
Только теперь Лада почувствовала голод. Вспомнила, что уехала, не потрапезовав. Она с благодарностью уселась, и ей подали деревянную миску и ложку. Лада с удовольствием ела наваристую сладкую уху с большими кусками рыбы, а тем временем молодой рыбак выбрал раков покрупнее, разгрёб огонь и положил их на уголья.
У рыбаков Лада пробыла долго. И было ей здесь хорошо, отступили ночные тревоги, успокоилась душа.
В Предславино Лада вернулась к вечеру.
Между Бугом и Днестром земли тиверцев и уличей. Их князья отказывались признавать Киев великим княжением, как ни улещали их посланцы Олега.
— Киев велик разве для полян и иных, — говорили князья, — мы же головы клонить не станем.
В начале весны Олег велел воеводе Никифору:
— Поручаю тебе, боярин, унять гордецов. Хотел миром, ан упираются.
Повёл воевода дружину и долго не подавал вестей, а летом явился гонец и сообщил: тиверцы и уличи покорности не изъявляют, однако и от боя уходят.
Тогда Олег передал Никифору, чтобы воевода жёг селения и городки тиверцев и уличей, пощады им не давал. Пусть знают: Киев к усобникам жалости не ведает.
На капище волхвы принесли жертву Перуну, просили удачи воеводе Никифору. Но Перун жертвы не принял, отверг.
Бездорожьем, глухими лесами и опустевшими городками продвигался воевода Никифор, однако князья тиверцев и уличей избегали встреч. Их малые дружины наскочат на обоз или сонный лагерь, пустят стрелы и растекутся по лесам — ищи их.
Осенью воевода Никифор повернул в обратный путь. И тогда Олег сказал сурово:
— Не захотели добром, сломлю силой. Ворочусь от ромеев, сам пойду на тиверцев и уличей. Тогда дорога моя осветится пожарами, а их князья признают себя данниками Киева.
Походил, потолкался Урхо в толпе на торжище, но скомороха нигде так и не увидел. Посокрушался, что посулил Ладе медвежонка. А уж как хотелось угодить княгине! Совсем было собрался лопарь торжище покинуть, да Скоробогата повстречал, тот седло на продажу вынес. Седло необычное, с сумами перемётными, подушкой кожаной, ремнём перетянутой. Со Скоробогатом отчаянно торговались сотник из большой дружины и боярин Путша. Наконец Путша, к огорчению сотника, рукой махнул:
— Так и быть, беру. К Ивашкиному возвращению подарок знатный. Отнеси-ка, мастер, седло на моё подворье.
Ушёл боярин. Постояли Скоробогат и Урхо, поговорили самую малость. Шорник седло на загривок взгромоздил, побрёл к Путше, а Урхо решил ещё раз по торжищу пройтись и, уж когда совсем не чаял, в дальнем углу, где скотом торговали, увидел скомороха. Того толпа окружила, потешает её медвежонок. Посмеялся Урхо: надо же такому зверя обучить! Тут ветерок повеял, и лопарь уловил запах восточных пряностей. Он исходил от узкоглазого темнокожего иноземца в круглой шапочке и шёлковом халате. На пояске иноземца нож короткий, узкий.
Может, Урхо не обратил бы внимания на нож, да уж больно ручка знатная: по белой кости змейка вьётся. Гость на медвежонка смотрит — и ни улыбки, ни смеха.
Устал скоморох, отдохнуть присел, разошлась толпа. Урхо к скомороху приблизился, лук протянул:
— Видишь?
Скоморох, парень молодой, лук в руках повертел, вернул:
— Я тебя знаю и о твоём мастерстве наслышан, но такой лук не по мне, он дорого стоит.
— Не продаю, меняю.
— Что я тебе предложу, коли у меня ничего нет?
— Медвежонка хочу.
Подумал скоморох, потом потянул медвежонка за ухо.
— Он у меня зверь добрый, да и лук знатный. Согласен, я другого обучу.
Взял Урхо медвежонка за поводок, направился на Гору. Долго ждал, пока Лада не появилась.
— Зри, княгинюшка, кого я тебе привёл, — указал лопарь на медвежонка. — Покажи, миша, как волхвы торжище обнюхивают.
Медвежонок на лапы поднялся, прошёлся важно вразвалочку, воздух нюхая.
Лада рассмеялась:
— А на что он ещё горазд?
Урхо зверя за ухом почесал.
— На многое, княгинюшка. Миша, хозяйка желает знать, как скоморохи люд потешают.
Закувыркался медвежонок, а Урхо ему:
— А как плясуны коленца ломают?
Медвежонок в пляс, да притоптывает. Хохочет Лада:
— Ах какой славный! — И к поводку потянулась. — Угодил, Урхо, угодил!
Потрепал лопарь медвежонка:
— Служи, миша, княгинюшке, весели!
Из Ростова, что на озере Неро, явился в Киев ростовский князь Ростислав с жалобой на новгородского посадника: поборами-де одолел, раз для Новгорода берёт, вдругорядь для Киева.
И просил Ростислав принять Ростов под руку киевского князя, дабы дань платить, минуя Новгород.
— Ростов новгородскими ушкуйниками основан, посему и платил Новгороду, — ответил Олег. — А ныне, когда сам Новгород у Киева в меньших братьях ходит, ты, князь Ростислав, не Юрию брат меньшой, а мне, великому князю киевскому.
Проводили Ростислава. Олег Ладе заметил:
— Отец твой, князь Юрий, меру потерял, сверх чести жить вздумал.
Вернулся Никифор в Киев, и кое-кто из бояр похихикивал:
— Насыпали тиверцы и уличи соли воеводе на хвост!
— Того и ждать надо было. Аль запамятовали, чем поход Аскольда и Дира закончился?
Достигли те слухи Олега. Созвал он бояр на пир, поднял кубок за воеводу Никифора.
— Не на нём вина в бесславном походе, — сказал великий князь, — такое может постичь каждого воеводу. Все мы повинны, не учли хитрости князей тиверских и уличских. Но радость их раньше времени. Не пожелали миром, покорятся мечу. И знамо было бы всем: кто против великого князя киевского пойдёт, тот добром не кончит! — И повёл хмурым взглядом по палате.
Притихли бояре и старейшины киевские: таких грозных слов они от Олега ещё не слыхивали.
— Воистину великий князь! — шепнул Путша Любомиру.
Выбрался главный волхв из пещеры взлохмаченный, рубище одёрнул и к небу бородёнку задрал. Потом голову к капищу повернул. Сидит Перун, и дымок рядом струится — то младшие волхвы поддерживают жертвенный огонь.
— Ох-ох, — вздохнул главный волхв и заговорил вслух сам с собой, но обращаясь к Перуну: — Отчего же ты дары наши отвергаешь? Ужли гнев положил на русичей?
А повёл волхв этот разговор не случайно. Не даёт ему покоя дума, что медленно, но близится к Руси вера греческая, и не случится ли такое: в Киеве и по иным городам начнут строить храмы, подобные ромейским, а попы греческие станут изгонять волхвов.
Нет, он главный жрец, так позволит ли греческим проповедникам ходить по земле русов, сеять неверие в Перуна?
Он, Ведун, встанет на их дороге, и не будет места тем, кто начнёт клониться к грекам. Разве не пример тому купец Евсей?
Вчерашним днём младший волхв Богша рассказал Ведуну, что в Предславине у княгини живёт гречанка и она молится своему Богу. Княгине же о том известно, и она служанке не возбраняет.
Откуда Богша об этом знает? Да у него в Предславине живёт брат, и тот служит у князя Олега в псарях.
— Ох-ох, — снова вздохнул главный волхв, — сомнение, как червь короед, проникнет в княжью душу и подточит её, а князь Олег к вере в Перуна давно ли потянулся? Да и то, верно, не совсем от своего варяжского Вотана отрёкся...
Кашляя и ворча, главный жрец побрёл на капище.
Расположенный на важном торговом пути, Новгород хотя и был по тем временам большим городом, но Господином Великим ещё не именовался.
Его ушкуйники, лихие молодцы, продвигались на север и восток, строили городки и укрепления, облагали данью покорённые народы, а князья берегли добытое, пеклись о мощи города. Новгород принял Рюрика, из Новгорода Олег пошёл на Киев, центр русичей, и в том ему опорой был люд новгородский.
Назвав Киев матерью городов русских, Олег не оставил за Новгородом политической самостоятельности, уравняв его с другими городами Киевской Руси. Посадник новгородский, князь Юрий, признавал себя младшим братом великого князя киевского.
Пока новгородцы помнили, что Олег был их князем и его дружина во многом состояла из них, у Новгорода с Киевом споров не происходило. Всё это будет позже.
Однако посадник Юрий был на Олега в обиде: мыслимо ли, с ним киевский князь повёл себя как с боярином! Зачем Ростислава под защиту взял? Запамятовал, что Лада — дочь князя Юрия! Или то, как новгородцы Киев от печенегов спасали!
Ударить бы в било, созвать вече и пойти войной на Ростов: почто от Новгорода откололся?
Но такому желанию Юрий воли не дал: новгородцы против Олега нынче не выступят, а князя Юрия прогнать могут. Ну какой языкастый выкрикнет на вече: «Уж не в свою ли усадьбу ты, посадник, дань ростовскую увозишь, от Новгорода утаиваешь?»
Такими горлопанами вече новгородское богато. Ко всему у князя киевского немало в Новгороде всяких доброхотов, взять хотя бы старосту кончанского Доброгоста... Нет, уж лучше смириться, чем в супротивниках Киеву ходить. Эвон как Олег с князьями любечским и древлянским поступил, одно хорошо, что не казнил. А разве не волю князя киевского он, Юрий, исполнял, когда Мала карал?
И снова князь Юрий о вече подумал. Он боялся этого горластого, задиристого сборища, где нередко всё заканчивалось потасовками, кулачным боем, ходили стенка на стенку, конец на конец. И такой исход ещё не самое страшное: не повернуло бы вече против самого посадника, а дружина у князя Юрия малая, на кого опереться? На усадьбе же клети всяким добром полны. И сводилось всё у князя Юрия к одному: надобно держаться Олега.
На лесных полянах дозревала последние дни рожь. Тяжёлый колос, налившийся по погоде, гнулся к земле. Смерд Добромир, всё такой же худой и рукастый, с большим ртом и печальными глазами, остановился у края поля, погладил колос, прошептал:
— Завтра жать почну, ино осыплешься, голубчик.
Как с живым поговорил Добромир, а с кем ему словом обмолвиться, если один в обже и помощи ждать неоткуда, только на себя надежда. Всё у смерда в далёком прошлом. Да и о том ему редко приходилось думать. Вот и о лопаре почти запамятовал. Был Урхо, старый добрый товарищ, и нет его. Где-то он нынче, да и жив ли?
Так, придёт на память маленький лопарь и исчезнет, а смерд Добромир всё один и один со своим полем, со своими заботами. Скосит он рожь, постоит она в суслонах, обмолотит цепом, отстучит, потом провеет зерно, ссыплет, а зимой заявится князь Юрий и заберёт добрую часть, оставив Добромира ждать, чем его весна порадует...
Догорала последняя утренняя заря, когда Олег по мощённой бревенчатыми брусьями мостовой, именуемой киевлянами Боровичским свозом, не спеша спустился к переправе. По бокам мостовой, прорезая канавы, весело бежали ручьи. Журча, они спешили к Днепру. Кончился тёплый дождь, и яркое солнце играло в повисших на листьях крупных каплях.
По преданию, на переправе в давние годы жил перевозчик Кий, чьим именем и назвали город. Иногда Олег приходил на перевоз, смотрел, как важно, ровно боярыня дородная, пересекал реку паром и как сноровисто управлялся перевозчик. Когда паром причаливал к дощатой пристани, на берег сходил люд, съезжали телеги, сводили скот.
В этот раз на перевозе Олег встретил Ратибора. Он стоял без шапки, и его русые волосы, тронутые сединой, ложились на кафтан. Воевода смотрел на приближающийся паром.
— Аль ждёшь кого? — спросил Олег.
— Кого, князь? Разве гостей новгородских повидать бы.
На той стороне на гостевых дворах тихо. Редкие купцы и на греческом, и на варяжском, и на хазарском. Да и на новгородском, что на правобережье, ворота тоже закрыты наглухо.
На плоту зашумели: его развернуло по течению, — но перевозчик выровнял плот, и гомон затих. Олег отчего-то вспомнил новгородского посадника, сказал Ратибору:
— Непрочно сидит князь Юрий, по всему вижу, нет ему от новгородцев поддержки, и жадностью посадник обуян. Того и остерегаюсь, не вызвал бы недовольства.
Помолчал, потом снова заговорил:
— Сменить бы, да другой аль лучше будет?
Ратибор не перебивал, слушал.
— Ты спросишь, отчего так глаголю? Настораживает жалоба Ростислава. Хотел бы я знать, какую дань Юрий Киеву прислал и какую утаил. Послал бы тебя, Ратибор, посадником новгородским, да мне ты здесь нужен, в Киеве.
И разговор на Византию перевёл.
— Ромеи алчны, — поддакнул Ратибор, — из Корсуни их змеиные жала проглядывают. Городки греческие по берегу моря Русского, кое они Понтом Эвклинским именуют, до самых гор Кавказских раскинулись. Ромеи рады бы и по Днепру острожки свои поставить, да мы не позволим.
Олег кивнул согласно:
— От одной Корсунской колонии Царьград богатеет, мы же от Таврии разве что лиха хлебаем. Соляной шлях на крымские озера кровью русичей щедро полит, и не один обоз в пути исчез бесследно.
— От большой орды отбились, а малые озоруют.
— Покуда в Дикой степи хоть один печенег остаётся, не будет покоя Киевской Руси. Печенегам и хазарам место за Волгой, кою они Итилем кличут.
Паром ткнулся в чалки, и на осклизлую пристань сошёл народ. Князю и воеводе кланялись. Заскрипели колеса телег. На подъёме возчики щёлкали бичами, покрикивали.
Олег с Ратибором направились в город. Берегом проехал дозор — гридни молодые, один к одному, в броне, в шишаках[106] острых, мечами опоясаны, луки к сёдлам приторочены, копья в небо смотрят, а щиты за спины закинуты. Олег залюбовался воинами: добрые гридни, с такими надёжно.
У восточных ворот в кузницах звонко выбивали молоты, перестукивали молотки. Из кузниц отдавало гарью, окалиной, тяжко дышали мехи. Олег заглянул в одну. Кузнец — волосы кожаной тесьмой перехвачены — щипцами ворочал на наковальне раскалённый металл, слегка ударяя по нему молотком на длинной рукояти, а здоровый, плечистый детина ухал, опуская тяжёлый молот на указанное место. Горячие искры разлетались по кузнице.
— Здорово, Улеб, и ты, молодец. Чего куёте?
— Здрав будь и ты, князь киевский. А куём мы лемех для сохи. Оттянем — сам землю резать будет.
— Помогай вам Перун.
Встречные отвешивали князю поклоны. Олег шёл медленно, иногда приостанавливался, смотрел по сторонам. В садах зрели яблоки, и спелый дух висел в чистом, свежем от дождя воздухе.
Ратибор рассмеялся:
— В Новгороде, бывало, мы мальцами когда-никогда баловались. Влезем на чужую яблоню, а тут псы и хозяин. Порты нам снимет, крапивой отхлещет, дня два чешешься. А перед родителями промолчит, только встретит, посмеивается. «Приходи, — скажет, — яблочками угощу».
Рядом с подворьем боярина Путши мастеровые ставили новый бревенчатый дом о двух ярусах, с подклетью и высоким крыльцом.
— Старается боярин, для Ивашки радеет, — заметил Ратибор.
— Ивашка того стоит, отменный будет воин.
— И дочь у Путши пригожая.
— Завидуешь? — усмехнулся Олег. — Ты своё, воевода, съел, молодым оставь.
— То так, — согласился Ратибор, огладив холёную бороду. — Однако сколько сладких девок на Руси!
— Всех не перетопчет.
— А жа-аль! — протянул воевода и озорно блеснул глазами. — Сказывают, купец Евсей ромейку себе в Царьграде сыскал. Она его к себе привязала, второе лето в Киеве не появляется. За ту любовь и веру греческую волхвы ему разор и учинили.
— За любовь и веру можно ли гонения устраивать? — спросил Олег. — Вот ты о девках глаголил — так скажи: ежели тебе какая не мила, ляжешь ли с ней на лавку? То-то! Любовь и вера человеку свыше даны, и не волхвам о них судить.
На Горе расстались: воевода к себе повернул, Олег к княжьим палатам направился.
В княжьих клетях добра всякого полно — и во всём порядок, всё на своём месте. Поутру княжий тиун открывает одну из клетей, выдаёт стряпухам, чего поварня требует.
В огромных количествах висят здесь окорока вепря и медвежатина, копчёное мясо и солонина, сало и рыба вяленая, балыки хранятся, вина, мёд и пиво в бочках, мука и зерно в глиняных сосудах в рост человека, крупы разные.
Клети есть и в Предславине, и они полны снеди всякой.
Богат великий князь киевский, в его хранилищах меха и пушнина, кожи и воск, холсты и полотна, лен и сукна. А есть клеть особая, замками хитрыми закрывается, где день и ночь ратники сторожу несут и куда только князь и боярин Путша вхожи. У них и ключи от той клети. В ней казна княжеская: золото и серебро, камни и украшения драгоценные, золотых дел мастерами сработанные.
Иногда князь с боярином осматривают казну, а в жаркие дни велят холопам выносить на просушку меха, дабы солнцем выжарились. Князь платит дружине серебром, а пушниной Киев ведёт торг с гостями иноземными. Они покупают и кожи, и лен, и воск и повсюду разносят славу о богатстве русской земли и великого князя Олега.
В конце княжьего двора, что в Предславине, псарня. Случалось, Олег с боярами тешился гоном зверя с борзыми.
Псарь Васюк, мужичок въедливый, с бородкой, задранной как у козы, с бегающими глазами, собачьи повадки знал отменно, за что и был ценим князем. Ночами Васюк открывал псарню, выгуливал собак, но едва свистнет — и они все у его ног вьются...
Забрёл как-то Васюк на торжище. Ничего ему там не требовалось, так просто, поглазеть, а его вдруг поманил гость торговый, узкоглазый, с лицом бритым. Васюк даже огляделся: его ли? Но гость снова подозвал и сказал тихо:
— В Итиле тебя боярин Олекса вспоминал.
Вздрогнул Васюк. Он уже об Олексе и думать позабыл, а купец, надо же, напомнил. Отшатнулся псарь от гостя, побледнел, а тот с улыбочкой на тонких губах нашёптывает:
— Не бойся, не выдам. Передал боярин, чтоб помог мне.
Васюк хотел спросить чем, ан слова в горле застряли. А может, сказать узкоглазому, как в потник княжьего коня кость вогнал, однако больше злоумышлять против Олега остерегается, но гость торговый говорит:
— Не дрожи, зубами не клацай, мне от тебя одно и потребуется: когда скажу, дашь приют и собак в ту ночь не выпустишь, чтоб ни одна голос не подала.
Кивнул Васюк нехотя и, угрюмый, покинул торжище. Всякое желание по рядам шляться исчезло.
Обхватив колени руками, Лада сидела на крыльце и смотрела на небо. Оно синее, а по нему россыпь звёздная, жемчужная. Ладе вспомнилось, что и над усадьбой отца на Ильмень-озере тоже светили звёзды. Они перемигивались, подмаргивали Ладе, однако молчали, далёкие, холодные.
Грустно Ладе: кажется ей, что отдаляется от неё Олег. Редко появляется в Предславине, и то чаще на ночь. Спросить бы, но она не решается: обидишь ненароком.
Неслышно подошла Анна, подсела, тоже на небо взглянула, сказала:
— У нас небо темнее и звёзды крупнее. Отчего?
Лада пожала плечами:
— Мне ли знать!
— И горы. Ты не видела гор, и тебе, княгинюшка, не понять их красоту...
Помолчала, о другом заговорила:
— Я часто слышу голос Бога, он посещает меня во сне. Знаешь, княгиня, наши храмы необычные, мраморные, с колоннами. В храме очищается душа человека.
— Бог — Перун, Анна!
— Нет, княгинюшка, Бог триедин: Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой. А сын Божий и есть Иисус Христос!
Лада не возразила. Анна не в первый раз заводит об этом разговор. Уж не желает ли она обратить её в свою веру? Но тому не бывать, княгиня останется со своим Перуном. Он грозен и жестоко карает отступников. Но умиротворённый Перун бывает и добрым. Лада сама это испытала, когда пожертвовала волхвам серебра и они купили чёрного быка и закололи его на капище. Тогда князь целую неделю провёл в Предславине и был с ней очень ласков. Настало время, думала Лада, снова принести жертву Перуну.
Она поднялась и, не сказав Анне больше ни слова, ушла в опочивальню.
Нет, Олег не отдалялся от Лады. Последнее время его особенно остро одолевала мысль, как обустроить Русь. Не на словах ли признали себя князья племён меньшими братьями великого князя киевского? Не затеют ли свару против него, Олега? Станут ли в будущем заодно с князем Игорем? Кому не понятно — непрочно сшита ныне Русь, а соседи у неё опасные: хазары, печенеги... Достанет ли ума и силы у Игоря держать удельных князей? Аль то неведомо, что у них алчность наперёд разума пляшет? Когда поймут, в чём Руси могущество?
Олег думает: вот съедутся князья в Киев и перед тем, как на ромеев выступить, сообща урядятся вместе Русь оберегать, друг за друга стоять...
Ив не единожды встречал киевского князя: он появлялся либо на перевозе, либо там, где строились ладьи. Как-то Олег зашёл на торжище. Бывал он чаще один, редко с кем-нибудь из бояр. А то прошёл совсем рядом, крепкий, сильный. На загорелом, словно выдубленном лице ясно выделялся шрам. Вислые усы цвета спелой пшеницы придавали князю мрачный вид.
В тот раз, когда Олег поравнялся с Ивой, рука хазарского гостя потянулась к ножу, но не успел он сделать прыжок, как зоркие глаза углядели под плащом броню. Она надёжно защитит князя от удара.
Минуло три месяца, как хазарский гость приплыл в Киев. Уже и пряности, какие привёз на торг, иссякли. Листопад о себе дал знать. Скоро и октябрь-назимник пожалует, пора Иву в Итиль возвращаться. Поплывут на юг последние торговые караваны, чтобы сообща преодолеть опасный путь, днепровские пороги, но что скажет Ив хаканбеку, когда встанет перед его очами? Может, о том, как едва не угодил к печенегам или как неоднократно встречал князя Олега, но так и не улучил момент? Но разве для того преодолел Ив путь из Итиля в Киев?
Хазарский гость не забыл своего обещания, и хаканбек прав: пока у Киева такой князь, как Олег, каганат не может быть спокойным. Живя здесь, Ив убедился в этом. Олег держит князей русов в твёрдых руках, у него в постоянной готовности боевые дружины. По его зову русичи могут быстро собраться в огромное войско, которое они именуют ополчением, и пойдут войной на каганат. Разгромив большую орду печенегов, русы показали, что, когда они едины, их не остановит никакая сила...
Но если Ив расскажет о том хаканбеку, тот спросит:
— А разве я этого не знал?
Хаканбеку не нужны рассуждения Ива, не для того он послан в землю русов. Настанет следующее лето, и Иву придётся снова плыть в землю русов, чтоб исполнить своё обещание.
И хазарский гость решился...
Всю неделю дули западные ветры, лили дожди, и земля больше не принимала влагу. Но потом небо прояснилось, открылось солнце, и потеплело, как в начале лета. Вышедший из берегов Волхов снова вступил в русло, но ещё продолжало нести коряги, ветки и разный мусор, который река, взбесившись, вывернула на своём пути.
Ивашка с моста смотрел на мутные воды Волхова, приходил на помощь новгородцам, наряженным кончанскими старостами прогонять брёвна и коряги под устоями, чтоб не забилось русло реки. На мосту работали днём и ночью при свете факелов. Бывало, зазеваются новгородцы, встанет запруда — и вода хлынет через настил...
В один из дней, когда Волхов очистился и утих, Ивашка провожал товарищей. Двумя ладьями они отправлялись ушкуйничать и звали с собой Ивашку.
— Айда с нами! — говорили они. — Почто тебе дался Киев и княжья служба? У нас вольготно, сам ведаешь, станем пятины добывать Новгороду! Ещё успеешь в Киев!
Ивашка и рад бы свободно пожить, городки новые ставить, зимовать в лесных избах, зверя промышлять. Но ему такое нынче заказано, он десятник, и жена его в Киеве дожидается.
Часто вспоминал Ивашка Зорьку. В душе бранил князя за то, что послал его в Плесков с княжичем Игорем. Аль другого не оказалось? Но теперь уже скоро и в обратную дорогу, вот только снег упадёт.
Конь тоже будто чуял предстоящий путь домой. Зайдёт Ивашка на конюшню, а конь, застоявшийся, сытый, перебирает копытами нетерпеливо, под седло просится.
С первым морозом Ивашка выбрался из Новгорода и отправился в Плесков.
Стоит поглядеть в открытое оконце горницы, и увидишь слияние рек Плесковы и Великой, где на лугах от тепла и до снегов пасётся стадо. Слышно, как на свирели наигрывает подпасок протяжную песенку.
В горнице пахло сухими травами и воском. Свечи Ольга жжёт ночами, когда читает греческие книги. Ещё в детстве она познала греческую грамоту. Обучил её грек, лекарь Анастас: много лет назад он приехал из Царьграда, да так и осел в Плескове. Он преподал Ольге и письмо и счёт. На аспидной доске свинцовой палочкой она писала буквицы и цифирь, знала не только греческий, но и латынь, говорила на языках народов, которые живут на Висле-реке.
Уже в юные годы княжна поражала своей грамотностью и начитанностью. Она была умна и лицом красива. Многие хотели иметь её женой, но князь плесковский решил породниться с киевским князем, да и Ольге приехавший в Плесков княжич Игорь приглянулся...
В Плескове время для Игоря бежало незаметно. Близилась зима, и пора было готовиться к отъезду. Поставили на сани крытый возок, утеплили мехами пол, устлали сиденье шкурой медведя, а ещё приготовили жаровенку для углей — руки отогревать...
По первопутку выросший вдвое санный поезд потянулся из Плескова в Киев.
В Предславине, в двух десятках саженей от старых княжьих палат, с лета начали ставить хоромы для Игоря и Ольги. Свозили камень и брёвна, доски и тёс.
Артель работала споро, и хоромы росли быстро, на глазах. К зиме уже вывели под крышу. Получались хоромы просторные, с кирпичной подклетью, о двух ярусах, с лесенками и башенками.
Человек двадцать мастеровых отёсывали брёвна, подгоняли одно к другому, рамы из дуба вязали — без единого гвоздя хоромы строились. А крыльцо и окна украшали резьбой затейливой.
Олег работой был доволен: мастеровых кормили с княжьей поварни вдосталь, а в банный день даже по чаше медовухи подносили. Как-то полюбопытствовал Олег у артельного старосты, сколько тот домов за свою жизнь поставил, и услышал в ответ:
— Я им, князь, счёт не веду, был бы люд доволен.
— Умельцы у тебя знатные, — похвалил князь.
И снова артельный староста ответом удивил:
— Всяк человек должон место своё понимать. Это и тебя, князь, касаемо. Ты вот из-за моря Варяжского, поди, не ради славы либо власти в Киев явился. Люд видит, ты Русь крепить намерился, и потому принял тебя.
Олег посветлел лицом:
— Твоя правда, старик, для меня власть в том, чтобы Русь едина была и не терзали её недруги.
— Потому и люд за тобой. Помогай тебе Перун...
Накануне того дня, когда Олег собрался на охоту с борзыми, Васюк держал собак впроголодь. Приезжал Олег с вечера и оставался в Предславине. На охоту выбирался рано, едва солнце поднималось.
О таком дне псаря упреждали заранее. Вот и в этот раз Васюк знал о готовящейся охоте и сообщил о том хазарскому гостю...
После ливневых дождей и наступившего короткого пригрева, несмотря на исход листопада месяца, на выкосах погнало молодую траву и запахло зеленью. Ночами на полях сжатой ржи отчаянно звали перепела. На заячьих тропах поджидали зверя силки, а всё живое нагуливало в зиму жир. Медведь, пока сон не загнал его в берлогу, беспокойно ревел на весь лес, а птицы дружно сбивались в стаи: того и гляди, снимутся и тогда днём и ночью потянутся в жаркие края.
Осенью на Урхо навалилась тоска. Такого с ним ещё не бывало. Лопарь уходил в лес, брёл не ведая куда. Однажды, утомившись, присел он на сваленное дерево и задремал. Вокруг лес шумит, деревья между собой переговариваются загадочно. Сколько длился сон, Урхо не помнит, но почудилось ему, что он в родном стойбище: загон для оленей, собак много. И отца увидел.
«Однако ты постарел, Урхо, — сказал отец. — Глаз не тот, и жить по-нашему разучился».
Но что мог ответить ему Урхо? Разве по своей воле очутился он на чужбине?
Очнулся Урхо и враз понял: по дому у него тоска, по земле родной. И вспомнил лопарь слова деда: «Олень, где бы ни бродил, умирать домой спешит. Так и старость человека к чуму зовёт. В чуме человек родился, в чуме и смерть примет».
Слова эти Урхо мальчишкой слышал и им значения не придал, теперь задумался. Видать, и вправду старость к нему приходит, пора к чуму подаваться. Упросит он Ладу, пусть слово за него князю замолвит, чтоб отпустил его, лопаря, в места родные, может, кого-нибудь из своего рода в живых застанет.
И Урхо представил, как появится в стойбище. О нём уже давно забыли, никто не помнит, что жил в стойбище молодой лопарь. Да и сам Урхо никого, верно, не узнает. То-то будет удивления, когда назовёт себя...
С верховьев великого торгового пути спустился ромейский корабль и, убрав паруса, пристал к киевскому причалу. Ворочались гости в Константинополь и просили у князя киевского месячное на прожитье: хлеба и вина, мяса и рыбы, — однако им ответили:
— Князь Олег вам, купцам ромейским, во всём отказывает, потому как ваш император нашим торговым людям ничего не велит давать. Нет меж нами ряда. Когда будет, тогда и требуйте. А жить вам, гостям ромейским, на гостевом дворе на левом берегу и в город ходить безоружно. Коли же есть и пить хотите, то отправляйтесь на торжище, где потребное и купите. Так и впредь поступать с вами будем — о том поведайте своему императору. Вы нашим купцам обиды чините, мы вам гостеприимство не выказываем.
Попросили ромеи паруса обновить, но и в том отказ получили:
— У нас полотно для тех гостей, какие с нами ряд держат. Плывите на обветшалых, авось удержат ветер.
С тем и отчалили гости, да ко всему мыто в казну киевскую за стоянку у причала уплатили. Олег был доволен, говорил: впредь пусть ума наберутся ромеи и, прежде чем уважения к себе требовать, научатся к другим почёт проявлять.
Урхо не решился просить Ладу, да она сама его затронула. Остановила как-то:
— Чем озабочен, Урхо? Вижу печаль в очах твоих.
И лопарь рассказал ей и про сон, и про то, что хотел просить князя отпустить его, да не осмеливается. Не поможет ли Лада?
— Жаль мне будет расставаться с тобой, Урхо, — ответила княгиня. — Сколько помню, ты всегда был рядом. Но как не понять мне тебя? Упрошу Олега. Но станет плохо, возвращайся.
— Мне бы, княгинюшка, стойбище родное повидать, тридцать лет не был. Когда отец смотрел на меня оттуда, куда люди уходят навсегда, он говорил: «Ты стар, Урхо!» А тебе, княгинюшка, спасибо за добро, каким меня наделяла и там, на Ильмене, и здесь, в земле киевской.
— Аль я, Урхо, не тоскую по родному дому? Ох как ещё тоскую. А ты мне нынче душу опалил, я ведь и заплакать могу. Обещаю тебе: как пойдёт ладья в Новгород, так и отправляйся.
С вечера пустеют улицы Киева, и тишина повисает над городом, только лениво перебрёхиваются псы да пройдёт редкий дозор. Рано отходит ко сну город.
Едва стемнело, как с Горы спустились несколько гридней и поехали по мостовой. Застучали по плахам копыта. Воротная стража открыла створку, выпустила дружинников.
Дорога пролегала у Кучинской горы, отвесно обрывавшейся над Днепром. С другой стороны дорога тесно прижата Подолом. Оттого гридни растянулись в ленту. Но вот осталась позади теснина, и всадники, сбившись кучно, взяли в рысь.
Отправляя дружинников в Предславино, Олег велел начинать охоту без него, пообещав приехать утром. Накануне князю нездоровилось, и он долго парился в баньке. Гридень хлестал его берёзовым веником до красноты, пока Олег не разомлел. Князь был уверен: с восходом солнца он присоединится к охоте...
Васюк стоял у псарни, слышал, как гридни въезжали во двор, рассёдлывали коней, переговаривались.
Псарь вошёл в свою каморку, коротко бросил лежавшему на лавке Иву:
— Приехал!
Княгиню обнаружили утром лежащей на ковре с перерезанным горлом. Охота началась, а Лада всё не выходила, и тогда гречанка вошла в её опочивальню...
Когда Урхо появился возле убитой, здесь уже были князь и Ратибор. Лопарь беззвучно заплакал. Слёзы скатывались по его изрезанному морщинами лицу.
— Кто? Кому она мешала? — гневно спросил Олег, и голос его дрогнул.
— На неё ли, князь, нож точен? — ответил воевода, насупившись. — Но мы отыщем убийцу.
Урхо тяжко вздохнул и замер. Ещё и ещё раз вдыхал он воздух, что-то припоминая, пока не убедился: так пахло от того хазарского гостя, которого он видел на торгу, когда глазел на скомороха с медвежонком. Лопарь тронул Олега за рукав:
— Князь, мне известно, кто убил Ладу, я узнал его! Пошли гридней на хазарское подворье — он там. Это торговый гость из Итиля, его запах. Он был здесь. Не дай ему уйти!
...Ива схватили на перевозе. Олег сам допрашивал хазарина, и тот сознался. Князь повелел зашить Ива и псаря в мешок и утопить в Днепре...