Не одна вода в Днепре обновилась, не одна жизнь народилась, горе и радость прошагали по приднепровской земле. За год поднялся Киев после печенежской осады. Похорошел. Отстроился после пожаров новыми двухъярусными домами на подклетях, свежесрубленными укреплениями красуется, улицы в плахи оделись...
Год уже, как Евсей в граде Константина, год, как Ивашка в десятниках ходит, год, как прогнали орду Кучума...
Внезапно и в одночасье ушла орда.
В то утро, едва день сменил ночь, с городских стен увидели: где большая орда стояла, нет ни одной вежи, только трава копытами выбита. Так тихо снялись печенеги, что даже дозоры не слышали.
Олег немедля собрал совет, и решили воеводы вдогон идти. Бросились дружины и ратники на конях вслед, настигли орду на переправе через Днепр. Бросив вежи и жён, бежал Кучум, угоняя табуны.
И не знали русичи пощады, кровью печенегов пропиталась степь, где тянулись вежи. За всё мстили ратники: за убитых и угнанных в полон, за разорённые погосты, за вытоптанные поля...
Две недели гоняли печенегов по Дикой степи, и две недели, спасаясь от преследователей, не слезал Кучум с седла. А на третью, когда выдохлись кони и люди, задержал Олег ратников, повернул на Русь, оставив после себя разбитые кибитки и сожжённые юрты. Граяло воронье над степью, кружилось над трупами, выли волки.
Увёл дружины князь Олег, остановил орду Кучум. Поставили хану юрту, помогли сойти с седла. Упал он на кошму, заплакал. Никогда прежде глаза хана не знали слёз. Где сегодня его большая орда, где многие воины, где вежи? Даже своих жён потерял Кучум. Нет с ним его детей...
Откинув полог, в юрту вступили темники Амин и Читук, Пшигочич и Берин. Не поклонились, приблизились к хану. Поднял голову Кучум и не удивился. Заговорил Амин:
— Ты назвал нас трусливыми собаками, рождёнными от шакалов. Но ты хуже шакала, Кучум. Ты бросил наши вежи под копыта и мечи урусов. Дружины конязя Олега преследовали нас, как охотники дичь. Тела убитых печенегов валяются по всей степи, вороны клюют их. Разве нам нужен такой хан? Ты сдохнешь, Кучум, как бешеный пёс.
Темники обнажили сабли, и Кучум не сопротивлялся, он даже не пытался позвать стражу...
Там, в Дикой степи, настигнув улус Кучума, Олег не остановил побоище. И не потому, что не ведал жалости, он познал малую цену жизни в походах с викингами. Олег хотел устрашить и обескровить степняков и достиг того. Почти два десятилетия печенеги не ходили на Киев большой ордой...
Немногословен и суров был Олег к тем, кто не разделял его взгляды, применял силу против ослушников. Лада понимала Олега и беспрекословно повиновалась его воле. В Предславине, реже встречаясь с князем, она иногда спрашивала себя, любит ли его. Но, пожалуй, и сама не могла ответить на этот вопрос. Одно ей было известно: князь старше её годами и мудрее, обладал сильной волей и подчинил своему влиянию её, княгиню. Она разделяла планы Олега, видела в его политике выражение интересов Руси. Как и Олег, Лада считала Киев центром, вокруг которого соберётся вся русская земля. А когда киевляне отразили хазар и устояли в печенежскую осаду, Лада совсем убедилась в правоте Олеговых замыслов. Она стала не только верным другом великого князя киевского, но и его единомышленником.
В овраге из белого известняка, что рядом с капищем, пещеры — обиталища волхвов. Кудесников четверо, и никто из киевлян не мог сказать, когда они поселились здесь. Люди считали волхвов такими же древними, как и пещеры.
Входы в них прикрывали чёрные от времени дощатые двери, а густой кустарник, росший здесь в изобилии, делал входы невидимыми, и никто из непосвящённых не мог указать их.
Выбираясь из своих пещер, волхвы поднимались на Перунов холм, одетые в белые рубища, седые и косматые, разжигали жертвенный огонь и приносили дань Перуну. За всё воздавали хвалу кудесники. А Перун, медноголовое божество, сидел величественно, немигающе взирал на богатые подношения и требовал крови.
Много лет назад Перун принимал только человеческую жизнь, но теперь довольствовался кровью животного.
Как-то вместе с толпой пришёл на капище и Ивашка, а вскоре появился князь, с ним Лада и бояре. По толпе пронёсся шёпот:
— Признал Перуна, отрёкся от бога варяжского!
— Одному богу поклоняемся!
Горел огонь, и синие языки пламени лизали валуны, ограждавшие жертвенник. Главный кудесник воздел руки, принялся бормотать что-то невнятное. Потом всё громче и громче, реже и отрывистее. Это уже напоминало заклинание. Неожиданно набежала туча, а когда подвели жертвенного быка, пророкотал гром, далёкий, урчащий, и главный жрец распластался перед Перуном. Повалился и люд, убеждённый, что божество довольно жертвой...
Спустился Ивашка с холма в полдень, шёл по улице неторопко, по сторонам глазел: звон какие дома возводят, бревно к бревну подгоняют, выравнивают, крыши островерхие ставят, тёсом кроют — никакой ливень не страшен. Дом от дома, избу от избы отгораживают забором. И чем постройка лучше, тем ограда выше и надёжней от злых людей. За заборами псы лютые, не знающие цепей.
Вдруг Ивашка от удивления даже остановился: в трёх шагах от него девица идёт, и до того пригожая, что глаз не отвести. У девицы из-под цветастого восточного платка коса льняная до самого пояса, сарафан яркий, а на ногах красные лёгкие сапожки. Не простого рода, видать, девица, знатного. Ивашка не понял, как ноги сами за ней понесли. Но и она гридня приметила, голову гордо держит, знает себе цену.
Ивашка то обгонит девицу, то приотстанет, заглядывается на незнакомку. Белолика, а глаза что васильки полевые — синие, росой омытые.
Наконец осмелился, спросил:
— Как зовут тебя, красавица, и чья будешь?
У девицы на губах улыбка светлая:
— Зорькой зовут, а дочь я боярина Путши.
— Ух ты! — удивился Ивашка, а про себя подумал: «Как у такого неказистого боярина, обросшего волосами, словно пень мхом, могла родиться такая красавица, глаз не отведёшь?»
Пошли рядом молча. Ивашка от робости будто язык проглотил.
У самого боярского подворья Зорька поклонилась слегка, метнула на Ивашку лукавый взгляд и скрылась за воротами, сладко ранив душу гридня.
Давно, так давно это было, что Аюб счёт дням потерял, знал разве, какое время года. Определял по солнцу, которое проникало через решётку, высоко над головой закрывавшую яму, куда бросили Аюба, или по снегу, попадавшему в неё опять же через решётку.
Аюб не роптал и принимал свою судьбу как должное. Военачальник, погубивший воинов, — плохой военачальник.
Один раз в день стража приподнимала решётку, в яму бросали варёные кости с остатками мяса, лепёшку и ещё какие-то отходы от еды, опускали сосуд с водой, и решётка снова со стуком захлопывалась.
Сколько раз Аюб пытался окликнуть стражника, но тот не отвечал. Да и о чём станет говорить страж с живым трупом!
Аюб зарос, одежда на нём сгнила, и от нечистот тело воняло. Первое время он пытался думать о том, как случилось, что Олег разгадал его замысел. Верно, в стан к хазарам пробрался лазутчик, он и углядел, как Аюб увёл арсиев в низовье Днепра. Потом он решил, что лучше о том не гадать. К чему?
Чем дольше сидел Аюб в яме, тем чаще на память ему приходили детские годы, родное кочевье. Это было там, в степях Заитилья. Иногда их вежи подступали к самым Уральским горбам, где река быстрая, бурливая. Вспомнил Аюб старого деда, чья юрта стояла рядом с юртой отца. Этот старик плохо видел и слышал, из его рта текла слюна. Он молил небо о смерти, и мальчишка Аюб удивлялся такому желанию. Теперь он понимал старика и тоже просил небо о смерти. Зачем такая жизнь, как у него, Аюба? Жизнь тогда, когда человек летает соколом, наслаждается увиденным и любит женщин. Женщины приносят радость, они будоражат кровь и веселят человека, как хмельной кумыс или прекрасное вино. Но если мужчине женщина в тягость, такой мужчина не должен ходить по земле.
В яме Аюбу прекрасные женщины сначала виделись во сне, но потом и это притупилось, исчезло. Теперь он был твёрдо уверен: для него жизнь окончилась. Он только не мог представить, где окажется, когда она покинет его. Неужели навсегда в этой яме?
Но однажды решётку подняли, и голос начальника стражи окликнул:
— Ты жив, несчастный?
— Жив, жив, — отозвался Аюб.
— Если жив, вылезай!
И в яму спустили лестницу. Руки и ноги Аюба дрожали, когда он переступал по перекладинам. Едва он высунулся из ямы, как голова закружилась, но его подхватили руки стражников, выволокли наверх.
Аюба привели в его дом. В нём всё оставалось таким же, как и до того, как его бросили в яму. Только сам Аюб был уже не тот, похудевший, заросший. Он постригся, скинул рубище и хорошо попарился, сразу же почувствовал себя легко — в пору вскочить в седло. Но не успел Аюб отведать давно забытой домашней еды, как его позвали к хаканбеку.
И опять он шёл по той же усыпанной ракушками дорожке, что вела во дворец хаканбека, видел те же цветущие алые и тёмные розы и гадал, чем на этот раз обернётся его встреча с всесильным сановником каганата. Песок так же тихо поскрипывал под ногами.
Хаканбек, по-прежнему маленький, тощий, с рысьими глазками, сидел в полутёмном мраморном зале в той же позе, как тогда, когда Аюб был у него в последний раз. И даже разговор хаканбек повёл, словно вчера прерванный:
— Я не казнил тебя, Аюб, хотя ты этого достоин. У тебя было достаточно дней, чтобы понять свою вину, и теперь ты должен искупить её.
Аюб униженно склонил голову:
— Я весь внимание, мудрый хаканбек. Чем и как возблагодарить мне тебя?
Но хаканбек не торопился пояснить, зачем сохранил жизнь Аюбу. Он пристально разглядывал, как низко тот клонит голову. Наконец заговорил:
— Князь Олег разгромил большую орду Кучума, который ставил свою вежу на нашей реке Саркел и не раз беспокоил каганат. Теперь этой орды нет, а хана Кучума убили его темники. В Дикой степи отныне кочуют малые орды. Я верну тебе, Аюб, твоих арсиев, и ты получишь ещё один тумен. С ними ты пойдёшь в степь и пинком хазарской ноги выбросишь печенегов, как щенят, далеко за Саркел. Ты укажешь надменным уграм, что они кочуют на нашей земле, а вятичей и радимичей заставишь платить дань, как платили прежде. Ты исполнишь это, Аюб, и тогда вина твоя перед каганатом будет прощена.
От земель северян и суличей на восток, а на север до вятичских лесов ставили вежи кочевники угры — народ не слишком многочисленный, но воинственный, известный своей стремительной конницей.
Со славянскими племенами угры жили довольно миролюбиво, в хазарах видели общих врагов и нередко оказывали помощь друг другу.
Давно уже среди угрских племён зародилась мысль откочевать в места более благодатные, где выпасы хорошие и где довелось бы реже кочевать в поисках кормов для табунов. Ко всему соседство с Хазарским каганатом делало жизнь угров постоянно тревожной.
Ко времени появления у угров Аюба с арсиями вернулись их гонцы, разосланные уже давно в поисках новых земель. Посланцы рассказали, что, если кочевать на заход солнца и перевалить горбы, попадёшь в те места благодатные, где зимы мягкие, леса умеренные, всё больше сосновые, река полноводная и травы луговые сочные.
Собрались угрские князья, совет держали и на одном сошлись: подаваться за горы — уж больно красно описывали гонцы ту землю.
Начали угры готовиться к переселению, выдвигаться вежами к Днепру, выискивая переправу. Угрские князья в окружении старейшин родов подъезжали к берегу, подолгу всматривались в противоположную сторону реки и разъезжались, оставляя в неведении русские дозоры.
А на Руси слухи тревожные.
— Угры объявились! Угры на Русь идут! — кричали голосистые бирючи на торгу и площадях Киева.
И волновался народ: что за время такое, отовсюду враги грозят!
Нет Руси покоя!
— От одной напасти отбились, другая наваливается, — говорил Олег боярам. — Чего взалкали угры? Вятичи уведомляют, всем народом стронулись, от мала до велика. Ни одной вежи не осталось. Пусто в краю, где жили угры.
— Ужли новых земель ищут? — нахмурился Ратибор.
— По всему так, — поддакнул Никифор. — Не наши ли земли им приглянулись?
— Как знать!
— Не поспеют новгородцы, ежели угры к нам идут, — сказал Ратибор.
Боярин Путша покачал головой:
— Эко озадачили. Надобно полянам и древлянам сызнова кланяться да дреговичам с радимичами. А может, не к нам угры путь взяли? Кабы так! Однако без подмоги не обойтись.
Олег махнул рукой:
— Всё так, да покуда подмоги дождёмся, угры тараном в ворота ударят.
И пригладил вислые усы.
Воевода Никифор согласился с князем:
— Угры не печенеги, тем паче всем народом тронулись.
— В том и опасность, — продолжил Олег, — печенег пограбил и в Дикую степь умчался, а коли угры землю ищут, то быть борьбе не на жизнь, а на смерть. — Помолчал, потом спросил: — Каков ваш совет будет?
Первым подал голос Ратибор:
— Дождёмся недругов на переправе.
— Ты, Ратибор, мои мысли высказал, — согласился с ним Никифор. — Оставим в городе ополченцев, а дружинами путь уграм перекроем, как хазарам в прошлом разе.
Бояре поддакнули воеводам.
Олег с ними согласился.
— Но дондеже усилим, воеводы, дозоры, и как обнаружим, где угры начали переправу, там и встанем дружинами. А на всяк случай засадный полк придержим: вдруг да угры ещё где объявятся. Теперь же выведем полки из города, изготовимся...
И открылись все киевские ворота, выпустив сначала конные полки. Ехали сотня за сотней, по трое в ряд, поблескивая броней, в шлемах островерхих. Покачивался лес копий. А следом вышла пешая рать, оградилась щитами, копья выставила.
Грозная сила встала у Днепра.
К киевскому перевозу в начале дня подъехали всадники в дорогих одеждах, спешились. Один, голосистый, приложив ладони ко рту рупором, закричал по-русски:
— Эге-ей, лодку гони! Ло-од-ку-у!
На правом берегу перевозчик Прокша только-только за обед принялся, поднялся нехотя. А ему кричали сердито:
— Поспешай, смерд, князь Савв к князю Олегу!
— Что угру от князя киевского понадобилось? — буркнул Прокша, выгребая к другому берегу.
Оставив коней и всех всадников на левом берегу, князь и толмач сели в лодку. Перевозчик налёг на вёсла. Лодку слегка сносило, и Прокша направлял её чуть выше течения, а сам краем глаза рассматривал угрского князя. Был тот седой, с бритым лицом и усами, как у князя Олега. На Савве кафтан короткополый зелёного бархата, такие же штаны, вправленные в мягкие сафьяновые сапоги, а на голове шапочка, отделанная мехом куницы.
Насупив мохнатые брови, угр смотрел то на воду, то на город. Едва лодка зашуршала днищем о песок, выскочил на берег. Следом выбрался толмач. Дозорные уже уведомили Олега, и на берегу угров встретил Путша.
— Князь Савв приехал к киевскому князю, — сказал толмач боярину.
— Коли князь Савв к нашему князю, то в таком разе идите за мной.
И Путша повёл угров на Гору. На Красном крыльце стоял Олег. Сказал, раскинув руки:
— Мы угрскому князю рады.
И тут же позвал Савва с толмачом к столу.
Принял посол чашу с вином, поднял. Заговорил, а толмач едва успевал переводить:
— Князь Олег, угры с миром пришли в землю русов. Мы всем народом за горбы идём и просим пропустить нас через владения Киева. А ещё просим дать нам в прожитье хлеба и мёда, да ещё вина. А когда ты, князь, либо люди твои у нас окажетесь и в чём нужду иметь будете, нам надлежит оделить вас, о чём попросите.
Замолк толмач, а Олег вино пригубил. Потом ответную речь держал:
— Вы, угры, к нам с добром, и мы с вами в дружбе жили. У нас недруги, как и у вас, хазары. Мы дадим вам всё, чего надобно в дальнюю дорогу, и ещё поможем на переправе. А ряд наш, князь Савв, за этим столом дружбою скрепим. Вон и бояре киевские пожаловали.
Пенился Днепр, и мутными становились его воды. За ночь не всегда река успевала очиститься, а днём всё начиналось заново.
Неделю ниже Киева с утра и до темна Днепр пересекали ладьи и насады: перевозили кибитки и вежи угров. Воины переправлялись на бычьих пузырях, плотиках из воловьих шкур, набитых сеном. Вплавь перегоняли скот и табуны, а когда ни одного угра не осталось на левом берегу, русы разожгли костры, принялись варить похлёбку в огромных котлах, жарить на вертелах мясо и рыбу, запекать птицу. Из Киева привезли бочки с хмельным мёдом и вином. Добрый пир решили устроить русы уграм. К вечеру киевляне с уграми сидели плечом к плечу, пили, провозглашали здравицы, просили у Перуна спокойной дороги для угров.
На холме на разбросанных попонах расселись киевские старейшины с угрскими князьями. Сидели тесно, а между ними Олег с Саввом.
И сказал князь угров:
— Мы не будем с вами, русы, соседями, но унесём с собой о вас доброе чувство.
— Речь твоя, князь, от разума, и пусть он не покидает нас, — ответил Олег.
Сидели князья и старейшины, но не было меж них на пиру ни Ратибора, ни Никифора. Накануне Олег наказал им:
— Ряд рядом, но будьте наготове, воеводы: ну как угры на коварство осмелятся, хоть я в то не верю... Гости и хозяева пировали всю ночь. Высоко к звёздам роем взлетали искры, и разносились по всему Приднепровью песни. Их пели угры и русы, вели весёлые разговоры.
А через сутки снялись угры, и заскрипели их кибитки. На запад, к горбам, проводили угров. Откочевали они, чтоб осесть на Дунае целым народом.
Ушли угры, и не успели перегореть костры над Днепром, как к суличам нагрянули хазары. Привёл их Аюб, дань потребовал.
— Видать, не впрок темнику наш урок, — сказал Олег, — пойдём к суличам на подмогу, ино разорят их хазары.
Бояре предлагали:
— Пошли кого-нибудь из воевод, князь, — Никифора либо Ратибора.
Но Олег ответил:
— И Никифор и Ратибор воеводы отменные, слов нет, но русичи на левобережье в киевском князе защитника зрят. Тем паче я к ним в полюдье ходил. А нынче скажут: за данью сам приходил, а от врагов оградить — так воеводу прислал.
Никифор заметил:
— Твоя правда, князь.
— Хазарские поселения на рукаве Саркела, — сказал Путша.
— Разорим их, как они наши погосты разоряют, — заверил князь. — Не станем ждать, пока Аюб к нам явится, будем искать его. Ты, Ратибор, останешься Киев беречь...
Выступили на конях, не отягощённые обозом: отправлялись не в чужие земли, в свои. Полк большой руки вёл Олег, правой — воевода Никифор, левой — боярин Путша, а засадный полк — молодой боярин Любомир.
Вошли в землю суличей, опустошённую хазарами. На полях хлеба вытоптаны. Выходили из лесов суличи, рассказывали: у хазар войско большое, дань требуют за два года и тех, кто власть кагана отказывается принимать, грозят угнать в Итиль...
— Глядите, воевода и вы, гридни, — хмурился Олег, — само небо велит нам искать обидчиков. Мы найдём их и сурово покараем.
— По всему видать, хазары к Саркелу подались, — предположил Никифор, — хотят передохнуть.
— Пойдём и мы туда, — сказал Олег. — Наши кони не приморены, настигнем хазар.
Заиграла труба, и дружинники разобрались по сотням.
— Помогай нам Перун! — раздавались голоса гридней.
— Достанем недругов!
Полки на рысях направились на восток, к Донцу.
Аюб мчался впереди своих арсиев. Темник был доволен: с ним его воины, его верные арсии. В стремительном беге пластались кони, и топот их копыт, еканье селезёнки аюбовского коня услаждали душу хазарского воеводы.
Не обнаружив угров и узнав, что они откочевали из этих мест, Аюб сначала собрался настигнуть их на переправе через Днепр, но потом передумал. К чему? Угры никогда не были надёжными данниками кагана. Отказавшись от преследования угров, Аюб краем затронул вятичей и северян, разорил и пожёг погосты суличей, что, по убеждению темника, было суровым предупреждением народам левобережья Днепра, пытавшимся выйти из-под влияния кагана.
Аюб вымещал на русичах обиды, нанесённые ему в хазарской тюрьме. Отныне темник станет держать в страхе славян, казнить непокорных, а крепких русичей угонять в Итиль строить дворцы и мостить камнем улицы, а иных продавать в рабство...
А ещё хазарский воевода тешил себя надеждой одолеть киевского князя. Тогда никто из князей левобережных народов не помыслит отказаться платить дань каганату.
Но Аюб справедлив, у него нет обиды на Олега за прошлое поражение. Киевский князь разгадал замысел хазарского военачальника, а Аюб недооценил Олега...
Арсии возвращались к Саркелу, где в поселениях их ждал отдых, да и кони притомились: эвон какой гон проделали, по всему днепровскому левобережью промчались.
Там, на рукаве Саркела, живёт одна из любимых жён Аюба. Он везёт ей богатые дары. Эту жену он взял себе у камских булгар, она станет утешать его и веселить после похода.
— Улля! — кричит Аюб и хлещет коня.
Приморённый конь делает рывок и снова сбавляет бег. Темник решает сделать привал, не дожидаясь ночи, и велит дозорным присмотреть место для стоянки. Нет, он, Аюб, не устал и готов ещё неделю провести в седле, но подбившийся конь не товарищ в бою...
Хазар настигли у урочища[97], где поросший колючим терновником овраг подступил к леску. Ивашка со своим десятком гридней, спешившись, бесшумно подкрались к стану, сняли караул, и едва забрезжил рассвет, как конные полки киевского князя изготовились к сражению. Встали стеной, перебросили щиты со спины на левую руку.
Олег знал: хазар в два раза больше, чем гридней, но он рассчитывал на неожиданность.
— Наш удар должен быть стремительным, как прыжок рыси, — обращаясь к дружине, говорил Олег. — Потянем, други!
Аюб пробудился от шума и беготни.
— Русичи! — раздавались выкрики. — Русичи!
Не успев надеть броню, Аюб выбежал из юрты, вскочил на коня, осмотрелся. Среди хазар нет растерянности, арсии перестраиваются в боевой порядок. А напротив через поле темнеют стеной полки киевского князя.
Заиграли трубы русичей, загудели рожки хазар. Двинулись воины, съехались, начался бой. Бросил Аюб на левое крыло киевлян часть тумена, уверенный: хазары сломят русичей и зайдут в бок большому и правому полкам. Тогда не устоят дружины киевского князя и побегут.
Поднялось солнце. Огненно-яркое, оно осветило сечу. Много уже полегло арсиев и русичей, а исхода сражения не видно. То русичи хазар теснят, то хазары русичей.
Аюб спокоен, он видит — арсии давят числом. Вон заметно изогнулось левое крыло русичей. Немного, совсем немного, и гридни побегут. Настало то время, когда Аюб должен победить киевского князя. Где-то здесь и Олег, но Аюб не видит его...
Неожиданно зоркий глаз Аюба замечает, что на правом крыле его войска началось какое-то движение, и вслед за этим темника прошибает холодный пот. От лесочка лавой, выставив копья, несётся засадный полк киевского князя. Вот он врезался в гущу арсиев, смял их, погнал.
Взвизгнул темник, нахлёстывая коня плетью, бросился в гущу боя. Но было поздно.
Закричали хазары, поворотили коней, уходили от погони, топча друг друга. Русичи настигали их, рубили мечами, кололи копьями. Гнали день, и даже ночь не остановила преследование. До самого рукава Саркела достали.
И по всему притоку заполыхали хазарские поселения...
Время едва перевалило за полдень. К хаканбеку ввели маленького человека с телом змеи и узкими глазами. Держался человек уверенно, по всему было видно: во дворце хаканбека он бывал не раз. Пробыл желтолицый у хаканбека совсем недолго, и хоть не занимал он в каганате никаких должностей, но все, кто встречался ему во дворце, гнули перед ним спины, а стража низко кланялась.
Никто не мог сказать, зачем его звал хаканбек: разговор у них был тайный, только им известный.
Слуга накрыл низенький столик и тут же удалился.
Хаканбек и желтолицый уселись. Хозяин угощал гостя вином и сладостями, беседовали. Говорил в основном хаканбек.
— Много зла причинили нам русы, — молитвенно сложил руки хаканбек, — но с той поры, как их князем стал Олег, этот варяг с дружинами славян угрожает самому каганату. Его взор упал на народы, какие издавна платят нам дань. Он ходит с дружиной на левобережье Днепра и заставляет всех подчиняться Руси. Этот варвар замахивается на каганат, и до тех пор, пока он будет княжить в Киеве, хазары не могут чувствовать себя спокойными. Ты меня понял, Ив?
Желтолицый склонил голову:
— Да, хаканбек, норманн угрожает Хазарскому каганату, князь русов не имеет права жить. Ив исполнит твою волю, но это случится не раньше будущей весны, когда от Тмутаракани поплывёт его корабль в страну русов.
— Пусть будет по-твоему, Ив. Ты послан мне самим Яхве[98]. Когда я узнаю, что ты сдержал слово, мой сон будет блаженным, как сон грудного ребёнка.
— Ив не говорит «нет», Ив говорит «да»!
Зачастили холодные осенние дожди. Они барабанили по тесовым крышам, крупными каплями зависали на ветках деревьев. Ползли тяжёлые, рваные тучи, цеплялись за деревья. Уныло и грустно в такие дни, и даже птицы прячутся в укромных местах. Но для смерда, если озимь посеяна и вспахана земля под яровые, в избе дел полно, у смерда нет праздного покоя, смерд всем кормилец.
В княжьем селе, что под Предславином, пять изб. Село немалое. При каждой избе хлев, крытый потемневшей соломой, одна на всех просторная рига, где доходили колосья и их обмолачивали цепами. Колодец с деревянной бадьёй, от времени замшелой, как и покосившийся бревенчатый сруб. Давно бы надо новый поставить, да у смердов всё руки не доходят.
В крайней избе жил известный на всю округу шорник по имени Скоробогат. Никакими богатствами он не мог похвалиться, разве что детишками. Они у него на лавках и на полатях лежали и сидели, а две, соутробицы, — послала судьба такое, ко всему девки — в зыбке качались. Только девятый в помощниках хаживал.
Наведывался к шорнику Урхо. Иногда выбирал время, помогал на пахоте, жал, а то и цепом помахивал в обмолот, спину грел.
Как-то явился Урхо к Скоробогату, уселся на лавку, согнулся. День сырой, унылый. Шорник сбрую шил при лучине, и такая ладная упряжь получалась — залюбуешься. Белая сыромятная кожа, прошитая чёрной кожаной тесьмой, выглядела нарядно. Молчат гость и хозяин. Наконец Скоробогат заговорил:
— Княжьего огнищанина заказ.
— Лют нынешний тиун, — заметил Урхо.
— Аль прежний мёдом был мазан? Тот Аскольду и Диру служил, этот Олегу. Каждый норовит со смерда шкуру спустить. Особливо усердствуют после печенежского разорения. Княжью суму набивая, о князе и боярине радеют. Кто о смерде думает? Смерд он и есть смерд.
На полатях завозилась ребятня, раздался плач. Скоробогат цыкнул, и там затихли.
Жена Скоробогата, ядрёная, скуластая, смахнула со столешницы тараканов, нарезала хлеба ржаного, почистила луковицы, принесла из подпола квасу, позвала Урхо и хозяина к столу.
Ели не спеша, похрустывая луком, запивали резким квасом, и неторопко текла беседа.
— Хватит ли хлеба до будущего? — спросил Урхо.
— А уж тут княжья воля, сколь в полюдье заберёт, — пожал плечами Скоробогат. — Крутёхонек бывает князь Олег.
Тут Скоробогатиха в разговор вмешалась:
— Зиму бы пережить, а по теплу то крапива, то щавель...
— Коня бы уберечь, без коня хоть сам в соху впрягайся, — сказал шорник. — А без зерна откуда коню силы взять?
— Истину глаголешь, — согласился Урхо.
— Ты ответь, Урхо, лопари землю пашут?
— Нет, лопарь оленем промышляет, охотой. Тем и дань платит.
— Поди, тянет отчая сторона?
— Однако привык я к русичам. Сказывают, человека помирать родная земля зовёт. Может, и Урхо уже кличет? — Лопарь встал. — Засиделся я, заугощался. У тебя в избе побываю, ровно в чуме родном...
Выбрался из избы — сумерки сгустились, и дождь сечёт, мелкий, частый. На лопаре кухлянка[99] из шкуры лося, влагу не пропускает, — Урхо сам её пошил, — сапоги из такой же шкуры. Поднял глаза — небо без просвета. Подумал: зима за этими дождями пожалует. Скоро лист осыплется, снег землю покроет, и будет он, лопарь, следы на нём читать: где заяц петлял, где лиса пробежала, где волк протрусил...
Хорошо Урхо зимой, всё понятно, с малых лет в тундре обучен. И глаз у него соколиный, а нюх как у дикого зверя: втянет воздух — сразу ясно, чем пахнет. Сколько раз на торгу закроет глаза — мимо торговый люд снуёт, гости разные, Урхо не видит, однако скажет, из каких земель и чем торг ведут...
Вернулся Урхо в Предславино, в свою камору забился, слушает, как частит дождь, барабанит, ровно тысячи дятлов дерево долбят. Сомкнул на мгновение веки, и неожиданно предстало перед ним северное сияние, которое в краю лопарей ночь в день превращает. Ох, как давно не видел он такого! К чему бы? Может, зовёт его родное стойбище?
Скрипнула дверь, Урхо по запаху определил: вошла стряпуха. Сунула лопарю ломоть пирога с грибами, пожаловалась на худые сапоги. Урхо обещал починить. Потом сказал, чтоб ложилась отдыхать. Лопарь жалел эту невзрачную и немолодую женщину, а она отвечала ему своей привязанностью.
Ещё долго сидел Урхо, жизнь свою перебирал, и получалось, что прожил её не зря.
В эту ночь долго не могла уснуть и Лада. Уже оплавилась и погасла свеча, перегорели дрова в печи, но крепко срубленные бревенчатые хоромы до утра будут держать тепло.
Лада лежала, уставившись в потолок. Через слюдяное оконце свет слабо проникал в опочиваленку. Тишина, и только слышатся редкие шорохи...
Вот так же было в детстве, в хоромах отца на Ильмень-озере. Тогда Лада тоже думала, а всё больше о будущем суженом. Какой-то ей достанется!
А нынче чем живёт Лада, о том и мысли. Вчера наезжал в Предславино князь, рассказал, как на хазар ходил и как побили их на Саркеле. Теперь авось не посмеют появляться к славянам за данью... Однако надолго ли?
Уговаривала Олега пожить в Предславине, но он отказался, уехал, не посмотрев на непогоду. Кабы Лада не знала Олега, могла бы подумать, что у того есть наложница, но за князем такое не водилось.
Много забот у великого князя киевского, и Лада просит Перуна помочь ему в его делах, в исполнении задуманного, а вместе с тем чтоб среди забот доставалось и ей, Ладе, хоть чуточку внимания...
А за полночь, когда Лада забылась во сне, привиделась ей мать-княгиня, и сказала она Ладе: «Остерегайся конунга-варяга». Лада хотела спросить почему, но пробудилась.
Олег — варяг, норманн, — кому это неизвестно, но за долгие годы, что живёт на Руси, он и говорить, и мыслить стал как русич...
В оконце едва забрезжил рассвет, как Лада вышла на крыльцо, дохнула сыростью. Тучи ползли над Предславином, но дождь прекратился. Всё вокруг — и постройки, и деревья, и копёнки сена у конюшни — было мокрое, просило солнечного дня.
Дверь в поварню была открыта, в печи мерцал огонь, стряпухи готовили еду к утренней трапезе, и Лада почувствовала, что хочет есть. Вспомнила: вчера легла, отказавшись от ужина.
Спустившись с крыльца, направилась в поварню.
Вдругорядь Ивашка углядел Зорьку на Подоле у самого берега. Но то случилось уже зимой, в самом начале. Нарядная, в шубе из куниц и шапочке соболиной, в сапожках тёплых, она смотрела за реку и не сразу заметила гридня. Срывался редкий снег, мягко ложился на её плечи, голову. Ивашка долго не осмеливался затронуть её. Наконец решился:
— Здравствуй, девица красна.
Зорька обернулась, улыбнулась, на щеках появились ямочки, а глаза что васильки полевые, синецветки.
Не сказала, пропела:
— Здрав будь и ты, десятник.
— Тебе известно, что князь меня над десятком поставил? — поднял Ивашка брови.
— Слухом земля полнится, — рассмеялась Зорька, и смех её рассыпался колокольцем.
Ивашка смотрел на неё влюблённо, не зная, о чём говорить дальше. Наконец спросил:
— Ты ждёшь кого, не помешал ли?
Зорька удивилась:
— Уж не мнишь ли, что тебя?
Смутился Ивашка, но она будто не заметила:
— Посмотри на тот берег, на ту даль — вишь как лес синеет, и простор какой! А весной всё в зелени. Меня та даль манит, так бы и полетела туда.
— У тебя, Зорька, душа певучая. А я о тебе часто думаю. Как увидел на капище, с той поры.
Зорька промолчала, но по всему видно — слова гридня ей по душе. Стащила рукавичку, поймала снежинку, слизнула:
— Девчонкой сосульки сосала, да и сейчас иногда. Я пойду, пора.
— Я провожу тебя.
И снова они шли улицей, что вела к Горе, где жили бояре и старейшины. Ивашке чудилось: все прохожие смотрят только на Зорьку, её красоте дивятся.
И какой же недалёкой показалась обратная дорога, а ему хотелось идти и идти рядышком с Зорькой.
Расставаясь у самых её ворот, спросил:
— Когда вдругорядь увижу тебя?
Зорька плечами пожала, а Ивашка осмелел:
— Коли отца твоего просить стану, чтоб отдал тебя мне?
Зорька промолчала, ответила лукавой улыбкой.
Поразметал ветер пепел костров, потоптали траву дикие скакуны, и засыпало землю снегом. Тихо на засечной линии, ушли печенеги на левый берег Днепра, откочевали в самое низовье.
Как подраненный зверь забивается в свою берлогу, зализывает раны, так и большая орда, расколовшись после смерти Кучума на малые, передыхала, набиралась сил.
Темники винили Кучума: к чему всей ордой на Русь пошёл? Будто кочевать намерился. Забыл, что сила печенегов во внезапности и быстроте. Теперь когда ещё вежи людом обрастут, а стада и табуны глаза порадуют! Только тогда темники снова направят своих коней на Русь. Сколько же на то лет потребуется?
На княжьем дворе Олег увидел Ивашку, поманил:
— Отчего боярин Путша на тебя жалуется?
И нахмурился.
Ивашка оторопел:
— Вины своей не чую, князь.
— Не криви душой, молодец!
Ещё пуще удивился гридин:
— Я ли боярину какое зло причинил?
— А вот боярин сказывает, ты его бесчестил!
У гридня поднялись брови:
— Мне ль боярина бесчестить? Он в отцы мне годится!
— Так ли? — Олег насмешливо посмотрел на Ивашку. — Аль не тебя с дочерью боярина видели?
Гридень посветлел лицом:
— Эвон ты о чём, князь.
— Признаешь вину?
— Какая вина, князь, Зорьку-то я всего два раза и видел. Но по правде скажу, люба она мне и буду бить боярину челом отдать мне её в жёны.
Олег хмыкнул:
— Тогда иной сказ, гридень. Но сама-то Зорька как?
— Она согласна.
Князь покачал головой:
— Ловок ты, молодец, и уверенность твоя мне по нраву. Но что скажет боярин?
— Я, князь, кланяюсь тебе: замолви за меня слово.
— Вон ты каков! Непрост.
— Сам бы отправился к боярину, да отказа боюсь, князь.
— Хитёр ты, гридень. Однако хитрость с умом близки. Ну да попытаюсь гнев боярина на милость сменить...
Неделя минула, другая. Ивашка даже подумывать стал, не забыл ли князь об обещанном. Но месяц спустя пришёл Олег к боярину Путше. Будто мимо проходил и заглянул в гости. Усадили князя за стол, потчевали, а к концу трапезы Олег и сказал:
— Славная дочь у тебя, боярин Путша, и обличья прекрасного, и чести.
— Ты к чему это, великий князь, клонишь?
— Хочу просить тебя, боярин: не держи зла на десятника Ивашку, он тебе челом ударит, станет просить Зорьку твою в жёны.
Насупился Путша:
— Ты-то, князь великий, почто в заступниках ходишь?
— Ивашка — гридень добрый и моей заступы достоин. Он честен и рода доброго. Отец его Доброгост — новгородский староста кончанский. Не гони десятника, боярин, а коль Зорька не против, не возражай. И я тебя о том прошу.
Задумался Путша, долго молчал, наконец рукой махнул:
— Познаться бы Ивашке с моими псами, коли б ты, князь, в заступу не пошёл. Ноне что ответить? Ежели Зорька согласна, не стану перечить.
Зимой по воскресным дням в Киеве на торжище, что на Подоле, широкий своз. Спозаранку открываются все ворота, и скрипит на накатанной дороге санный полоз. Из сел и ближних погостов везут зерно и крупу, связки лука и капусту квашеную, сало вепря и мясо, птицу живую и битую, рыбу свежую и солёную, копчёности всякие, мёд и кожи, корма для скота и всё, что есть у смерда. На широких санях, розвальнях, доставляют в город душистое сено, гонят скот. Ревёт и шумит торжище киевское даже в снежную, морозную зиму. Всё, как в летнюю пору, разве только нет гостей заморских, когда торжище ко всему делается разноязыким, горластым.
Олег на него выходил редко: здесь гнусавили нищие и бродили угрюмые волхвы. Едва они появлялись на торжище, как умолкали скоморохи и скрывались в толпе плясуны. Волхвы изгоняли неугодную Перуну ересь. Они не ведали пощады. Олег видел, как они, кликушествуя, забили насмерть тяжёлыми посохами скомороха, и князь не посмел за него вступиться, дабы не вызвать гнев волхвов.
Олег спрашивал себя: зачем Перуну такие жертвы? Разве веселье человеку не в радость? Если в радость, то почему от этого надо отказываться? Князь не помнил, чтобы викинги в угоду Вотану лишали себя веселья. Даже на тризне они пили и пели, старались меньше грустить, помня, что викинг ушёл в мир иной, в мир довольства и сладостных утех, где нет забот и печалей.
Иногда Олег бранил себя, что принял веру русичей, ему чудилось, Вотан в гневе на него за то, но тут же князь спрашивал себя и бога норманнов: а мог ли он, Олег, живя среди русичей, оставаться в вере варяжской?
И отвечал: нет, для них, русичей, он был бы варягом, неугодным волхвам, на него в любой час можно было поднять народ. Ведь случилось же такое с Евсеем!
Весной купец уплыл в Царьград, а накануне побывал у Олега, молвил, что, коли удастся, хотел бы повидать земли на Востоке, где ковры ткут и шелка производят, торг с их гостями завести. И ещё сказывал, что лета на три Киев покидает...
А в январе-сечене прибежал Ивашка с известием:
— Волхвы народ на Евсея подняли, дом разоряют!
Благо, самого Евсея уже не было в Киеве, а то убили бы.
Поспешил Олег, да поздно: порушили купеческое подворье. А вся вина Евсея в том, что веру греческую принял, от Перуна отрёкся. Так могло случиться и с князем киевским, не явись он на капище и не поклонись Перуну...
По всему выходило, не мог он, Олег, князь русичей, поступить по-иному, коли решился жить на Руси.
Зима на вторую половину перевалила, в самой силе хватали морозы, и нередко от них трещали деревья.
Как-то на целую неделю задержался Олег в Предславине. Забыв о делах княжеских, с началом дня выбегал во двор, до утренней трапезы колол в своё удовольствие дрова, а если случались снежные заносы, отбрасывал широкой деревянной лопатой снег, расчищал дорожки.
А то вдруг развеселится и встречную холопку в снегу искупает, да ещё и лицо натрёт до покраснения.
Лада довольна: в такую пору князь и телом и душой молодел. Правда, случались подобные недели у Олега слишком редко, да и то в зимнюю пору, когда ни печенеги, ни хазары Киевской Руси не грозили.
Как-то в один из таких приездов Лада сказала Олегу:
— В прошлый раз приметила я, княжич Игорь с Дубравой, рабыней из ткачих, миловался.
Олег рассмеялся:
— Дело отроческое. Аль князьям славянским когда возбранялось наложниц иметь?
— Я не о том, князь, — нахмурилась Лада. — Не хотелось бы мне, чтоб до женитьбы княжича, раньше времени бегали по двору и хоромам княжеским Рюриковичи от холопок либо рабынь. Дабы никто не посмел по прошествии многих лет перстом в них тыкать и зло ронять: эвон князь-робичич[100].
— Может, и правда твоя, княгиня. Сегодня же велю Игорю: пусть налаживается за невестой в Плесков ехать...
К исходу зимы собрали санный поезд к плесковичам. Готовились основательно, киевский князь Олег отправлял к плесковскому князю молодого князя Игоря, наказывал:
— У Войтеха дочь и лицом красна, и умом славна. Ворочайся с женой, и тем союзом Плесков заодно с Киевом будет. От того Руси польза великая. Плесков на западе щитом её станет!
Погрузили богатые подарки, а ещё вено — выкуп за невесту да продовольствие и всякое добро, без которого дальняя дорога невозможна.
Игорь худ, ростом чуть ниже Олега, широкоплеч и смугл, с лицом круглым и жидкими светлыми усами.
Он суетился, самолично проверял, всё ли уложили в сани. Ему помогал Свенельд. Вместе с Игорем он обучился грамоте, осилил цифирную премудрость, а от Ратибора познал воинское искусство.
— Быть тебе, Свенельд, воеводой у князя Игоря, — предрекал Олег.
Уезжал Игорь до будущей зимы. За молодого князя Олег был спокоен: разумен и надежда есть, что от него пойдёт род Рюриковичей на Руси...
Выехали в феврале-бокогрее, когда зима, будто проверяя смерда, посылает ему десяток-полтора тёплых дней.
Сани за санями спустились с Горы, направились к выезду из города. На улицах мальчишки в снежки играли, приплясывали, пели:
Пришёл месяц бокогрей,
Землю-матушку не грел —
Бок корове обогрел,
И корове, и коню,
И седому старику
Морозу Морозычу...
Миновав распахнутые северные ворота, весело покатили дорогой на Смоленск. Полсотни верхоконных охраняли поезд, а старшим над гриднями Ивашка. Не хотел он покидать Киев на столь долгое время: ведь месяц, как женился. Расставались — Зорька расплакалась, а Путша говорил:
— Возвратишься, дом вам поставлю, вы же мне внука подарите.
Зорька от смущения потупилась, а Ивашка жену обнял, пошутил:
— Она вам не одного, а не менее пяти родит...
Вёрст десять отъехали, гридни по кошевам[101] расселись, привязав коней к саням, и вскоре примолкли, подрёмывали. Ивашка вспоминал, как впервые с боязнью явился к боярину Путше. Опасался: ну как собак спустит! Ан нет, приняли по-доброму...
Свои мысли у князя Игоря: он не о прошлом думал, а о будущем. И не предстоявшая встреча с Ольгой волновала его — гадал, какая она, эта плесковская княжна, и придётся ли по душе.
В день отъезда увидел Игорь жену Ивашки, красоте её подивился. Шепнул о том Ладе, а она ему в ответ:
— Не алкай жены чужой, к своей невесте отправляешься.
Если Игорь Олега как отца чтил, то Ладу уважал, всё ей доверял, как сестре старшей. Бывало, Олегу того не скажет, что Ладе. И совета у неё испросит. В памяти Игоря Рюрик сохранился смутно, был он вот таким же, как и Олег, крупным, малоразговорчивым...
Легко бегут санки, заносит их на обе стороны. Игорь кутается в шубу, его начинает клонить в сон. И чудится ему, что он уже в Плескове, у князя Войтеха, его встречает Ольга, она точь-в-точь Зорька. Игорь даже успевает подумать, что Зорька — это Ольга.
Он пробудился. Свенельд потихоньку похрапывал, и Игорь не стал будить его. Огляделся по сторонам — поле заснеженное, под ним, верно, как под одеялом, зеленела озимь, леса — как острова, остался позади погост с избами курными, в землю вросшими. Это ещё владения полян, дальше начнутся земли дреговичей, а через много вёрст — в неделю путь не одолеешь — владения плесковичей. Там уже знают о приезде Игоря.
Глаза князя остановились на заснеженном холме. Вершина его обдута ветром, и на тёмной проталине, гордо вскинув голову, сидит залётный орёл. Он неподвижен, и его не пугают люди. Что они могут ему сделать? Люди убивают друг друга, и тогда орёл выклёвывает им глаза и рвёт их мясо; люди стреляют в тех животных и птиц, которых поедают, а что им от орла?
Игорю орёл напомнил воина-рыцаря. Княжич слышал, что в горах Упландии водятся очень крупные орлы. Рождённый в Новгороде, Игорь ни разу не видел родину отца, но Олег рассказывал ему о море викингов и скалистых берегах, изрезанных глубокими фиордами, горах, покрытых лесами, о замках на вершинах, древних жилищах викингов...
Для себя Игорь решил: станет киевским князем, непременно побывает на родине предков. Ему незнаком язык норманнов, и, когда Олег говорил с викингами, Игорь не понимал, о чём речь, он давно считал себя русичем. В последние два лета драккары викингов не причаливали к киевской пристани, они участили набеги на побережье Балтики.
Олег как-то упомянул, что когда он намерится пойти на ромеев, то позовёт с собой викингов. Но настанет ли такой час? Слишком опасны соседи у Руси: хазары, печенеги...
Свенельд открыл глаза:
— О чём мысли, князь?
— Петляют.
— Пусть попетляют до Плескова.
— А там?
— Как невесту увидишь, враз выпрямятся.
— Аль сам испытал? — рассмеялся Игорь.
— По догадке, князь, по догадке. А мне жениться пока ни к чему. Это тебе, князь, сыновья надобны, им княжение наследовать. Я же ещё с девками вдосталь не нацеловался. — И посмотрел на небо. — Время, княжич Игорь, к трапезе повернуло.
— Как в погост въедем, так и остановимся.
Едва пахнуло весенним теплом, стаял снег, подсохла земля, как дружинники в кафтаны суконные облачились и каждый день в ристалищах проводили. За зиму засиделись, и кони застоялись. Олег и Лада на военных потехах не только бывали, но и участвовали в них.
Как-то Олег задержался, и Ладе вздумалось про ехать на его коне Буяне. Красив конь и статен, походка необычная — иноходь, а шею дугой гнёт.
Лада повод приняла, в стремя вступила и едва ногу через седло перебросила, как Буян понёс. Он вздыбился и ветром помчался по лугу. Гридни бросились ловить коня, но он нёс Ладу к лесу. Княгиня поняла: конь ударит её о деревья. Буян не слушался узды, он вёл себя как дикая лошадь, когда её хотят объездить.
Лада не видела Олега, а он пустил своего коня наперехват Буяну, успел поймать его за узду уже у самого леса.
Подскакали гридни, Лада соскочила на траву. Олег велел хмуро:
— Отведите коня на конюшню.
Торопливо подошёл Урхо, погладил княгине руку и, глянув Буяну в глаза, повернулся к Олегу:
— Князь, вели снять седло.
— На конюшне расседлают.
Однако лопарь не унялся:
— Вели, князь!
Олег повернулся к гридню:
— Исполни!
Гридень освободил подпругу, снял седло и войлочный потник, бросил их на землю. Урхо опустился на колени, провёл ладонью по войлоку. Неожиданно рука его замерла, чтобы тут же вытащить большую рыбью кость. Совсем помрачнел Олег, тяжёлым взглядом повёл по воинам:
— Кто Буяна седлал?
Голос сделался хриплым, суровым.
Молчали дружинники.
Князь снова спросил:
— Кто привёл Буяна?
Молодой отрок шагнул наперёд:
— Князь, я взял его у коновязи уже осёдланного.
— Ты, Рогволод?
Олег круто повернулся, ушёл молча, а вечером сказал Ладе:
— Злой умысел в том зрю.
Лада согласилась:
— Не против меня, князь, против тебя.
— Где недруга искать? Может, кто из конюхов? Но мало ли люда на конюшне бывает! Одно знаю: есть у нас, Лада, враги коварные. Изловили тиуна и конюха, сбежал боярин Олекса, а может, их люди сызнова чего замышляют. Но мы сыщем их!
По теплу из Итиля в Киев пробиралось хазарское посольство.
От Итиля по землям Хазарии, Задонью доехали к Саркелу. А как реку преодолели, то поехали по южной окраине лесостепи. Всё левобережье пересекли. Править посольство[102] хаканбек поручил седобородому Рувиму, чиновнику опытному, многознающему.
— Ты, — сказал ему хаканбек, — в Константинополе и Херсонесе бывал, на Востоке с ханом бухарским и шахом персидским речи вёл, теперь отправляйся в Киев и заключи с Олегом договор.
— Мой мудрый повелитель, каких выгод мне искать у киевского князя? — спросил Рувим.
— Ты стар, Рувим, но глаза твои ещё хорошо видят, а уши слышат. Разве ты не знаешь, каганат заболевает и скоро не будет представлять угрозу для своих соседей? А ты знаешь тому последствия? Нас уже не боятся русы, они разбили Аюба и разорили наши поселения на рукаве Саркела. Если Русь и дальше продолжит войну с каганатом, нам не станет платить дань всё левобережье.
— Но, мудрый повелитель, чего хочет каганат от Олега?
— Ты должен уговориться с ним, что земли правобережья принадлежат Киеву, а на левом берегу всё наше, и тогда будет вечный мир между Русью и каганатом.
— Но согласится ли князь Олег? Он, мой мудрый повелитель, вкусил плоды побед над арсиями.
— Оттого, Рувим, я и посылаю тебя. Ты хитёр, как лис, и убедишь Олега. Грози ему печенегами и нашим союзом с ними.
— Я сделаю всё, мудрый повелитель, как велишь ты, да поможет нам великий Яхве.
Ночью ударили в набат. Били долго и тревожно, разбудив весь Киев. Олег подхватился с мыслью: «Печенеги!» Но тут же через слюдяное оконце разглядел зарево пожара, и от того тревога не уменьшилась. В деревянном городе с крышами под соломой и тёсом только дай разгуляться пожару — выгорит пол Киева.
Выбежал Олег на крыльцо и враз понял: горят хоромы боярина Любомира. Князь заторопился на пожарище. Мимо уже бежали гридни, княжьи холопы, челядь с бадейками, баграми.
Когда Олег явился, здесь уже собрался весь Киев. Выстроившись цепочкой до самого Днепра, передавая из рук в руки бадейки с водой, лили на огонь. Иные баграми раскатывали брёвна, сбивали пламя. И ни лишней суеты, ни криков.
Сам боярин Любомир работал со всеми. Успел бросить Олегу:
— С поварни началось. Видать, с вечера печь не загасили, а головешка вывалилась!
И снова за багор взялся. А Олег с гриднем кинулись огонь от конюшни отсекать, лошадей выводить. Кони дико храпели, взвивались, рвались с недоуздков...
К утру пожар загасили, не пустили разбушеваться, а уже через неделю боярское подворье расчистили, застучали топоры.
Всем миром ставили боярину Любомиру хоромы. Появлялся здесь и Олег: подносил доски, брался за пилу, распускал брёвна. В стороне на кострах в больших котлах варили еду работному люду, а к вечеру выкатывали бочонок медовухи, каждому по чаше доставалось.
Олег давно познал обычай русов приходить друг другу на выручку. Погорел боярин ли, мастеровой либо кто иной, и тут же сообща брались за дело.
Не прошло и месяца, как встали боярские хоромы, да ещё больше и краше прежних.
Третью неделю живёт хазарское посольство на левом берегу Днепра, напротив Киева, у самого перевоза. В еде послам отказа нет, и вином наделяют. Встречавший Рувима боярин Путша сказал:
— Живите, нужды вам ни в чём не будет, а как князь велит, так и проводим к нему.
На вопрос Рувима, отчего Олег их не принимает, боярин буркнул:
— Когда надобность в вас будет, тогда и позовут. У князя же и без вас дел полно.
Рувиму за каганат обидно: слыхано ли, заставить ждать посла великого хаканбека — это ли не унижение! Видать, киевский князь силу за собой чует, коли позволяет такое. Однако вернуться в Итиль посол опасался, зная крутой нрав хаканбека.
Только на исходе третьей недели явился за Рувимом боярин и объявил, что великий князь киевский зовёт хазарского посла, а с ним толмача.
Переправились Рувим с толмачом на правый берег, поднялись на Гору. Принимал Олег Рувима в большой гриднице без почестей. С князем бояре и воеводы. Выслушал князь посла сидя и тут же дал ответ:
— Ты, посол Хазарского каганата, говоришь, что привёз нам мир, будто вы одержали над нами победу. По какому праву хазары считают славянское левобережье своими владениями? Прежде по силе, а нынче? Нет, посол, нам такие условия не надобны. Левобережье — наша земля, земля Киевской Руси. Мы готовы жить с вами в мире, ежели вы не будете пытаться брать дань с вятичей и радимичей и уж никак не с суличей и северян. Это народы Киевской Руси, нам подвластные. О том и передай хаканбеку.
Чуть помолчав, Олег добавил:
— А стращать нас печенегами, тем паче вашим союзом с ними, не следует. Вам для того печенегов сыскать надобно. Разве до вас не дошли слухи, что сталось с большой ордой хана Кучума? Ты слышал, посол, мой ответ, и, коли хаканбек примет его, мы с радостью будем видеть в хазарах наших друзей.
И даже за трапезный стол киевский князь Рувима не позвал.
Ушли послы каганата, а Олег сказал боярам:
— Не от хорошей жизни хаканбек посольство слал. Аюб псом побитым приполз, раны зализывает, а у хаканбека голова оттого трещит. Теперь пусть наш ответ переваривает.
Сколько лет Олег помнил себя, он никогда не был во хмелю. Даже на весёлых пирах, какие устраивал для дружины, или когда звал бояр и старейшин, чтобы отпраздновать какое-либо радостное событие, он не хмелел, пил вино или сладкую, но крепкую медовуху, заедая куском жирного мяса и запивая холодным кислым молоком. Может, оттого голова у князя всегда была свежая.
Выпроводив хазарских послов, князь с боярами уселись за трапезу. Она получилась шумная и долгая. До самых сумерек хватило разговоров.
Речи всё больше вели о печенегах и хазарах. Да оно и понятно: кто чаще всех хлопоты Руси причинял, разор приносил? А когда вспомнили, как орду Кучума по Дикой степи гоняли, то сожалели, что ушёл от них сам хан.
Потом заговорили о темнике Аюбе. Освещали путь русичам горящие хазарские поселения по Саркелу...
Закрыл глаза Олег, молчал, слушал. И вспоминал городок на берегу чужой земли за морем, где в огне увидел Лауру. Он, совсем отрок, варяг, тогда впервые познал женщину. Сколько их потом перебывало! Но с появлением Лады все они для него исчезли. А может, в заботах и тревогах ушло всё. Лада же всегда с ним. С ней он делит и огорчения и радости.
— О чём думы, великий князь? — спросил сидевший рядом Ратибор.
Олег усмехнулся, но не ответил. Разве поймёт его воевода? Мысли переметнулись на княжича Игоря. Полгода, как тот в Плескове, воротится по первопутку. Что за княгиню в Киев привезёт, коей суждено будет упрочить род Рюриковичей?
Сгущались сумерки, и в гриднице, где широко трапезовали бояре и старейшины, зажгли жировые плошки. Они чадили, освещая стол, заваленный объедками, и пол, устланный соломой. Олег поднялся, выбрался во двор, глотнул чистого воздуха. Увидев отрока, сказал:
— Веди коня, Рогволод, поскачем в Предславино.
От Плескова-города рукой подать до чуди и ливов, а в четырёх днях пути — Новгород. Потому и говаривают: Новгород и Плесков — братья, Новгород — брат старший, Плесков — младший. Ударят в набат плесковичи — новгородцы слышат, бьют в било в Новгороде — Плесков откликается.
Стало известно новгородцам, что берёт молодой княжич Игорь в жёны дочь князя плесковского, одобрили: зело разумна княжна. Слухом земля полнится: грамотой владеет, греческий язык уразумела.
Говорили:
— Такая и надобна будущему князю.
В Плескове у Ивашки дни тянулись утомительно медленно, за все годы отоспался. Наконец позвал его княжич и сказал:
— В Плескове тебе делать нечего, можешь отправляться в Новгород к отцу: когда ещё побывать доведётся! К осени воротишься...
Доволен гридень. Игорь верно заметил: как ещё он, Ивашка, из Киева в Новгород попадёт? У князя Олега проситься? Но что Зорька скажет?
Из Плескова выехал с купцами, они тоже в Новгород направлялись. В пути купцов плесковских сопровождали с десяток пеших ратников. Без сторожи гости торговые в те лета не ездили: лихие люди не только на водном пути, но и на лесных дорогах подстерегали. Их разбойный посвист Ивашка не раз слышал, пока до Новгорода добирались...
Плесков удивил Ивашку своими постройками. Всё здесь из камня: стены городские и башни, хоромы князя и даже некоторых бояр. На Руси он таких не видывал.
Стоял Плесков в низовье реки Великой, впадавшей в Чудское озеро, и тем водным путём можно было плыть до самого моря Варяжского.
Княжьи хоромы красовались на холме, на самом мысу, где речка Плескова впадала в реку Великую. Хоромы княжьи и стены с башнями плесковичи именовали Кромами. Здесь держали казну и хлебный запас на случай осады города. А от Кром тянулся ремесленный посад, укреплённый рвом и валом.
Плесков вёл торг широко, купцов плесковских видели в Новгороде и Изборске, в Константинополе и Скирингсаале...
А ещё подивился Ивашка жизни здешних смердов. Избы у них почище и даже встречаются каменные, поля ухоженные, и скота не одна-две головы на погост — целое стадо на сочных выпасах бродит. И в каждом дворе по одной-две лошади...
Понял Ивашка: смерды здесь живут хорошо, их ни хазарин, ни печенег не разоряют.
И подумал он, что если бы князю Олегу удалось обезопасить Киевскую Русь от набегов степняков, то у смерда жизнь, поди, полегчала бы...