Цирцея видела лишь тьму.
Она закрылась в своем тесном новатуме, подальше от остального экипажа.
Помещение отличалось поразительной аскетичностью и было почти пустым. Цирцея не жила здесь, но все же проводила в этих стенах большую часть времени. Новатум представлял собой отсек с голыми металлическими стенами, уютный не более, чем тюремная камера. Он располагался под куполом мостика, с которым соединялся узкой лесенкой, и был тщательно изолирован и заперт. В нем едва хватало места для небольшой койки, и не было ни зеркал, ни других отражающих поверхностей. С мостиком внизу ее соединял простой вокс-аппарат, а лампы, встроенные в пол, были постоянно приглушены. Было тепло, даже душно, но она знала, что скоро здесь похолодает.
Колдовской круг отделял участок, на котором навигатор должна была делать свою работу. Цирцея стояла внутри на коленях, всем своим обликом символизируя одиночество. Ее дар нес с собой изоляцию, страх, отчужденность и абсолютную уверенность, что у нее никогда не будет нормальной жизни. Ее так называемое «варповое око», позволявшее видеть то, что обычные глаза не могли, делало ее невероятно ценной и в то же время превращало ее в объект почти всеобщей ненависти.
Единственным украшением новатума, если не считать несколько простых предметов, был истрепанный бумажный пикт. Закрыв обычные глаза, она погладила потускневший пергамент и представила, что гладит лицо маленькой девочки, навеки запечатленной на нем.
По щеке пробежала слеза, которую она тут же стерла слабой рукой.
Цирцея включила вокс, и на другом конце раздался подернутый помехами голос лейтенанта Эсенци:
— Госпожа.
Цирцея не любила это обращение, но знала, что Эсенци не вкладывает в него никакого особенного смысла. Она кивнула.
— Я готова, — ответила она.
— Все на своих местах.
Она еще раз кивнула, пытаясь унять легкое волнение, вдруг охватившее ее. Несмотря на духоту в новатуме, оно холодило, как лед.
— Капитан? — позвала она для подтверждения, хотя на самом деле ей хотелось услышать его голос.
— Ждем тебя, Цирцея. Отправляй нас в шторм, — прошептал он. — И да хранит тебя милость Императора.
— И да ведет нас Его. свет… — прошептала она в ответ, закончив цитату из Лектицио Дивинитатус.
Дрожа, Цирцея подняла руку к серебряному обручу. Она была вынуждена признать, что напугана.
+Соберись, навигатор+, — вмешался низкий, грубый голос. Но он говорил не по воксу, а прямо в ее разум.
Ушаманн.
Он всегда был ей неприятен, но сейчас Цирцея обрадовалась, что он рядом.
Она сняла обруч, обнажив третий глаз.
Перед ней развернулась тьма бесконечной ночи. Тишина, одновременно природная и сверхъестественная, притупила чувства, но ненадолго. В тенях что-то зашевелилось, медленно расправило отросток. Оно свернулось, изогнулось, заизвивалось, выпустило новые отростки, тянущиеся к «Харибде».
Цирцея заглянула в шторм — не в его сердце, а лишь в нетронутые границы — и онемела от ужаса.
— Света нет…
+Держись+, — приказал ей суровый голос.
И тут словно прогремел гром, после которого разверзаются небеса и на землю обрушивается ливень. Затем тишину разорвал вопль.
Цирцея, стиснув зубы, чувствовала вкус крови. Руки дрожали.
«Харибду» бросило в сторону, как шхуну, в которую ударил нисходящий морской вал.
Она закрыла уши руками, тщетно пытаясь укрыться от вопля.
+Держись курса+, — сказал Ушаманн голосом, уже звучавшим скорее напряженно, чем строго.
Цирцея его почти не слышала. Слова тонули в вопле.
— Света нет… — всхлипнула она.
Ее поглотила бесконечная тьма, холодная, удушающая.
— Света нет…
Теперь она тоже кричала, и корабль выскользал из ее рук.
+Навигатор!+
Но Ушаманн опоздал.
Цирцея пала, и «Харибда» пала вместе с ней.