Не ошибся: смеется и впрямь не человек. И даже не сколько-то человекообразный мутант. И вообще не мутант. Смеется птица.
Она не очень велика, но клюв у нее… это что-то с чем-то. Раза в три больше головы, к которой крепится. А то и в три с половиной. Тукан, наверное. Или птица-носорог. Или еще какая-нибудь, известная среди пернатых своим шнобелем, но я других не знаю, я плохо разбираюсь в птицах. Пусть для простоты будет туканом.
Устроилось это чудо в перьях на широченном, бесформенном, распухшем плече Безумного Шляпника. Он наряжен тем же клоуном, что и при первой нашей встрече, нет лишь маски на лице и цилиндра на лысине. «Крабий глаз» ничем не прикрыт и сейчас не просто поблескивает отраженным светом – светится собственным, багровым и очень неприятным.
Как сердцем ведь чуял: таскаю и таскаю с собой «чпокер» с последней неиспользованной спорой. Вот и подходящая мишень для нее подвернулась. Впрочем, на последнюю спору есть и другой, не менее достойный кандидат-соискатель: рядом со Шляпником стоит и гаденько мерцает Дэниел Азарра по прозвищу Светлячок, мой названый братишка Каин.
Сладкая парочка (или троица, если считать тукана) – здесь, внутри, под защитным куполом, и это большая ошибка с их стороны…
– Ты не ушибся, Пэн? – с лицемерной заботой спрашивает Светлячок.
Тукан наконец отсмеялся и замолкает. А Шляпник держит в руке огромную пивную кружку. Сюрреализм какой-то…
У меня была когда-то очень похожая кружка, привезли как сувенир с Октоберфеста (но я ее разбил, не помню уж как), и только оттого сейчас понимаю, что это у Шляпника такое.
Потому что на вид кружка скорее смахивает на бадейку с ручкой: на деле ее внутренний объем не столь уж велик, чуть больше литра, но дубовые рейки, из которых она собрана, очень толстые.
– Ты меня прости, Пэн, – говорит Светлячок, и голос его дрожит от фальшивых слез.
Ишь как запел… Тут и реальная слеза подоспела, огромная, сверкающая самоцветом в отблесках собственного Светлячкова мерцания, когда-то меня умиляла эта его манера пускать (и давить из других!) слезу, а теперь нет, не растрогаюсь, скорее выпью на брудершафт с каким-нибудь слезливым крокодилом, тот хоть ни в чем не виноват, таким уж его природа сотворила…
Но ты зря все это сказал, бывший братец, потому что я уже решил: кто из вас первым заговорит, тому и спора (безобидная носатая птица не в счет, ясно, что ее клювом командует Шляпник).
Заговорил первым ты и сам выбрал себе судьбу, Питер Пэн решений никогда не меняет.
– Ты обязательно меня прости, Пэн, – лепечет Светлячок совсем уж грустно, наверное, все прочитав на моем лице. – Я очень хотел тебя подождать, я очень просил… Но мы никак не могли тебя подождать, Пэн. Мы спешили, Пэн, и ты прости, что не смогли тебя взять с собой… Ты не злишься на меня, правда, Пэн?
Я не злюсь… Уже не злюсь. Рука застывает на полпути к кобуре. Злобы нет, осталась только брезгливая жалость. Злиться надо на Плаща – он, и только он, повинен в том, что у мерцающего существа вместо мозгов куча дерьма.
Словно желая подтвердить мои мысли, Дэниел Азарра начинает нести вовсе уж бредовую чушь. Именно Дэниел – Светлячок действительно был мне братом, но он погиб, он взорвался в Хармонте, спасая нас всех, а этот – Дэниел.
– Я ведь говорил, я ведь говорил тебе, Пэн: ты только не сорвись с горы, ты только не разрушь всю вашу оранжерею… Там было жарко, как в печи, но я тебе говорил… А ты сорвался, Пэн, ты сорвался, и ты разрушил все, Пэн: и золото, и серебро, и медь, и глину, но железо ты не разрушишь, нет, Пэн, нет, железо само разрушает все…
Дэниел бормочет что-то еще, столь же бредовое. Я не слушаю, потому что заговорил тукан. Вернее, он говорит уже какое-то время, однако я только сейчас начал воспринимать монотонную птичью речь, в буквальном смысле на полуслове.
– …нают, а как подопрет, так сразу «выручи, дядя Ваня, помоги, дядя Ваня», а что дядя Ваня сейчас слепой, глухой и бездомный, так это ничего… – говорит приоткрытый клюв тукана, и две половинки его не двигаются, не артикулируют речь.
Возможно (или даже наверняка) эта тирада задумана эмоциональной, горячей, но речевой аппарат тукана не способен воспроизвести эмоции – звучит монотонное скрежещущее бормотание.
Чувствую, как Дэниел дергает за рукав. Он уже рядом, почти вплотную, он задирает голову и умоляюще смотрит на меня, лицо мокро от слез. Он о чем-то спросил только что или о чем-то попросил, пока я занимался туканом, потому что сейчас настойчиво переспрашивает:
– Да, Пэн? Хорошо, Пэн?!
Трудно все-таки общаться с двумя ошибками природы разом, одновременно.
– Хорошо… Бог тебе судья, Светлячок.
Тукан повышает голос, и тот звучит на порядок громче:
– Ты все напутала, тупая устрица: не Бог ему судья, а он судья Божий.
Наверное, в оригинале то был радостный, ехидно-ликующий вопль Шляпника, но птица-ретранслятор смазала весь эффект.
И все же этот сукин сын сумел более чем эффектно завершить разговор…
Распухшая рука Шляпника делает стремительный жест – и содержимое октоберфестовской кружки летит мне в лицо.
Ни отпрянуть, ни уклониться не успеваю, мозг лишь фиксирует летящую в лицо жидкость и что-то подсказывает: это совсем не пиво…
Кислота? Или что поху…
Плюх!!!
Я отфыркиваюсь, я отплевываюсь, я не понимаю, как в литровой кружке могло поместиться столько воды… Потому что по всем признакам это всего лишь вода. Не водопроводная, не стерильно-хлорированная, а словно бы зачерпнутая в ближайшем канале или в луже, с Шляпника станется…
Воды много. Удивительно много для литровой емкости, тут какой-то трюк или подвох… Вода заливает лицо, попадает и в рот, и в уши, вода течет по мне – и по одежде, и под одеждой.
К тому моменту, когда я проморгался и отплевался, Шляпник с туканом и Светлячок исчезли (очень вовремя, недолюбливаю я дебильные шутки, а дебильных шутников люблю еще меньше). Купол тоже исчез. Последнее обстоятельство я осознал, когда крупнокалиберная пуля УОКа в считаных сантиметрах разминулась с моей головой, обдав лицо горячим дуновением. Черт, совсем забыл про эту штуку…
Обсыхать некогда, даже отереть лицо некогда.
Питер Пэн мчится к своим дочерям: смешной сегодня у вас папка, девчонки, весь такой мокрый. Но вы же все равно его любите?!
Грохнуло где-то далеко, кварталах в двух-трех, – и грохнуло так, что здесь, на Апрашке, у меня заложило уши. Потом грохнуло еще, и еще, и еще…
Я крепко зауважал Бабуина. Что он сумел приволочь в Зону? Танки? Реактивную артиллерию? Или всего лишь ствольную? Звуки, производимые этими жабьими игрушками, я не смог бы отличить друг от друга… И все равно впечатляло.
Уважал я обезьяньего майора недолго. Секунду или две.
Почувствовал и понял: к взрывчатке грохот никакого отношения не имеет, там мое родное, электрическое… Проще говоря, гроза. Вот только…
Не бывает таких гроз, уж я-то их чувствую, как никто. При грозе могут, конечно, случайно грохнуть подряд два разряда с очень похожими характеристиками, однако такое совпадение именно случайное, очень редкое…
А здесь пять ударов – как под копирку, идентичные. Нет, уже шесть…
С грозой разберусь потом. Явление непонятное, но локальное и непосредственной угрозы не представляет. Первым делом – девчонки.
Плащ не обманул, по крайней мере в этом, они действительно шли к Фонтанке, метрах в двухстах от меня, шли неторопливо, и примерно пятую часть форы я уже отыграл своим стремительным спуртом…
Я споткнулся, сбился с ноги… В этот миг спурт мой чуть не завершился падением и переломом ноги.
Как?! Я не вижу Маришку и Аню, услышать тоже не могу… Мое аномальное «зрение» видит лишь технику и лишь электрическую, электронную… Отчего же сейчас девчонки для меня как на ладони, словно к Фонтанке бок о бок, вплотную, шагают два включенных компьютера?
Ну, точно… Вот их прямолинейное движение замедлилось, крутой зигзаг – и «компьютеры», не разделившись, вновь вернулись на прежнюю траекторию… Обошли какой-то обломок, разрушения здесь сильные. Последняя тень сомнения растаяла: они, неразлучные мои близнецы, кто угодно еще обошел бы преграду с двух сторон…
И тогда я все понял.
Мог и раньше понять, после визита в Красный Замок… Уши Шляпника… Его Глаза, и первые, и вторые… Нет, мог бы сообразить…
Я пытался понять природу аномальности Безумного Шляпника, перебирая все мне известные варианты. А он уникален – и своим талантом, и придурковатостью.
Он не дарит своим «детям» новых умений, он как-то стимулирует и развивает то, что есть, и развивает так уж развивает – до упора, до возможного предела, до крайней степени…
А теперь облагодетельствован Питер Пэн. Усыновлен, так сказать. Добро пожаловать в дружную семью!
Природа моей аномальности не изменилась. Но, извините, чутье человека и собаки тоже одной природы… Однако легавая воспринимает запахи в десять тысяч раз сильнее, чем ее хозяин. В десять тысяч траханых раз!!!
Я был хозяином. А стал собакой. Исключительно в смысле своего аномального «чутья» на электричество, разумеется… Электричество есть везде. В людях тоже. В мозгу текут токи, сердце генерирует импульсы… Все очень слабое, раньше для меня не заметное…
Шляпник одарил меня с подачи Плаща, понятное дело. Он и того «прокачал» в свое время, теперь рассказ про мост и Мойку ясен и понятен, все как-то связано с водой… ладно, причины – после, сейчас хорошо бы понять следствия водной процедуры…
Я уже не бежал. Шагал, и быстро, расстояние до близняшек все равно сокращалось, пусть и гораздо медленнее, чем поначалу…
Это неправильно, сделай главное, Питер Пэн, а все остальное потом…
Но…
Я не мог удержаться. Не мог не опробовать немедленно все полученное… Если не все нюансы и тонкости, то хоть основные возможности…
Кто жил всю жизнь слепым, а потом вдруг в результате операции обрел зрение, – тот поймет.
Я опробовал… Не откладывая…
И какой же это был, кайф, ребята!
Плащ, подлец этакий, знал, чем поманить…
Та-а-ак… С этими все ясно… А кто это у нас тут громом с молниями балуется?
А это кисонька Лена развлекается… Прокачана по самое не балуй – чувствую, не только Плащ с ней пообщался, не только…
По тылам моего воинства она прошлась легко, играючи, наверняка еще только осваивалась с новыми умениями: отец цел, Леденец тоже, Горгоне прилетело маленько, но не смертельно, полежит под капельницей – оклемается…
А вот бабуиновцами кисонька занялась уже всерьез, в полную силу, освоившись с новыми умениями. Ее знаменитого тумана сейчас на Садовой нет, улица чиста, заодно и весь обычный туман Лена куда-то подевала… Зато по обеим сторонам улицы тянутся вверх две вертикальные клубящиеся стены – словно два фронта грозовых туч, только тучи те сошли с ума и перепутали вертикаль с горизонталью.
Пространство между этими двумя стенами регулярно прошивают молнии.
Не просто так, разумеется, ими Лена последовательно и целенаправленно крушит обезьяно-жабье отродье. Ба-бах! – вспышка, удар – и нет огневой точки на крыше. После паузы снова: ба-бах! – и нет другой… Сильна, чертовка.
Она отходит, отступает в сторону Сенной – но это никакое не бегство, именно целенаправленный отход с уничтожением всех, преграждающих ей путь.
Любопытно, что Андрей, похоже, далеко не в восторге от вновь прорезавшихся умений подруги. Он попросту драпает со всех ног от того непотребства, что творит сейчас Лена, он уже неподалеку от меня, пересекает Апраксин переулок. Эх ты, мозгляк трусливый, даже Плащу ты не потребовался…
Юзая новые способности, замечаю два интересных момента. Во-первых, знакомых людей я узнаю безошибочно («собачья» аналогия работает и тут, пса даже пластической операцией лица не обманешь, он на лицо не смотрит, но запах знакомого человека отличит среди тысяч других). Во-вторых, кое-каких знакомцев – Плаща, Марианны, Шляпника, Светлячка и даже Жужи – словно бы и нет ни в ближних окрестностях, ни в дальних.
Понятно… Демоверсию мне подсунули, с ограниченным числом опций (и, подозреваю, на очень ограниченное время). Чтобы клиент мог восхититься, прельститься и решиться на покупку, а вот навредить чтоб ничем не смог.
Но я и без того в диком кайфе…
Нет, я по-прежнему ненавижу Плаща. И к Шляпнику теплых чувств не испытываю. Разумеется, мне не нужна их морковка, подвешенная перед носом… Не нужен их кусок сыра, соблазнительно лежащий в мышеловке.
Отберут – а они отберут, – и ладно, буду хотя бы понимать, что во мне заложено, чего смогу достичь, если сильно захочу и как следует постараюсь; тоже неплохо, не каждому дано знать предел и потолок своих возможностей…
Все так…
Но, черт возьми, до чего же мне сейчас нравится их сыр!!
Малышки совсем рядом, я слышу их шаги – такая походка одна на свете, я узнал бы ее среди тысяч других.
Я могу их окликнуть, но не окликаю, напротив, стараюсь ступать тише. Хочу сделать сюрприз, Анюта и Маришка обожают папкины сюрпризы…
И тут слева доносится громкий топот. Кто-то несется галопом, как бизон по прерии. Впрочем, что значит «кто-то»? Час назад он был бы для меня «кем-то», а сейчас сомнений нет: Андрей к нам пожаловал, собственной тщедушной персоной, – я его пока не вижу, но опознаю безошибочно. Бежит не ко мне, по соседнему переулку… Но топот разносится чуть не на половину Апрашки.
Какой сюрприз изгадил… Да еще и малышек испугал – услышали и прибавили ходу.
Громко кричу, раз уж сюрприза все равно не будет:
– Анюта, Мариша! Стойте, не бойтесь! Это я, папа!
Услышав мой голос, Андрей круто поворачивает и, не снижая аллюра, огибает большую кучу обломков, бывшую когда-то не то складиком, не то магазином.
Я наконец-то вижу его вживую, глазами. Напуган до смерти: вид дикий, встрепанный, глаза выпучены. Шлем потерян, АК куда-то делся, вместо него в руке новое «оружие»: толстый железный прут – обломок арматуры, где-то здесь, наверное, и подобранный… Ну, комик…
Он жалок и смешон, но у меня вызывает злобу. Хочется отобрать железяку и запихать ему в задницу – за сорванный сюрприз, за страх дочурок, за все.
Мы с ним кричим одновременно, а затем одновременно замолкаем. Получается примерно так:
– Ты напугал моих малышек!
– Ты трахал мою жену!
Немая сцена.
Я уже сообразил, что немного ошибся, спутал две эмоции: пригнал сюда мозгляка не страх, а дикая злоба. Ну и порция правды от щедрот господина Плаща, наверное.
Глаза у Андрея бешеные. Я вдруг понимаю, что видели люди на моем лице в тот исторический вечер, когда Питер Пэн танцевал румбу.
Только вот не по чину узкоплечему задохлику сверкать таким взглядом… Да и вообще в тот вечер все было иначе: рога мне наставил друг, пуд соли вместе съедено, а это кто такой? Никто он для меня и звать никак. И жена ему вовсе не жена, внебрачно сожительствуют. Короче, совсем другая ситуация.
Итак, он выпаливает:
– Ты трахал мою жену!!!
И замолкает. Словно считает, что сказано достаточно, что теперь мне пора оправдываться и уверять, что ему почудилось, что Лену оклеветали, что я ни сном ни духом… Некогда мне с ним разговоры говорить.
Немая сцена затягивается, становится глупой. Андрей это понимает, однако он не в силах родить достойное продолжение и орет все те же слова, но гораздо громче и вразбивку:
– ТЫ!!! ТРАХАЛ!!! МОЮ ЖЕНУ!!!
– Хреново быть тобой… – отвечаю, пожав плечами. – Успокоишься – позже поговорим, обсудим ситуацию, как два мужика. А сейчас отвали с дороги.
Смотрю на него и понимаю: ситуацию будут обсуждать, причем немедленно, мужик и истеричное чмо.
– Девчонки, не подходите! – громко кричу я. – Стойте где стоите!
Ни к чему им присутствовать при таких разборках… Рановато.
– С дороги! – говорю рогоносцу, начиная терять терпение.
Он и в самом деле стоит, перекрыв мне путь. Арматурина в его руке не то чтобы напрягает, но и поворачиваться к ней спиной не хочется… Такие, как он, бьют таких, как я, исключительно в спину. Он и охранника – на котором спалился – наверняка со спины завалил, куда уж ему, в глаза-то глядючи…
Тем временем с арматуриной происходит трансформация: она словно сама собой изгибается и превращается в подобие вопросительного знака.
Ой, напугал… Весь дрожу, вот-вот рожу. Да Питер Пэн такую железяку двойным узлом завяжет! Руками, без аномальных способностей!
Но для мозгляка и эта дилетантская попытка сродни подвигу… Я хорошо помню по возне с бронедверью: все его резонансные таланты позволяют приложить к предметам примерно то же усилие, что он способен породить мышцами.
«Вопросительный знак» летит в мою сторону. Играючи уклоняюсь. Ну ты меня еще забодай… Ситуация разрядилась сама собой, рогоносец безоружен и безопасен.
Не обращая больше на него внимания, шагаю к девчонкам. И вдруг понимаю, что отцовский наказ выполнен ими лишь частично… Подходить они не стали, что есть, то есть. Но и на месте не остались. Шагают к Фонтанке и прилично уже отошли.
Бросаюсь за ними. Боковым зрением вижу угрозу – с груды строительного мусора словно бы невидимая ладонь зацепила пригоршню обломков и швырнула в меня. Приличная такая ладонь, с экскаваторный ковш размером.
Уклониться невозможно, воздух буквально нашпигован летящей дрянью – что-то летит в меня, что-то мимо, но со всем разом не разминешься. Стараюсь уклониться лишь от самых крупных и опасных обломков…
Кое-что принял на себя шлем, кое-что – броник, а вот левому плечу досталось…
Выдергиваю «Глок». Хватит обманывать себя… Пора ставить точку. Свинцовую. Дозированной порцией правды дело не ограничилось. Водная процедура от щедрот Безумного Шляпника тоже состоялась-таки. Мне ревнивый безумец с такими талантами в соседях не нужен, и сегодня Лена станет свободной женщиной…
Он все понял. Прекратил швыряться мусором. Стоит, уставившись на дуло «Глока».
Плавно жму на спуск. В последний миг проявляю неуместную жалость… Чуть сдвигаю ствол в сторону – так, чтобы пуля разнесла Андрею плечо.
Жалость действительно неуместная… Как и вся попытка застрелить «инфразвуковика» – резонансника – он бы ее купировал, даже находясь в прежних своих кондициях. Протормозил я… В общем, «Глок» не стреляет. И «чпокер» – секунду спустя – не стреляет.
Андрей смеется. У него смех безумца. И взгляд безумца. И речи тоже безумные, потому что он истошно орет:
– Я-а-а-а! Я буду его десницей! И мечом в ней!!! Я – слышишь ты, падаль??!! Я, а не ты!
А затем посреди Апрашки начинается поединок безоружного человека со взбесившейся лавиной, атакующей его со всех сторон.
Я жив исключительно из-за медлительности Андрея. А медлит он для того, чтобы я подольше мучился. А еще ему очень хочется излить все, накопившееся на душе… И он изливает. На меня. Как он замечательно жил с Леной, как они любили друг друга, пока не появился мерзкий Питер Пэн.
Тошно слушать… Лучше б мочевой пузырь опрастал. Но я слушаю: пока он говорит, я живу. Замолкнет – наверное, перестану жить…
Обидно. Могу порвать декадента голыми руками, плевком могу перешибить. Но руки коротки – даже мои длинные руки коротки, – не дотянуться. Доплюнуть, наверное, смогу, но смысл?
А поначалу все было не так плохо… Кое-как я приноровился уворачиваться от его «пальбы» и отступил подальше от груды обломков – интенсивность огня сразу снизилась, теперь ему приходилось сначала создавать себе «снаряды», расковыривая фасады зданий, а потом уж пулять ими в меня.
Решив, что полдела сделано, я метнулся в узенькую, едва протиснуться, щель между зданиями. Думал, либо исчезну из прямой видимости – пусть осваивает стрельбу с закрытых позиций. Либо он сдуру попрется за мной и на выходе из щели огребет свое.
Не сложилось. Рогоносец отчебучил нечто, не предусмотренное гениальным планом Питера Пэна. Умудрился сотворить вроде как локальное землетрясение – не просто стены рушились, но и подземные толчки хорошо ощущались.
Теперь я лежу, придавленный здоровенным обломком стены. С одной стороны обломок подпер перекрученный и вставший торчком швеллер. Андрей вмешался, взял процесс под контроль: его трудами швеллер постепенно сгибается, и плита норовит меня похоронить.
Но Андрею мало моего трупа… Слизняк желает, чтобы я перед смертью осознал всю свою мерзость и низость.
В таких ловушках мне бывать еще не доводилось… Все бессильно против тупой силы тяжести – и воля, и разум, и стальные мышцы Питера Пэна.
Ну почему проклятый Шляпник не подарил мне какое-то действительно полезное умение?! Способность превращать кирпичи в опилки, например. Или брать под ментальный контроль рогоносцев, обезумевших от ревности… Я тоже обезумел – от тоски, от отчаяния и близости неминуемой смерти – и пытаюсь освоить это умение самостоятельно. Я стучусь – нет! я тараном ломлюсь в череп Андрея, пытаясь впихнуть туда простейшую мысль: забудь про швеллер! забудь про плиту и меня! поинтересуйся хоть на минуту, как там дела у жены!
Мне много не надо… Зажат не намертво: дайте минуту без его взгляда и его словесного поноса, и выберусь, ужом выскользну…
Все впустую.
Словесный понос близится к своей кульминации. Я ее зримо представляю: надрывно выкрикнутая финальная фраза, скрежет швеллера, хруст моих сминаемых костей. Не хочу!!!
Последние отчаянные удары тарана… И вдруг стена рушится. Я оказываюсь внутри. В мозгу Андрея.
Странное место… Здесь полно токов, импульсов и всего, к чему я привык, но до чего же странные у них носители… Хитросплетения, лабиринты, многоярусные амазонские джунгли не пойми чего – малюсенький Питер Пэн, бесстрашный мозговой партизан, может тут копошиться всю жизнь, отпущенную большому Питеру Пэну – минуту, или две, или три, – и ничего не понять…
Я все вижу, но не могу назвать, разве что воспользоваться терминологией хозяина этого бардака: хреновины, загогулины, фитюльки…
Мой нейропартизан, мой ментальный Че Гевара не смущается: не можешь понять – ломай!
С воплем «Вива Куба!» команданте Че начинает крушить все, что видит… А где-то далеко, в большом мире, Питер Пэн выскальзывает из ловушки.
…Андрей жив. Однако случилось с ним (как выяснится позже) много нехорошего. С какой-то непонятной избирательностью случилось. Он хорошо умеет говорить, но ходить разучился. И мелкая моторика пальцев начисто утрачена. Он не чувствует запахов, а цвета различает, хотя их названия позабыл. Еще он почему-то теперь боится петухов – до дрожи, до судорог.
Ни Питер Пэн, ни его крохотный двойник, партизанивший в мозгу, подсчетом вражеских потерь не озабочены – враг стал не опасен, и ладно. У нас есть дела поважнее.
Девчонки ушли далеко. Они шагают по набережной Фонтанки в сторону Гороховой. И вот там-то поганых сюрпризов Зоны в отличие от мирной Апрашки – мама не горюй!
Я хорошо это знаю из своего сталкерского опыта и никогда там не хожу. Я хорошо чувствую сейчас своими новыми способностями, сколько перед ними смертельно опасных ловушек – минное поле, лабиринт без вариантов прохождения…
Но – именно перед ними. А позади за Маришей и Аней остается широкая безопасная полоса. Некоторые ловушки восстановятся, уже начали восстанавливаться… Другие исчезли бесследно, навсегда.
Иногда я задумывался (чисто умозрительно, и ни слова о том не говорил ни отцу, ни Натали, в то время уже и еще не Горгоне), что будет, если близняшек запустить в Зону?
Тогда ответа не было… Теперь он получен, наглядный и впечатляющий.
Ты беззлобно подтрунивал над отцом, Питер Пэн, и считал себя сталкером новой формации? Обломись, вон там, по Фонтанке, сейчас шагают действительно сталкеры-аномалы, а ты так, покурить вышел…
Однако пора бы все-таки воссоединить семью.
Ни бегать, ни орать уже не надо. Близняшки приятно удивятся, узнав, чему научился их папка…
Я повторяю то, что делал недавно с Андреем, но в исключительно мягком, тактичном, даже нежном варианте. Никакого ментального тарана, крушащего стены, – интеллигентный ненавязчивый стук в дверь. На пороге не обросший щетиной партизан с диким взглядом и «калашом» наперевес, он сейчас выбрит и благоухает одеколоном, на нем отглаженный костюм, в руках – букет фиалок, любимых цветов Мариши и Ани.
Тук-тук-тук! – вот и папа пришел, как же мы давно не виделись, милые…
С громким лязгом перед самым носом виртуального папы сходятся, схлопываются створки громадных стальных дверей, фиалки – в кашу.
Я перестаю «видеть» близнецов. Некоторое время могу отследить их путь по исчезающим ловушкам, но недолго, опасная полоса пройдена…
Крах.
Питер Пэн, не привыкший никому проигрывать – ни людям, ни обстоятельствам, ни судьбе, – проиграл…
Все просрал этот мудак Питер Пэн, мать его!!!
Я иду по Апрашке… Нет, ползу… На ногах, но ползу. Сил не осталось. Моральных, однако и физические на исходе – дурацкие игры с новыми способностями сожрали кучу энергии, с непривычки так всегда и бывает, отходняк будет лютый…
Мне хочется собрать новые способности в кучу и запихать в унитаз. Затем спустить воду.
Нет, вру… Не хочется ничего.
С Апрашкой случилось странное. Она выросла в размерах, она стала бескрайней пустыней, и я бреду по этой пустыне долгие часы, долгие годы, как евреи брели за Моисеем…
Я равнодушен ко всему. Под ногами валяется мой «чпокер» – равнодушно поднимаю, равнодушно пихаю в кобуру. Неподалеку наверняка валяется «Глок», но я не ищу, мне все равно… А где-то дальше валяется Андрей… пусть валяется.
На Садовой вновь идет бой, и стоило бы этому удивиться: кто и с кем там воюет, Лена прорвалась и ушла… Но я не удивляюсь и не пытаюсь «взглянуть», хотя могу, новые способности пока что при мне.
Потом – спустя еще часы, спустя еще годы моего бесконечного исхода из Апрашки – способности исчезают, как по щелчку тумблера… Становлюсь прежним Питером Пэном, и ни радости, ни грусти этот факт не вызывает.
Негромкий мелодичный звук. Не сразу, но соображаю: спутниковый телефон, как-то уцелевший во всех передрягах… Не вызов, эсэмэс, наверняка предлагают что-то нужное и полезное с огромной скидкой в рамках рекламной акции… Смешно.
«М и А ждут папу. Телефон не выбрасывай», – я читаю эти две строчки раз, другой, третий, десятый… Лихорадочно жму кнопку вызова. Связи нет. Спутники над головой не летают.
Понимаю, что игра не закончена, что многое впереди, что продолжение последует… Понимаю еще: надо найти отца, Жужу, выяснить судьбу «попрыгунчиков»… Надо для начала собрать из аморфной жижи, текущей куда-то по Апрашке, подобие прежнего Питера Пэна.
«Папа!»
Мгновенно включаюсь. Понимаю, что за бой гремит впереди.
Там убивают мою Жужу. Ей больно. Она не звала на помощь до конца. Она привыкла со всем справляться сама, мой маленький и бесстрашный волчонок Зоны. Теперь позвала…
Срываюсь с места, как ракета с пороховым ускорителем.
Застал я лишь самый финал…
Не знаю, действительно ли Жужа защищала Марианну Купер, или же мстила за ее смерть, или же все началось как-то иначе…
Я вижу лишь, как и чем все заканчивается.
Садовой улицы – относительно ровной и чистой (насколько улицы в Зоне вообще могут быть ровными и чистыми) – больше нет.
Пейзаж – как после двенадцатибалльного землетрясения, осложненного ударной волной ядерного взрыва. Четырехэтажные дома по левую руку стали двухэтажными. Двухэтажные, что справа, остались без крыш и чердачных помещений.
Все, чего лишились здания, лежит теперь на проезжей части. Лежит непроходимыми завалами, грудами кирпича, камня, металла и всего прочего, что было в домах. Бойцы-«каракалы» – со всем своим навороченным снаряжением и оружием – тоже там, под завалами. Бабуину не позавидуешь – один фланг его воинства на Садовой вдребезги разнесла Лена, над другим поработала Жужа, и майор-полковник с уцелевшими людьми удерживает лишь центр позиции…
Я не злорадствую над обезьяном… Потому что где-то там, в центре, папа, Натали и сталкер по прозвищу Леденец… Я знаю, что Жужа никогда не ударит по своим, но в такой свистопляске разрушений случиться может всякое…
Вдали, на границе зоны разрушений и относительно чистой улицы, – маленькая фигурка. Руки широко раскинуты, как у статуи, высящейся над Рио-де-Жанейро, словно Жужа любит весь мир и желает его обнять.
А по крышам и верхним этажам – там, впереди – скребут будто два исполинских ножа невидимых бульдозеров, и я тревожусь, потому что мои…
Тревожусь я напрасно.
Маленькая фигурка подламывается в коленях, падает.
«Папа…»
Я мчусь туда, но очень медленно, пробираясь и продираясь сквозь непроходимые завалы.
Целую вечность мчусь.
Жужу больше не слышу.
Три пули прошили ее насквозь. Легли кучно, входные отверстия можно ладонью накрыть. Скупая короткая очередь. Сталкерская.
Потом был еще один выстрел, с близкой дистанции, в голову… Возможно, он и не требовался, одна из первых пуль попала в область сердца… Но кто-то не хотел рисковать.
Глаз у Жужи нет. Вместо глаз зияют провалы, заполненные свежей, не запекшейся кровью. Выглядит это страшно.
Однако гораздо страшнее другое – Жужа еще жива.
Трудно жить с простреленным сердцем… Но она жива.
Я стою рядом с ней на коленях… Я держу ее за руку, чувствую слабеющий пульс. Я говорю с ней.
Она не отвечает. Ни словами, ни мыслями. Я все равно говорю.
Я говорю о врачах Вивария, ты просто не знаешь, малышка, какие там замечательные врачи, они и меня вытаскивали не раз, вытащат и тебя, и мы еще посидим у очага в Красном Замке, и под его сводами будут кружить птицы, прекрасные, разноцветные и сияющие…
Я много чего говорю, она не отвечает, и я не знаю, что сказать еще, и говорю просто: не уходи, дочка…
Она уходит. Пульс все слабее.
Тогда я ору, я истошно воплю, я обращаюсь к поганому дьяволу в поганом плаще и не понимаю, кричу вслух или мысленно.
Слышишь, ты, ору я, что ты там говорил про починку людей от любых поломок, даже от смерти?! Давай сюда и бери взамен душу и «попрыгунчики», все бери, но дай мне хоть на…
В голове раздается тихий-тихий голосок Жужи. И мгновенно, на полуслове, обрывает мой истеричный вопль.
«Папа… я вижу птиц… они красивые…»
И все заканчивается. На мгновение и я вижу странных фэнтезийных птиц, кружащихся под сводом. Они действительно очень красивые.
Пыль, поднятая сражением, еще не осела. Дышать трудно. Пыль попадает в глотку, встает там комком. Пыль попадает в глаза…
Понимаю: с колен мне не подняться… Если случится чудо и сразу не пристрелят, сутками под капельницей не отделаюсь… А сейчас я лягу рядом с Жужей и провалюсь в черное ничто. Небольшой предмет стоит рядом. Я давно вижу его периферийным зрением, но не обращаю внимания и не понимаю, что это.
Теперь понимаю.
Это контейнер. Прозрачный стерильный контейнер с герметичной крышкой. В такие мы собираем образцы всякой хрени для яйцеголовых.
В контейнере лежат глаза Жужи.
Питер Пэн рывком поднимает себя на ноги.
Я передвигаюсь по Садовой.
Не иду, именно передвигаюсь. Ног у меня нет. Исчезли. Не знаю, что именно двигает меня. Не интересуюсь.
Меня сейчас интересует лишь одно. Главное.
Люди. Униформа Вивария. Хлопочут над лежащим телом. Вижу Авдотью. Еще чье-то знакомое лицо. Имени не помню.
Не то…
«Каракалы». Трое или четверо. Бабуин. Рядом Эйнштейн. Что-то говорят. Может, мне. Стволы УОКов смотрят в живот. Оно?
Нет.
УОКи не интересны – ни крупнокалиберные их модули, ни мелкокалиберные. Ни прочий навес…
Не то.
Мне интересен автомат. Или штурмовая винтовка. Нашего калибра 7.62. Или натовского 7.62.
У «космонавтов» таких нет. Иду дальше. Никто не останавливает.
Со зрением что-то странное. Словно вокруг ночь. Словно светит узкий луч фонаря. То, что попадает в луч, – вижу. Что по бокам – нет.
Человек попадает в луч неожиданно. На его шее висит штурмовая винтовка. Знакомая мне. Натовский калибр 7.62.
Малышка не ударила по своим, зря я боялся… Даже случайно не зацепила. Но и сама не ждала подвоха от своих… Не догадывалась, что свой обернется чужим. Не опасалась, что выпустит в упор короткую очередь.
В руке у него пластиковая бутыль. Тоже знакомая. Из нее пили спирт на моих поминках. Не весь выпили. Хватит, чтобы залить глаза. Глаза Жужи. Садисты из Менгеле платят лишь за свежие образцы.
Пауза.
Стоим друг против друга. Дистанция – метра три.
Больше никого, все куда-то делись.
Прикидываю шансы. Они в мою пользу. Дотянемся до оружия одновременно. Питер Пэн получит три-четыре пули. И вскоре увидит птиц. Гнида Леденец получит спору. И будет подыхать мучительно и долго. Очень долго, куда дольше, чем Жужа.
Надо что-то сказать напоследок. Красивое и патетическое.
Не сумел… Выдавил лишь:
– З-зачем?
А Леденец велеречив… Дурак.
– Затем, что я человек! И здесь были люди! А ты ошибся адресом! Твое место там, с той сто…
Чпок!
Нет, это ты ошибся. Когда махнул назад ладонью. При слове «там». Спора бьет безболезненно. Но парализует за доли секунды. Ты их просрал, эти доли…
Смотрю, что происходит с Леденцом. Мне это нравится.
Он лежит. Кожа на шее натягивается. Лопается, но крови нет. Появляется отросток, быстро растет. Изгибается, вновь уходит под кожу. Внутри их гораздо больше.
Близко к голове угодил. Жаль. Быстро отмучается.
Скажи что-нибудь. Патетическое. Скоро не сможешь.
Леденец груб. И патетике чужд. Произносит лишь:
– Мудак ты, Питер Пе…
Не договаривает. Замолкает, отростки пробили гортань.
Оплываю на асфальт. Закрываю глаза. Не знаю, что увижу, когда открою вновь. Разноцветных сияющих птиц? Или штатив с капельницей?
Вот так, весь в сомнениях, Питер Пэн проваливается в черное Ничто.
Санкт-Петербург, Новая Голландия
Декабрь 2016