Без двух минут восемь. Я стою на Садовой, возле Апраксина двора. Посередине улицы стою, идеальная мишень.
В руке – похожий на батон спутниковый телефон. Рядом Жужа, остальных членов группы поблизости нет. У них задачи важные, у каждого своя, но мешаться под ногами им не следует. Горгона, например, у нас как дальнобойная пушка большого калибра – хороша при стрельбе с закрытых позиций, а на передовой почти беззащитна.
Без одной восемь. «Батон» молчит. Он и не зазвонит, разве только я сам залезу в схему и сам инициирую сигнал вызова. Потому что аппарат регулярно пытается «нащупать» спутник в небе и регулярно меня оповещает: нет здесь спутников, все закончились, уж извиняй, браток…
Спутники, разумеется, никуда не делись. Летают как летали. До орбитальных высот Зона не простирается. Причина в другом: обещанного «окна» нет как нет, и в здешних тучах надежно вязнут сигналы на любых частотах…
Восемь ноль-ноль. Изменений ситуации – тоже ноль.
Погано… Армия готова к бою. Бомбарды заряжены, штыки примкнуты, боевые кони грызут удила и роют копытами землю. Но враг, мать его, не явился на поле битвы. Наблюдает из безопасного далека, мерзко похихикивает.
Армия у меня невелика, но задницу надерет любому. Вот как она делится по родам и видам войск:
Петр Панов, позывной «Питер Пэн», – генерал, фельдмаршал, генералиссимус… короче, самый тут главный. Его задача всеми руководить и за все отвечать. Но он же, по совместительству, командует войсками РЭБ, и если у врага хоть что-то работает на электричестве – должно перестать работать.
Лена, позывной «Киса», – главный военный метеоролог, и ее задача – постараться и в нужный момент напустить туману, да такого, чтобы туманы в Новой Голландии и на Сенной показались легкой разминкой, чтоб не просто никто ничего не видел и не слышал, но чтоб пули в том тумане вязли.
Натали, позывной «Горгона», – главсуггестор армии. Ментальная оборона и ментальная атака – ее зона ответственности.
Андрей, позывной «Ботан», – наш главный диверсант-вредитель, гроза вражеских тылов. Если вы враг и из вашей гранаты сама собой, этак незаметно, выползет предохранительная чека, и граната внепланово взорвется, считайте, что повезло, и ждите сюрпризов похуже.
Жужа, позывной «Стрекоза», – наш спецназ широкого профиля, главная ударная сила, элита из элит.
Леденец, позывной «Леденец», и Максим Панов, позывной «Папа», – это пехота (уж извини, отец), и их задача – прикрывать всех вышеперечисленных в ближнем бою, если враг подберется слишком близко.
Такое вот у нас воинство добра и света… Ангелы, спустившиеся с небес в Ад Зоны, чтобы покарать зло и восстановить справедливость, и ничего, что без крыльев, что вместо белых одежд – камуфляж, а вместо пламенеющих мечей – штурмовые винтовки, АК-100 и «Глок»… Перефразируя классику: «Вам крылья или ехать?» Нам – ехать. В смысле, победить в бою…
Но бой, открытая схватка – третий, завершающий этап. Ему должны предшествовать дипломатические переговоры (исполнитель – П. Панов) и стремительная спецоперация по вызволению заложников (исполнители – П. Панов и Жужа).
Вот как я все здорово придумал и спланировал. А враг порушил все великие планы простейшим способом – не явился.
Восемь ноль-одна… Восемь ноль-две…
Если честно… если совсем-совсем честно… то великолепная семерка генералиссимуса Пэна выглядит не слишком убедительно на фоне тех, кто походя сокрушил отборную охрану бабуиновцев, щелчком отправил в нокаут Горгону и забрал близняшек легко, как недопитую банку пива из руки спящего алкаша.
Но!..
Все умения и таланты противника очень сильно обесценивает один крохотный факт, как антикварный бокал венецианского хрусталя обесценивает крохотная, едва заметная трещинка…
Они не убивают.
Не могут, не хотят, религия не позволяет… не важно, почему так.
Подозреваю, что когда они получали свои сверхталанты, то Сатана (или древний мрачный Азатот, или Бог-император Зоны, или свой вариант) впихнул в контракт дополнительное условие, пунктик самым мелким шрифтом: не убивать.
Не убивают.
Не убили меня во время давнишнего налета на Бехтеревку – уже побежденного, беспомощного, спеленатого смирительной рубашкой, способного только выть и брызгать слюной.
Не убили Горгону во время недавнего налета на наш (тогда еще наш общий) дом, хотя она делала все, чтобы убить нападавших. И все остальные, кто стоял между ними и поставленной целью, остались живы.
Особняком стоит темная история с Янино и еще два схожих эпизода. Но в той истории слишком много темных пятен, не ясно даже, что произошло – массовое убийство? массовое самоубийство? некий феномен, повлекший смерть людей? – так что выводим Янино и иже с ним за скобки.
Итак, признаем за постулат: враги, Плащ и его присные, не убивают.
А я их убивать готов.
И не кривите губу, тут вам не Олимпийские игры, чтоб соревноваться честно и по-джентльменски: имеешь в чем-то преимущество над врагом – дураком будешь, если не используешь.
Я за это преимущество заплатил очень дорого…
Когда жабы убили мою мать, божья заповедь «не убий» скончалась в моей душе, тихо пискнув. Одновременно в мозгу протянул ноги категорический императив на ту же тему – этот вообще без прощального звука. Ну а многочисленные статьи всех уголовных кодексов, сколько их ни есть на свете, нам ничего и никогда не запрещают. Они лишь информируют: сделаешь вот это – заплатишь (если мы тебя поймаем) вот столько-то. Этакий прайс-лист от государства на наши поступки…
Такое у Питера Пэна жизненное кредо. И сдается мне, оно по меньшей мере уравнивает шансы.
Восемь ноль-три…
Если мой нервяк – главная цель задержки, то Плащ ее почти достиг… Разумеется, я не просто так торчу тут, как памятник самому себе, – непрерывно сканирую окрестности. Ничего, работающего на электричестве, в ближних окрестностях нет. В дальних тоже. Лишь моя УЗ-рация. Плюс спутниковый телефон, но и он, сука, не хочет работать как надо!
Восемь ноль-четыре…
Жужа тоже не бездельничает. Глазеет во все стороны, но головой почти не вертит. И как-то еще сканирует – ее словарного запаса и моих знаний не хватило, чтобы понять хотя бы принцип. Но именно на том принципе основывалось общение Шляпника с его «детишками».
Восемь ноль-пять…
– Тетя, – негромко говорит Жужа. – Та самая, с волосами. Вон там…
Она показывает куда-то вдоль Садовой, в сторону, противоположную той, с которой мы выдвинулись к месту обмена.
– Молодец, дочка, – хвалю я, но не смотрю туда: проверено, даже бинокль не поможет увидеть то, что разглядит Жужа.
Мой взгляд прикован к зениту. Там появилось небольшое круглое пятно, чуть светлее прочего фона, словно солнечный свет тщится пробиться сквозь тучи.
– Следи за ней, – говорю Жуже.
– Бабушка приехала, – говорю в рацию, но одновременно со словами ощущаю слабый толчок в голову: ага, Горгона и сама почувствовала чей-то приезд – может, бабушки, может, чей-то еще…
– Принял, – коротко откликается Леденец в моем ухе, ультразвуковая связь здесь паршивая, сильно фонит.
Жужа тоже откликается – фразой про бабушку, дедушку и яйца. Но не в варианте Леденца, без участия Фаберже.
Кодовый словарик у нас короткий, не запутаешься: «братишки» – «Джек» и «Джон», «дедушка» – Плащ, «бабушка» – Марианна Купер, предположительно его подручная, «племянники» – остальные члены банды, о которых мы ничего не знали (хотя я подозревал, что лица некоторых из них могут оказаться знакомыми). Может, и к лучшему, что не знали: обозвали бы их «деверь», «свекор», «тесть» – и сами бы начали путаться. Пусть остаются неизвестными.
Восемь ноль-семь…
Наметившаяся движуха развивается в прежнем направлении. Вяло-вяло… «Тетя» по-прежнему где-то там, на границе видимости (для Жужи на границе, а для меня – далеко-далеко за ней). Над головой уже не прежнее пятнышко – приличная такая тарелка синего неба. Геометрически правильный круг. Но трахни меня голотурия, если это стихийное «окно», порой возникающее в Зоне в ходе естественных атмосферных процессов…
В список умений банды Плаща можно добавить еще один пунктик… Однако мне сейчас плевать на все умения, все списки и все пункты… Где мои дочери?!
Восемь ноль-девять…
Телефон звонит, и я прекращаю отсчет минут. (Для пуристов: не звонит, а что-то мелодично мурлычет… Но все равно звонит.)
Принимаю вызов. И молчу. Что ни скажи, все кажется глупым: и «але», и «да», и «слушаю», и уж тем более «Панов у аппарата»… Кому, ептыть, тут еще быть у аппарата?! Папе римскому?!
Не заговорю первым… У меня своя гордость.
Эта гнида тоже молчит. Вызов принят, время и деньги капают… А он молчит. Вызов принят… во всех смыслах.
Три секунды молчания, четыре, пять… Игра нервов. Кто первым заговорит, тот и признает, что больше заинтересован в обмене… Что, что? Любящий папаша заинтересован в обмене больше, по-любому, без вариантов?
А вот и не скажите… Варианты есть всегда… Один, чертовски красивый, Питер Пэн придумал минувшей ночью… Думали, он только трахался? Обломитесь.
Секунды капают – серной кислотой на мое родительское сердце. Двадцать девятая, тридцатая…
Затеянная игра в молчанку начинает казаться верхом идиотизма. Сейчас окошко-блюдечко схлопнется – и что? Застрелюсь из «чпокера», вот что, как раз последняя спора осталась… Самая подходящая смерть для дебила и кретина.
Ломаю о колено гордость вместе с предубеждениями. Хруст на всю Садовую. Открываю рот, чтобы сказать хоть что-нибудь…
– Петр, у тебя все в порядке? – участливо спрашивает Плащ.
– Пока живой… Тебе того же желать не буду.
Есть!!! Крохотная, микроскопическая – но все же победа!
Не победа, конечно… Первый двухочковый в долгом баскетбольном матче. Но все же за мной…
– Ты принес, что должен принести?
Этот психологический кунштюк мне знаком, Авдотья как-то о нем рассказывала… Не прокатит.
– Я у тебя ничего не занимал и ничего не должен. Принес то, что ты требуешь.
– Кремень… Уважаю. Ну а я привел тех, кого хотел бы получить ты, Марию и Анну. Перейдем к механике обмена.
(Я ненавижу, когда Марину ошибочно называют Марией, это совершенно разные имена, но решаю Плаща не поправлять и позже тоже не поправляю – пусть его, меньше будет трепать то имя, что мне дорого… Я еще не знаю и не понимаю, что дьявол не допускает ошибок, а если допускает, то они спланированные и преднамеренные…)
– Не спеши, – говорю я.
– Хм… У меня есть основания спешить. Полагал, что у тебя они есть тоже.
Леденец в наушнике затих, от Горгоны тоже никаких сигналов. Ладошка Жужи – в моей руке, при нужде она подаст сигнал без слов (и без воплей в моем мозгу), но пока не подает. И я решаю – пора пустить в ход домашнюю заготовку. Спрашиваю:
– А деньги у тебя есть, Плащ? Не мелочишка на молочишко, настоящие большие деньги?
– Та-а-а-ак… – произносит Плащ и замолкает.
Теперь это не игра нервов, теперь он всерьез размышляет, что ж такое я ему сказал… И решает уточнить.
– Ты хочешь получить деньги в придачу к девочкам?
На деньги мне плевать, и в придачу к близняшкам меня устроит лишь один бонус: станцевать качучу на трупе Плаща… Но в эфир уходит совсем иное.
– Девочки… – говорю таким пренебрежительным тоном, что остается лишь надеяться: этот разговор не записывается и никто его никогда не услышит. – Они у тебя трое суток, да? – развиваю я тему. – Ну как, впечатляет? А я вот так десять лет, день за днем, ночь за ночью… Они ведь не девочки… Девочки, знаешь ли, засыпая, могут подпустить в кроватку, и это самая большая беда, что может случиться со спящими девочками. А я, мать твою, десять лет читаю вечером при свечах! При свечах я читаю, понял?! Бумажные книги! При свечах!!! Потому что дом обесточен – они, засыпая, перестают себя контролировать, напряжение скачет, лампочки взрываются! А ночные кошмары?! Им еще не снились у тебя кошмары?! Тогда все впереди, поздравляю! Огнетушители держи под рукой, пригодятся!!!
Голос с каждой фразой звучит все истеричнее. Но это контролируемая истерика с холодной головой. Простите за нее, малышки… Хотя все сказанное – правда. И совет насчет огнетушителей актуален.
Замолкаю. Но лицедействовать не перестаю – хрипло и шумно дышу в трубку. Хотя нет, нет… Не вру я и не лицедействую. Сейчас излагала свою позицию какая-то маленькая и очень мерзкая часть моей натуры – обычно данное альтер эго содержится под строгим арестом, в кандалах, в смирительной рубашке и с кляпом во рту… Сейчас арестант не то чтобы амнистирован… Но кляп у него ненадолго вытащили. Исключительно для пользы дела.
После паузы, заполненной шумным дыханием, говорю на два порядка тише, с безмерной усталостью:
– Знаешь, Плащ, или кто ты там на самом деле, я даже тебе отчасти благодарен… Ты одним махом рассек гнойник, к которому я боялся прикоснуться… Ты ответил за меня на вопрос, который грыз мое подсознание, но даже сформулировать его я не решался… И ответ прост, как мычание: люди и монстры не могут и не должны жить вместе, в одной семье.
Вновь делаю паузу и еще раз меняю тон, теперь на деловитый:
– Так у тебя есть деньги, Плащ? И тебе нужны «попрыгунчики»?
– Не отключайся, Петр. Мне нужно обдумать новый расклад. Но сразу обозначь, о какой сумме идет речь.
– Поторгуемся – договоримся. Но нулей в сумме будет много, предупреждаю. Не меньше девяти. И значок после нее будет обозначать не рубли.
– Понял. Не отключайся…
Я не жадный, но меньше затребовать не мог… Если Плащ приглядывал за мной хотя бы вполглаза эти десять лет, вполне мог знать о моих невинных шалостях с банкоматами и электронными счетами. Тогда он должен хорошо понимать: миллионером я таким способом могу стать, миллиардером – никогда.
О, это будет сделка тысячелетия! Чикагская биржа прекратит работу, и Лондонская, и Токийская, и вообще все торговые площадки мира, включая лоток тети Сони на одесском Привозе. Затаив дыхание, весь торговый и финансовый бомонд будет следить за битвой титанов на Садовой…
Сумма не самая маленькая, стороны друг другу не доверяют – им не обойтись без сложной многоступенчатой системы расплаты с взаимными гарантиями на каждом этапе… И Питеру Пэну, естественно, необходимо убедиться, что контрагент изначально планировал честную игру, что привел близняшек к месту обмена… Прежде чем мы начнем бодаться за главный куш, пусть продемонстрирует этот пустячок, в свете назревающей сделки ничтожный и малозначительный, а уж потом…
Телефон оживает. Раздумывал Плащ чуть больше минуты.
– Ты меня приятно удивил, Петр, даже не ждал от тебя такого… Но я читал «Вождя краснокожих» и фильм смотрел.
– Поясни. Я-то не читал и не смотрел.
– Поясняю. Если бы у меня был свой пресс-секретарь, он сделал бы по итогам нашего брифинга примерно такое заявление: ввиду резкого изменения позиции одной из сторон дальнейшие переговоры стали невозможны, и принято решение о переносе их на срок, необходимый для корректировки спорных моментов. Короче, ты телефон не выбрасывай. Я позвоню через месяц. Или через два… Пусть все утрясется, уляжется. Я посмотрю, как смогу ужиться с Марией и Анной, а ты – как сумеешь прожить без них. Тогда, возможно, нам удастся договориться.
Мне хочется шарахнуть телефоном об асфальт. А головой – о стену, с разбегу, и повторить, чтоб в кровавую кашу, все равно ни на что не пригодна…
Это не человек, дьявол, а я затеялся играть с ним в игру, которую он же и придумал. Он гроссмейстер над гроссмейстерами, да. А я не перворазрядник, нет, я просто мимо проходил, когда два старичка на скамейке в парке играли: ну ничего же сложного, и я так смогу – сиди, двигай фигуры по клеткам…
Вылив на себя ушат виртуальных помоев, вслух признаю поражение в этом раунде:
– А если та самая сторона вернется на прежнюю позицию?
– Начинаешь умнеть… Так ты готов выслушать реальные условия обмена, честные и справедливые?
– Излагай.
– Повернись на сто восемьдесят градусов…
Я поворачиваюсь очень медленно. Не потому, что опасаюсь какой-то каверзы со спины, Жужа не допустит. Просто не могу взять в толк, зачем Плащ подарил мне такой козырь: он где-то здесь, он совсем рядом, он видит меня, и я теперь это знаю. Тщательно просканировать окрестности в поисках второго телефона и одновременно вести разговор невозможно, но не беда, рано или поздно возникнет длительная пауза…
А пока надо оповестить остальных.
Опускаю аппарат, тщательно прижав отверстие микрофона к своему бедру. Быстро говорю в рацию:
– Дедушка на подъезде, в трех остановках самое дальнее.
В горошине наушника меняется фоновый шум – совсем чуть-чуть, но я замечаю. И вместо голоса Леденца раздается совсем другой:
– Не отвлекайся, Петр, у нас мало времени.
Плащ! Демонстрирует свои возможности, гнида… Однако при этом допускает ошибку: я могу запеленговать сигнал. Не напрямую, с ультразвуком у меня отношения сложные и лишь по вторичной ионизации… Впрочем, технические подробности не важны. Пеленгую: расстояние, направление… Понятно. Там позиция отца, Натали и Лены, и рацию кого-то из них Плащ использовал как ретранслятор, а дальше мне сигнал не отследить…
– Наигрался? – спрашивает Плащ с легким оттенком ехидства и не ждет ответа. – Продолжим. Видишь здание, второе от перекрестка, двухэтажное?
Здание почти на пределе видимости, но я подтверждаю, что вижу. Телефон я вновь поднес к голове, в нем звук чище, и наушник немедленно смолкает.
– Спутниковую антенну видишь? Большую, на треноге?
Смутное нечто… может, и вправду антенна… смотрю на Жужу, не понимая, слышит она реплики Плаща или нет. Она кивает, описывает своими ручками большую вертикальную окружность. Ретранслирую информацию Плащу.
– Отлично. Теперь читай надпись на тарелке. Ту, что внизу, мелкими буквами. Вслух.
– Издеваешься?! – вскипаю я. – Я тарелку-то едва вижу!
Жужа мне тут не помощница, в образовании у нее зияет досадный пробел: читать и писать девочку никто не учил.
Плащ начинает говорить – и на середине его реплики Жужа трижды резко сдавливает мне ладонь, а в голове начинают стучать сигналы Горгоны, но я не обращаю внимания, потому что говорит он вот что:
– Я не издеваюсь, всего лишь шучу, не надо ничего читать… Просто обернись. Мария и Анна уже у тебя за спиной. Сюрпри-и-и-из!!!
Жужа была права – тетя «странная». В другом месте, в другое время и не зная, кто она такая, я мог бы счесть ее симпатичной… Хотя кому я вру? Настоящей красавицей посчитал бы я Марианну Купер.
Эпитет «странная» – самый мягкий, что можно к ней применить в наших обстоятельствах. Потому что женщины не странные, нормальные, не ходят по Зоне в коротких платьях-туниках… И в босоножках, напоминающих древнегреческие сандалии, не ходят. А уж волосы… Такой роскошной копны ничем не прикрытых огненно-рыжих волос здесь никто не видел долгие годы. И столько загорелой кожи, ничем не прикрытой, не видел… Никто: ни люди, ни мутанты, ни трансмутанты, ни бельма окон разрушающихся домов. Дамы здесь порой мелькают, но их тела запакованы во «флору» или «цифру», ноги втиснуты в «берцы», глаза спрятаны за тактическими очками. А глазищи Марианны Купер…
Стоп!
Я, похоже, увлекся описанием, и получается оно слишком комплиментарным… Ужмем до самых главных фактов:
– ее зовут Марианна Купер;
– она неуместно для Зоны одета;
– она непонятно откуда появилась и стоит в метрах семи-восьми от нас;
– она красива;
– мне очень хочется ее убить.
Еще сильнее мне хочется убить Плаща, потому что он все наврал и никаких близняшек рядом с Марианной нет. И где-нибудь в отдалении их не видно.
– Где мои девочки?! – скрежещу я в трубку, и голосок мутанта Дракулы может показаться ангельским пением в сравнении с моим.
– Я ничего не говорил про твоих девочек, я сказал, что за спиной у тебя Мария и Анна. – Он вновь произносит имена быстро и несколько слитно, и я с запозданием понимаю его немудреный прикол. – А твоих дочерей зовут немного иначе.
Теперь мне хочется воскресить уже убитого Плаща и убить снова, очень медленно, и снова воскресить, и убивать-воскрешать до бесконечности, каждый раз убивая все более жестоким способом.
(На самом-то деле я отходчив и совсем не столь жесток… Убью Плаща я один раз и быстро. Или не очень быстро, как уж получится.)
– Это был воспитательный момент, Петр. Ну, согласись, как-то неправильно оставлять совсем уж без последствий попытку развести меня на миллиарды. Деньги все-таки немаленькие. Не мог же я отшлепать твоих красавиц за глупость, совершенную их папаней? Я их слишком люблю.
– НЕ СМЕЙ! ГОВОРИТЬ! ТАКИЕ! СЛОВА! – луплю я, как кузнечным молотом, странно, что аппарат остается цел и невредим.
– Как скажешь… Извини. И еще раз извини, вынужден отлучиться. Тут у меня небольшая накладка… Но Мария уполномочена решить все технические вопросы. Удачи!
Телефон коротко и мелодично пищит. Отбой. Я тупо смотрю на экранчик: информация о том, сколько длился разговор, сколько стоил, кто звонил, идет мимо сознания.
Все не так… Какие еще накладки? Плащ (можно мертвый, но лучше живой и крепко связанный) – мой билет в прежнюю жизнь Питера Пэна… И что теперь? Интересно, Марианна Купер сгодится хотя бы в качестве контрамарки?
Миссис (или мисс?) Купер, легка на помине, шагает к нам поближе.
– Здравствуй, девочка. Здравствуй, Петр.
Выучила русский, стерва… Или знала и тогда, в Хармонте? Беседовать с ней лично не доводилось…
Я ей здоровья не желаю. Обойдется.
А Жужа (очень к месту, по-моему) выдает свою очередную похабщину, на сей раз даже рифмованную:
– Когда я девочкой была, ты у матросов в рот брала!
Марианна улыбается, словно ничего приятнее в жизни не слышала. Улыбаться она умеет… И голос у нее очень мелодичный…
Я понимаю, что надо срочно найти у нее какую-то отрицательную черту и сконцентрироваться на ней… Плащ знал, что делал, послав сюда эту рыжую бестию в вызывающем наряде…
Нахожу. Вернее, вспоминаю строчку из досье: а ведь тебе уже сорок два, старушка, хватит молодиться да по Зоне полуголой шляться…
Помогает плохо. На вид-то двадцать четыре… И ни единого намека на то, что молодость возвращена средствами пластической хирургии.
Опасная женщина. Трудно будет ее убить.
– Где девочки? – сухо говорю Марианне (или Марии, как назвал ее Плащ).
– Рядом. – Она машет рукой куда-то себе за спину. – Могут подойти за пять минут.
Она пытается попасть мне в тон и говорить так же сухо и деловито, но с ее голосом это трудно…
Напрашивается встречный вопрос с ее стороны: где «попрыгунчики»? – напрашивается, но не звучит. Словно не интересует их с Плащом эта сторона сделки. Тебя в ФБР научили таким психологическим трюкам при обменах, а, агент Купер?
Вопрос был мысленный и риторический. Ответ прозвучал вслух:
– Пожалуйста, не называй меня так, Петр. Я давно не агент ФБР и давно отказалась от фамилии Купер и даже от имени Марианна. Зови меня просто Мария.
Вот дерьмо, а?! Стоило ожидать после всех ее штучек в Надино, но я привык, что никакому суггестору и никакому телепату в мою голову не залезть, такая уж у Питера Пэна замечательная голова… Думал, и теперь пронесет. Не пронесло… Но кто обещал, что будет легко?
Шлем у меня пристегнут к поясу. Снял я его, чтоб не мешал ментальной связи с Горгоной. Но сейчас потеря этой связи кажется меньшим из зол… Я торопливо нахлобучиваю шлем, напоследок бросив мощный ментальный посыл для госпожи Купер:
«НЕ СМЕЙ ЧИТАТЬ МОИ МЫСЛИ, СУКА!»
– Я не читаю чужие мысли, Петр, – говорит рыжая стерва с легкой обидой. – Это по меньшей мере нетактично. Я лишь отвечаю на мысленные обращения ко мне.
И вот тогда я начинаю хохотать. Вслух, отнюдь не мысленно. Громко и истерично. Ну да, истерика… Ну да, с Питером Пэном… Но всему же есть предел, массаракш!
Нетактично… Нет, вы слышали: нетактично!!! Это, блин, нетактично, блин!!! По меньшей мере, блин!!! НЕ-ТАК-ТИЧ-НО, блин, блин, блин…
Ну что уставилась? Сошел с ума… С каждым случиться может.
– Хорошо, Петр. Если скажешь, я вообще откажусь от любых ментальных контактов, когда ты рядом.
Обиды в ее голосе ощутимо прибавилось, но эта реплика лишь повышает градус моего веселья. Я скажу – она откажется, ха-ха-ха… А я ей поверю, хи-хи-хи…
Потом – как ушат холодной воды – негромкие слова Жужи. У меня в голове. Под шлемом. Под тремя слоями экранирующей защиты. И пятью слоями защит прочих. Хочется снять шлем и запулить им в туман. Сдерживаюсь. От ударов о стены и от падающих на голову обломков он спасает, проверено. А в разрушающемся городе это более чем актуально.
Жужа телепатирует вот что:
«Она не врет… Она перестала говорить головой… Даже со мной…»
Мелькает подозрение: если эта красивая женщина схлестнется в поединке с моей странной дочкой – то нашему обер-суггестору, то есть Горгоне, лучше отползти в сторонку и не путаться под ногами. Прикинуться ветошью и ждать, чем закончится схватка.
Стараюсь хоть как-то вернуть инициативу, говорю, что «попрыгунчики» у нас, вот они: киваю на металлический ящик с ручкой, стоящий у наших ног. Цепочка от него тянется к браслету на моем левом запястье. Браслет не застегнут, резкое движение руки – и сам свалится, но со стороны этого не видно.
Это носимый сейф, он увесист, но невелик, можно уложить и «Джека», и «Джона», а больше ничего существенного не поместится, ну разве что книжечка с инструкцией по применению артефактов, существуй такая в природе. Этим хранилищем я разжился вчера утром в магазине «Сейфы на Гороховой», там оставалось еще много подобного добра – пустые сейфы, в том числе носимые, искателей удачи не интересуют. Разжился – и сразу же навьючил трофей на Андрея.
Марианна Купер кивает: продолжай, мол. Я предлагаю свою схему обмена, ту, что излагал отцу возле Красного Замка, с тем лишь дополнением, что «попрыгунчики» у нас сейчас в полном комплекте… Схема проста: пункт первый – мы показываем артефакты; пункт второй – они подводят и показывают близняшек, пункт третий…
Пункт третий в принципе мне не интересен. Потому что выполнять его я не собираюсь. Как только девочки окажутся в пределах видимости – а сегодня это метров шестьдесят-семьдесят, – начнутся совсем другие игры…
Однако и Марианна Купер ничуть не интересуется третьим пунктом. И вторым, и первым, и вообще всем, что я говорю. Слушает вполуха в лучшем случае.
Она интересуется Жужей. Не сейфом у ее ног – самой девочкой. Делает к ней шаг, протягивает ладонь к соломенным волосам, заплетенным в нелепые косички…
– Укушу, – мрачно информирует Жужа.
Ладонь застывает. Марианна говорит странное, нелепое, совершенно здесь и сейчас неуместное:
– Хочешь, я научу тебя делать птиц? Они очень красивые.
Ладонь завершает свой путь, касается головенки Жужи. «Кусай!» – мысленно прошу я. А вот так, нечего тут…
Жужа не кусает. Между девочкой и Марианной происходит то, что я видел множество раз, но всегда между своими близняшками, – разговор без слов и жестов.
Я всегда при этих разговорах присутствую даже не в роли глухонемого – некоторые из них умеют читать по губам. И не в роли иностранца, не знающего языка, – тот хотя бы способен следить за интонациями, за эмоциями. Скажу прямо и самокритично: я при таких разговорах стою дурак дураком… Что разговор идет, чувствую, но и только.
Диалог не затягивается. Чуть позже в голове у меня «звучат» растерянные мысли Жужи:
«Папа, я не понимаю… тетя хорошая… она красивая… она не хочет нам зла… а птицы тоже такие красивые, папа…»
Засада… Я, дурак, счел, что Плащ решил воздействовать лишь на меня загорелыми ногами и мелодичным голосом агента Купер. Может, и решил, но задумка у него шире: разложить мою армию изнутри, лживой пропагандой вывести из строя самое боеспособное подразделение.
«Не поддавайся, дочка! – мысленно ору я. – Это обман, она все врет! Она красивая, как коралловый аспид, и такая же ядовитая!»
(Сомневаюсь, что Жужа знакома с коралловыми аспидами хотя бы понаслышке, но второпях не приходит в голову никакая знакомая ей тварь, красивая и одновременно смертельно опасная. Надеюсь, все поймет из контекста.)
Одновременно я ору вслух. Громко и грубо, не выбирая выражений. Несу по кочкам Марианну Купер, но и Плащу достается его доля смачных эпитетов. А если отбросить эпитеты, то смысл яростной тирады прост: что за хрень, мы сюда пришли дело делать или птичек рисовать? Если делать – так делай же, сука! Или вали отсюда, и пусть Плащ пришлет кого-то другого!
Цель этих воплей еще проще: немедленно пресечь вражескую агитацию.
– Не кричи, Петр, – говорит Марианна Купер. – Я позвала девочек, они уже идут сюда. Если нам никто не помешает, через пару минут будут здесь. (Жужа вклинивается: «Да, да, сестренки уже идут…») Ты ведь сказал всем этим людям, чтобы они не мешали?
Я-то сказал, и без сигнала никто не начнет, но что-то здесь не так, что-то нечисто…
– Ты даже не хочешь посмотреть на «попрыгунчики»?
– Я вижу, что ты их доставил. Извини за личный вопрос, но они у твоего отца? Вы очень похожи…
Вот как… А мы-то с Жужей тренировались, как идиоты, и добились того, что фальшивые «Джек» и «Джон» появляются в носимом сейфе до того, как полностью поднята крышка – едва лишь приоткрывается узкая щель, а подделки уже как бы лежат внутри…
Приоткрыть, дать бросить внутрь мимолетный взгляд – и снова запереть и оперировать уже сейфом (якобы имеющем систему самоуничтожения), как объектом обмена… Эта идея казалась мне близкой к гениальности, а оказалась пустой и ничтожной.
«Попрыгунчики» действительно находились у отца. Я долго сомневался, не взять ли с собой хоть один, но все же не взял. Не хотел занимать надолго обе руки. Да и вообще «попрыгунчик» хорош, когда надо быстро унести ноги из опасного места, и очень бы пригодился сегодня… если бы я мог взять с собой в джамп кого-то еще, близнецов, например. Но я не мог. Этот вид транспорта одноместный.
На вопрос Марианны я не собираюсь отвечать. Не ее дело.
Мерзко как-то на душе, погано… Плащ и его подручная навязчиво демонстрируют, насколько они сильнее. Сиди, дескать, Питер Пэн, не дергайся, и молись, чтобы мы сыграли с тобой честно…
Но все же мне кажется, что в этой их самоуверенности таится мой крохотный шанс… А у второго моего шанса смешные косички, похожие на мышиные хвостики, и глаза, вообще ни на что не похожие.
И в этот миг я забываю про все: про шансы, про Плаща, про Марианну Купер…
Я вижу близнецов. Они медленно выплывают из тумана, лиц не видно, но очертания и походка сомнений не оставляют. Милые, ненаглядные, близняшки мои неразлучные…
Горло перехватывает, в горле застыл комок, а ноги рвутся с места – бежать к ним, бежать, позабыв обо всем и наплевав на все…
Я проглатываю комок. И остаюсь на месте. Все только начинается.
Рядом с близнецами – никого. Скорее всего кто-то конвоирует их, идет следом в некотором отдалении… Выяснять это у Жужи некогда, но я и без того знаю, кто там – Дэниел Азарра по прозвищу Светлячок. Без этого предателя удержать против воли Маришку и Анюту – все равно что удержать тайфун, цунами, ядерный взрыв…
К рации я не притрагиваюсь. И ни слова в нее не говорю. Но все же отправляю сигнал – у пятерых из нашей великолепной семерки в наушниках раздается троекратный сильный писк.
«Готова, дочка? – мысленно обращаюсь к Жуже. – Начинаем на счет «три», когда подойдут поближе».
Высчитываю метры и секунды, но краем глаза слежу за Марианной. Если соврала и услышала мое обращение к Жуже – начну пораньше, только и всего. Любой суггестор, сколь бы он ни был силен, беззащитен, когда противник стоит на расстоянии вытянутой руки, а я стою именно так.
Кулак долетит до цели раньше, чем сработает внушение. Бить буду сильно, наповал, разом выключив ее из дальнейшей игры. Жаль портить такое красивое лицо, но я давлю неуместную жалость.
«Раз…» – начинаю мысленный отсчет. И тут же сам получаю сильнейший удар… Виртуальный и нокаутирующий.
«Нет, папа! Не надо, ничего не надо! – отчаянно верещит в голове Жужа. – Все и так закончится хорошо! Тетя хорошая! Она меня любит! И тебя! И сестричек! И ты тоже ее, конечно, полюбишь!»
Разумеется, она была полностью права, моя маленькая дочурка. Все тогда на Садовой завершилось хорошо. Лишь насчет «полюбишь» Жужа немного ошибалась, я уже любил Марианну, я полюбил ее сразу, как только обернулся и увидел ее – прекрасную женщину с прекрасными волосами.
Мы живем в Красном Замке впятером: Марианна, я и три наши дочки, и в окна нашего дома всегда светит солнце, всегда, хотя бы с одной из четырех сторон. Девчонки очень любят друг друга, они так сроднились, что я уже считаю их тройняшками. Мы с Марианной тоже очень сильно любим друг друга и поэтому всегда ходим, держась за руки. И дочерей очень любим, а они очень любят нас.
И все вместе мы любим наш солнечный дом, а если заскучаем в нем, то выходим в одну из дверей и гуляем по разным местам, удивительным и небывалым, иногда там бывает страшно, но все всегда заканчивается хорошо, и мы всегда возвращаемся домой.
А еще у нас часто бывают гости, но ненадолго, они не обижают нас и не мешают нам любить друг друга. Они просто оставляют нам свою еду и все остальное, что нам нужно, и сразу уходят. Мы их тоже не обижаем и никогда их не едим, даже если другой еды нет, потому что у нас всегда есть еда. Мы сидим всей семьей у очага и едим мясо, его много и всем хватает досыта, а когда наедимся, то сидим и смотрим, как под сводами Замка кружат птицы, они очень красивые, разноцветные, яркие, сверкающие, и мы смотрим на этих птиц, и мы очень счастливы.
Видения были удивительно яркие, сильные, живые, никакого сравнения с условностью снов…
В первый момент я подумал, что госпожа Купер плюнула на свои принципы, на тактичность и прочее и самым наглым образом залезла под мою черепушку. Однако тут же сообразил: Жужа! Транслирует мне свою нехитрую мечту о доме, о семье и о счастливой жизни…
Понятия о счастье у нее своеобразные, мало кто согласится жить в этакой идиллии и утопии. Но она так отчаянно рвалась туда, в дом своей мечты, и с такой неистовой страстью передавала мне свое желание, что на какой-то миг преуспела: и в самом деле, ну не может же быть плохой жизнь в доме, в котором столько любви…
Отправиться в мир счастья и любви была согласна лишь одна ипостась Питера Пэна, сложной и многогранной личности. Другая наблюдала за приближающимися близняшками, им оставалось пройти до нас метров тридцать, может, чуть больше. Третья же ипостась лихорадочно решала: что делать?
Не знаю, чем бы все это закончилось…
Честно скажу – не знаю. Может, я опустился бы на одно колено и предложил бы Марианне руку, сердце и совместное проживание в Красном Замке. Может, выдал бы Жуже подзатыльник, наплевав на то, что современная педагогика не приемлет отрицательной мотивации, – выдал бы и попросил не заниматься ерундой в такой ответственный момент… Возможны и другие варианты, промежуточные.
Но события покатили совсем по иной колее… Нет, не покатили. Они рванули вниз лавиной, стронутой с места взрывом.
А покатил – и прокатился над Садовой – голос. Откуда-то сверху, с крыш, но точное направление не определить – голос заполнял всю улицу, от Сенной до Гостинки, и прилегающие переулки и дворы; голос беспощадно терзал барабанные перепонки и заставлял дребезжать стекла, уцелевшие в рамах. И децибел в нем было не меньше, чем во взрыве этакого приличного тротилового эквивалента…
Разумеется, говоривший человек пользовался не только данным ему природой речевым аппаратом. И никакой мегафон-«колокольчик» не дал бы подобного эффекта… Восемнадцатидюймовый концертный динамик – пожалуй… и то без гарантии.
Впрочем, что значит «говоривший человек»? Он представился сразу, не буду и я темнить.
– Говорит полковник Бабурин! – грохотал над Садовой проклятый обезьян. – Всем, кто меня слышит, приказываю: оставаться на своих местах! Оружие положить на землю! Артефакты и аномальные способности не применять! В нарушивших этот приказ стреляем на поражение, без предупредительных выстрелов!
Не люблю, когда мне приказывают. И даже не успев дослушать приказ до конца, я его нарушил. Применил аномальные способности. Против Бабуина, не то самочинно объявившего себя полковником, не то и впрямь повышенного в звании через ступень…
Мне без разницы, полковник он или майор, и я свои способности применил-таки. Со всего маху применил, вложив в удар все, что смог… Сразу на поражение, без предупредительных выстрелов.