Дорога обошлась без сюрпризов. Зона была на удивление спокойной, предсказуемой, что случается нечасто.
Отряд наш – четыре человека. Компанию мне с отцом составили Андрей с Леной – те самые соседи-учителя, в момент нападения отошедшие в сторонку. Они не трусы, а просто благоразумные люди. Я сделал этой парочке предложение, от которого трудно отказаться, и они согласились мне помочь.
Кого еще просить о помощи, когда некого просить? Родного отца – само собой, но двоих нас недостаточно. Остаются соседи. К тому же все равно они в курсе, так что лучше держать их на виду – просто на всякий случай.
Андрей – инфразвуковик-резонансник, способный на трюки, которые кто-то, разинув рот, назвал бы телекинезом. Его подружка, как выяснилось, «термальщица» и «погодница», что в Зоне тоже очень кстати. Когда я назвал сумму, которую готов заплатить им за услуги, они, дружно сверкнув глазами, попросили время на подумать, но ждать я не мог. Пообещал – в качестве бонуса – снять их с крючка. Андрей с Леной ведь не от хорошей жизни заделались учителями в этой глуши, их крепко держали за… в общем, держали.
То, что парочка была незарегистрированными аномалами, – полбеды. Когда-то они промышляли воровством, пользуясь своими способностями, и в одном из эпизодов кража не задалась – по ходу дела Андрей случайно убил охранника. Менты преступника не отыскали, зато отыскала наша служба безопасности… Доказательства вины были убойными и включали видео с места преступления. Все это я выяснил из досье, вытащенного из базы данных СБ ЦАЯ, без разрешения, конечно. (Должен же я знать, кого мне навязывают в педагоги для моих близнецов?)
Теперь я наобещал Андрею с Леной, что из всех информационных хранилищ компромат на них будет мной стерт, вся доказуха накроется. Андрей знает мои возможности, поверил сразу. В самом деле, мне это не сложно, а для них жизненно важно.
Поверить-то он поверил, но все равно мялся, жался и сомневался… Несмотря на все мои попытки убедить, что брать штурмом Новую Голландию никто не собирается, стрельба и прочие членовредительные эксцессы не предусмотрены – придем, без шума возьмем свое и столь же тихо уйдем. Не сложнее, чем на заре его карьеры было выпотрошить сейф с наличкой в каком-нибудь офисе…
Однако он ныл и ныл, сыпал номерами статей, карающих за проникновение в государственные и военные тайны, называл конкретные сроки… Подковался в УК, горе-уголовник. Лена не ныла, но в целом поддерживала мужа.
Отчасти они были правы: в чем смысл подчистки досье, если туда попадут данные о новых художествах?
Но Питер Пэн умеет убеждать людей! Не угрозами или кулаками и не враньем, разумеется – до этого я никогда не опускаюсь, – исключительно неопровержимой логикой и умением насквозь видеть человеческие души. (Последние устроены ничуть не сложнее электрических схем – закоротите нужную кнопку, и все заработает, как вам надо.)
Переговорил с соседями по отдельности, «кнопки» у них разные…
Андрею я сообщил чистую правду: если менты, потерявшие их след, случайно вновь на него выйдут, то до ареста дело может не дойти, не говоря уж о заступничестве кураторов…
Поскольку Горгона взбешена пропажей дочерей и, едва оклемается, начнет рвать и метать, искать крайних и виноватых, а настоящие виновные далеко, то под раздачу легко могут угодить даже те, кто присутствовал при похищении, но никак ему не препятствовал… В общем, полетят мозги́ по закоулочкам… Но это все, добавил я, абстрактные рассуждения и к людям, оказавшим неоценимую помощь в возвращении моих дочерей, никак не относятся.
Лене сказал другое: человек, до которого я хочу с их помощью добраться, причастен к поголовному уничтожению Общины Чистых в Янино. И, следовательно, к смерти ее сестры Карины.
И вот уже оба топают за мной по Зоне… Найти управляющую кнопку – великое дело, и не только в электротехнике.
В Зону, конечно, им было стремно идти, но репутация у меня что надо. Считается, что со мной безопасно, и это на девяносто процентов правда.
Ну а все остальное – оставшиеся десять процентов – судьба…
И не мне спорить с судьбой.
Отправились сразу, как я поговорил с Горгоной. Наплевал на приказы Бабуина и сбежал из усадьбы, из своего опустевшего, ставшего чужим дома. Не имел права ни минуты терять. Ночь не спал – плевать. Нажрался, подрался, потрахался – будем считать, отдохнул.
С отцом мы встретились на пересечении Московского и Колпинского шоссе. Я рассказал ему про условия Плаща, рассказал про то, что собираюсь сделать, и он только спросил:
– Ну, так чего мы ждем?
Погнали в сторону Южного приюта, но сам Приют обогнули, временно высадили Андрея с Леной (незачем им знать наши семейные тайны) и только потом въехали в заброшенное садоводство. В одном из пустующих домишек отец устроил собственную маленькую базу. Вернее, под домиком, изрядно расширив имевшийся там подвал и хорошенько замаскировав его.
Чего только он там не припас! Спецкостюмы разной степени защиты, вплоть до высшей (этот гроб на ножках я напялю, только если Зона появится на Луне и меня туда отправят, а в нашей гравитации – увольте). Оборудование – от простого, типа пробников, до новейших гаджетов. Провианта столько, что можно пережить ядерную зиму, ядерную весну и даже часть ядерного лета.
Плюс, разумеется, стволы и боеприпасы. Из носимого стрелкового оружия не было разве что УОКов, а в остальном – выбирай и радуйся.
– Возьми вот эту, – кивает отец на нечто длинноствольное, с оптическим прицелом и кучей разных прочих прибамбасов. – На трехстах метрах пробивает бронежилет пятого класса. Кучность, если длинными очередями не палить, идеальная.
Штурмовая винтовка импортная, незнакомой мне системы и наверняка баснословно дорогая. Но я отказываюсь от щедрого предложения.
– Ты же знаешь, папа, что я с детства не люблю таскать в Зону большие и тяжелые железяки…
– А ты знаешь другое: здесь не Хармонт и не старые добрые времена, когда за «колючку» ходили вообще без оружия… Слишком много всякой вооруженной швали тут шляется.
– Обойдусь пистолетом… Где ты найдешь в питерской Зоне трехсотметровую видимость?
– Лучше иметь и не нуждаться… Тогда я сам ее возьму – увидишь, как шьет, и пожалеешь. Махни ладошкой в сотне метров от меня, я дам короткую, пули вот так войдут…
Он показал, как именно войдут, – не на своей ладони, понятное дело, на стенке сейфа… Получилось кучно.
– Не передумал?
– Повременю… А ты прихвати, пожалуй, пару длинных стволов для Андрея с Леной, они просили. Не думаю, что от них будет толк, если дело дойдет до стрельбы. Но для их спокойствия.
Отец хмурится, перебирает запасы, наконец откладывает два АК-100 – самое простое и непритязательное оружие из своей коллекции. А я тем временем вижу в его оружейном сейфе кое-что любопытное.
– Пожалуй, возьму вот эту игрушку… Ты не против?
– «Чпокер»? А смысл? Через металлодетекторы мы не пойдем, а перезарядить в Зоне ты его не сумеешь – и пистолет, и «стручок» надо охлаждать почти до минус двухсот для безопасной перезарядки, а я баллон с жидким азотом на себе не попру. Девять выстрелов – и он превратится в бесполезный хлам.
«Чпокер» – оружие крайне редкое, очень уж трудно достать к нему боеприпасы. Именуется он так из-за характерного звука, раздающегося при стрельбе. Выстрел негромкий, словно в пальцах лопается шарик бабл-пака. Ни один оружейный завод «чпокеры» не производит, мастерят их сами сталкеры, благо ничего в том сложного нет: основой для переделки служит пневмопистолет – пластиковый, фактически игрушка для стрельбы по мишеням. Однако баллончик со сжатым воздухом или углекислым газом не нужен, поскольку стреляет «чпокер» зарядами своеобразными и убийственными – спорами «ведьминого гнезда» (при попаданиях раненых не бывает, летальный исход с вероятностью сто процентов). Едва игла-ударник касается «стручка» – он сам выбрасывает споры со скоростью, позволяющей прицельно стрелять метров на двадцать пять или тридцать. О такой «пуле», как спора – о самонаводящейся, никогда не промахивающейся, находящей дырочку-щелочку в любой защите, – мечтают, наверное, все конструкторы-оружейники…
Мне очень хочется заполучить редкостное оружие, и я легонько провоцирую отца:
– Скажи уж прямо: жаба душит.
– Какая жаба, ты о чем… Забирай. Но я предупредил: толку будет мало.
Я вешаю вторую кобуру на пояс и чем-то напоминаю теперь ковбоя, еще бы стетсон на голову для полноты картины – и готов имидж грозы Дикого Запада.
Короче говоря, мы переоделись, нагрузились, прихватили экипировку и оружие для наших помощников и поехали обратно. Подобрали ребят, облачили-снарядили как положено и двинули в направлении Ульянки…
У отца, кстати, несколько таких схронов-баз, расположенных вдоль Периметра поблизости от «калиток». Настоящий сталкер старой формации – запасливый, предусмотрительный, основательный; я на его фоне – разгильдяй и двоечник, привыкший, что всем обеспечивает государство.
Через ульяновскую «калитку» мы и проникли в Зону. Пересекли КАД, потом железную дорогу – и в путь. Я первый, отец замыкающий… Пешочком, Трасса и «махолеты» сегодня не для нас…
На коротком привале, уже перебравшись через Обводный канал, я сказал, глядя на низкое серое небо:
– Что-то Зона сегодня смирная. Ленивая, как накормленный зверь. Где ядовитые дымки, где атмосферные взбрыки?
– Как накормленный зверь… – задумчиво повторил отец. – Хочешь его немного подразнить, тебе мало острых ощущений?
– Папа, я неудачно пошутил.
– Так то была шутка? Ты в следующий раз прибавляй в конце: «Можно смеяться». Но ход мыслей правильный…
Он долгим взглядом посмотрел сначала на Андрея, потом на Лену. Решал, продолжать разговор или нет. Продолжил, но после первых же слов мне стало безумно скучно… Опять про Чистых, идея-фикс какая-то у старого.
– Есть мнение, что после ритуалов Общины Чистых опасность в Зоне уменьшается. Появляется радиосвязь, «окна» возникают, где их никогда не было, оптика улучшается, и, кроме того…
– Сильно улучшается оптика? – перебив, невинным тоном поинтересовался я. – Двенадцатикратный бинокль апгрейдится до тридцатикратного? Или уж сразу до телескопа?
В вопросах околозонных квазирелигий я большой скептик, вот и подколол папашу, неудачно выразившегося. Заодно и тему сменил.
– Э-эх… Не порол я тебя в детстве, жалел. А зря. Вдруг помогло бы?
– Не помогло бы, Максим Кириллович, – вмешался в разговор Андрей. – Современная педагогика не приемлет отрицательную мотивацию ни в каком ее виде.
– Лучшая мотивация – кожаная, дедовский ремень. Уложит всю твою педагогику в первом раунде чистым нокаутом.
Лена пресекла дискуссию теоретика и практика, сказав:
– Вы продолжайте, Максим Кириллович, здесь почти все поняли, что вы имели в виду оптические свойства атмосферы… Это имеет какое-то отношение к Янино? Там кто-то мог…
Она не закончила мысль, с надеждой смотрела на отца. Вот потому-то я и не хотел продолжения, знал, что всплывет чертово Янино, и Лена наверняка расстроится… А она мне сегодня нужна бодрой и свежей.
– Это имеет отношение к нашему походу… Длится эффект тихой Зоны всего несколько часов, но он совершенно определенно существует. Тварь словно притихает.
– Я где-то слышал версию, что Зона – организм, существо, – сказал Андрей. – Гигантский вампир. Может, он получает от девственниц какую-то энергию?
– Не где-то, а в фантастическом сериале «Бог-император Зоны» ты это слышал… – подсказал я. – В первой же серии первого сезона, остальные я не смотрел, да и первую до конца не осилил.
– Вы свихнулись все со своей Зоной… – с горечью произнесла Лена. – И вы, и сестры из Общины, и другие… Молитесь на нее всяк по-своему, а она просто раковая опухоль, давшая метастазы… И вот вы порете всякую чушь (спасибо, кстати, Петя, что хоть сегодня про своих инопланетных человечков не завел), и никто не отвечает на главные вопросы. Чем помешали Чистые? Для чего их поубивали? Совершенно безобидные люди…
– Не просто безобидные, а возможно, и полезные, – добавил отец на полном серьезе. – В любом случае после их ритуалов Зона притихает…
– Знаешь, папа, мне один мужик в очереди за пивом рассказал, что это распространенная логическая ошибка: смешивать понятия «после» и «вследствие». Так что хватит смущать молодые неокрепшие умы мракобесными выдумками. Еще расскажи, как крестный ход с иконой Тихвинской Богоматери остановил расползание Зоны… И вообще привал закончен, двигаем дальше.
Мы ступили на мост, соединяющий набережную Адского канала с островом Новая Голландия.
Здесь сохранилась древняя вывеска: мост Крунштейна номер два. Дело в том, что Адский канал, он же Адмиралтейский, в одну из предыдущих эпох назывался «канал им. т. Крунштейна». (Кем был и чем прославился загадочный т. Крунштейн, не спрашивайте, дело давнее и темное.)
Мост номер один – это главный въезд, в том числе для «махолетов» и автомобилей, если последние когда-нибудь вновь начнут ездить по Зоне. Именно там совсем недавно нас атаковали, стреляли…
А здесь – тишь, гладь и благодать. Вода под мостом движется еле-еле, почти стоит, что неудивительно: водные границы острова поглощаются Зоной. Даже отсюда видно «ледяную пехоту», затянувшую канал уже до половины, она сдерживает течение. Досюда пока не дошла, но это вопрос времени.
На входе нас притормозили. Ну, начались проблемы, подумал я. Меня-то с отцом должны были пропустить свободно, мы свои. Я опасался за Андрея с Леной. Однако охранник спросил совсем о другом, тоскливо глядя на меня:
– Пэн, что происходит? Начальства нет, смены нет.
У него был смурной вид совершенно не выспавшегося человека – собрат по разуму, однако… Но Питер Пэн на фоне этого вертухая бодр, свеж и резв, благо у его запасливого папаши нашлось, чем поправить здоровье.
– Как нет смены?! – изобразил я возмущение.
– Третьи сутки, – дружно подтвердили двое коллег моего собрата, выползая из караулки.
– Где Вострецов?
Они переглянулись. Все трое были небриты, суточная щетина как минимум… Набранная с бору по сосенке охрана Вивария, и без того дисциплиной не блиставшая, стремительно превращалась в махновскую вольницу. Мне это только на руку, но отчего так?
Причина выяснилась незамедлительно.
– Так Вострецов же это… в колодец провалился, – поведал первый махновец. – С концами…
– Ступил – и нет человека… – вздохнул второй. – Вот ведь судьба-индейка: год проторчал, всего ничего осталось…
А у третьего махновца даже посреди царящей анархии под черепушкой уцелели рудименты вертухайских рефлексов. В частности, подозрительности.
– Тебе в Приюте не сообщили, что ли? – спросил он.
– Мы с особого задания, в Приюте не были.
– То-то я смотрю, одеты вы странно…
– Отставить обсуждение одежды! Докладывайте про колодец! Что за колодец? Где? Кто снял с него крышку? Почему с концами? Насмерть? Тело вытащили? Какие меры приняты?
Быстрая пулеметная очередь вопросов, выпущенная в упор, сделала свое дело. Крохотный жабий мозг не способен все эти вопросы осознать, не то что на все сразу ответить… Странности нашей экипировки мигом позабыты.
Отвечают втроем, перебивая друг друга и жестикулируя.
Выясняется, что к колодцам подземных коммуникаций случившееся никакого отношения не имеет. Новая, неизвестная ловушка Зоны появилась ночью возле Рыночной площади острова. Раздолбаи считали, что Зона туда еще не доползла. И начальник раздолбаев считал то же самое – шел поутру к Бутылке и решил срезать… Только крикнуть и успел.
Кое-как они описали новую ловушку: по виду асфальт как асфальт, со вчерашнего дня как будто ничего не изменилось. Никаких признаков, что на самом деле там бездонная дыра три метра в диаметре, прикрытая видимостью площадки. Вертухаи бросали камни и файеры – звука их падения не услышали. Один, самый рисковый, подполз, шестом потыкал издалека, ни дна, ни вообще ничего не нащупал… Шест по виду был цел и невредим, но доблестные исследователи свои опыты на том свернули. Пускай наука разбирается.
По доброй сталкерской традиции, новой ловушке надлежало дать имя собственное, звучащее таинственно и грозно, но все же хоть как-то информирующее о ее свойствах… Ломать голову было некогда. Ловушка стала «колодцем». (Вообще-то чаще дают имя из двух слов, и первым вариантом был «вертухайский колодец»… Вовремя опомнился: незачем прославлять эту братию.)
То, что обер-вертухай так скверно исчез, крайне некстати. Я готовился идти к нему за «белыми» пропусками, если б Андрея с Леной задержали на входе, – обычный порядок посещения с фиксацией всех данных сегодня не годился.
А на «белый» – то есть анонимный – пропуск нужна санкция Эйнштейна, и лейтенант мог послать меня именно в том направлении. Но не послал бы, на этого шустрика и любителя срезать углы у меня имелся убойный компромат. Лейтенант Вострецов – корпоративный шпион, вернее, был шпионом. Весь последний год, пока сидел тут на контракте, сливал информацию концерну «Глобиотех». Не бог весть что, все результаты исследований ему знать не по чину, но что знал – сливал. Доказать это легко, мною сохранены все логи. Наверх я не докладывал, потому что, во-первых, мне на такие шалости плевать, во-вторых, надеялся, что самому пригодится… Теперь уже не пригодится.
– Считайте, начальство пришло, – сказал я вертухаям небрежно. – Пойду разберусь. Эти со мной, – показал я на своих спутников. – Специалисты по стресс-диагностике. До эвакуации нужно сделать срочные тесты, не было возможности получить официальное разрешение.
– Не вопрос, Пэн, – ответили мне, даже не взглянув на моих «стресс-диагностов». – Ты, главное, разберись поскорее.
– С этим у меня строго. Леденец здесь?
– Леденец ушел в Зону. Говорю же, никого из начальства.
Ушел… Это не очень хорошо, но не катастрофично. Имелся запасной вариант, без участия Леденца.
Впрочем, мы уже на территории базы.
Удивительно безразличную реакцию бойцов легко понять. Синдром чемоданных настроений. Грядет перебазирование, причем не от хорошей жизни, фактически бегство, личный состав внутренне подпрыгивает – скорей, скорей! – а тут про них словно забыли…
Ладно, они уже остались позади вместе со всеми своими реакциями, настроениями и подпрыгиваниями.
Идем по главной дороге, башня остается справа, а слева постепенно ширится открытое пространство – бывший газон, превращенный Зоной в неопрятное бугристое поле, поросшее клочковатой щетиной. Трава выродилась в нечто жесткое и бестолковое, но крайне живучее. А раньше, говорят, газон этот был идеален, туристы валялись на нем, обходясь без подстилок, нежились в шезлонгах, играли в волейбол, запускали фрисби… Впереди и справа открывается Рыночная площадь, однако мы не доходим до нее. Обогнув башню, останавливаемся возле распределительной будки, поставленной между Кузней и бывшим газоном.
Пока был Лоскут, сюда навезли «вечных батареек», но теперь они не нужны. Электроснабжение с наступлением Зоны восстановили по прежней схеме, постоянный ток снова поступает из «сучьей пряди» на инвертор, потом на распределитель. Эта будка для меня – как раскрытая книга, в которой я могу делать свои пометки. Я и сделал – таким образом, чтобы на всем первом этаже Дома коменданта погас свет.
Пока ждем реакцию, я прошу Лену:
– Походи, пожалуйста, вокруг. Нужен настоящий туман.
– Погуще? – деловито спросила она.
– Не обязательно. Главное, пошире, чем больше площадь, тем спокойнее. До пруда дотянешь?
– Могу и дальше.
Она отправилась работать, а тем временем из административного корпуса бежит взъерошенный инженер-электротехник – единственный сейчас на острове. Господин Пряхин, муж Авдотьи, а имя я не помню, все зовут его «стариком Лихтенгаузеном». Он-то мне и нужен…
Вопрос в том, где расположен «бокс № 27», – можно сказать, это вопрос дня. Леденец знал ответ, я слышал сие собственными ушами. Увы, нашего славного начальника над сталкерами почему-то нет на острове. Кто еще, кроме Леденца, мог быть посвящен в тайну? Возможно, зампомед Авдотья или кто-то из исследователей-естественников, но это все предположительно. Зато главный на базе электрик совершенно точно в курсе. Не может не быть в курсе, ведь хранилище артефактов электрифицировано.
Вот он – передо мной. Сорокалетний, рано полысевший мужчина ростом с меня, только худой, как глист. В руках – чемоданчик с ЗИПом. Чем он приглянулся спортивной Авдотье? Хотя это их личное дело, а любовь зла. Мой интерес куда приземленнее.
– Петя? – Инженер уткнулся в меня и остановился, с удивлением озирая нашу троицу (Лены уже не было видно). – И вы тут, Максим Кириллович?
Мой отец зашел ему за спину, чтоб не рванул назад. Тот нервно оглянулся и сказал:
– Петя, мне нужно к распределителю. У нас что-то непонятное со светом.
– Не беспокойтесь, я помогу восстановить. Поломка – тьфу.
– Вы знаете, где поломка? – глупо спросил он.
– Я старался быть аккуратным, когда ломал, все-таки имущество не чужое.
– Так это вы?
Инженер попятился. Попытался найти взглядом Дом коменданта, но туман вокруг быстро густел: Лена работала вовсю. Отец взял его под мышки и приподнял, не спеша возвращать на землю. («Ой, зачем!» – «Чтоб вы не отвлекались, уважаемый».) Пряхин трепыхался и беспомощно дрыгал тощими ножками.
– Нам нужен бокс номер двадцать семь, – сказал я напрямик. – Хранилище артефактов. Пытать вас жалко, да и нет времени, поэтому вы просто доведите нас до места, о’кей? Если откажетесь, вас придется убить. А следующим, кого мы спросим, станет ваша супруга.
– Я же на подписке! – взмолился он.
– Мы никому не расскажем.
– Не могу… нельзя…
– Забыл сказать, что убивать буду вот этим. – Я вытащил «чпокер» и показал ему.
«Старик Лихтенгаузен» вдруг вспотел и даже перестал дергаться. Отец поставил его ноги. Я направил «чпокер» в обвисшую харю.
– Уберите, – пискнул он. – Пожалуйста…
Ага, знаком с этой несерьезной на вид штуковиной, видел у кого-то из сталкеров, вводная информация не нужна… Тем лучше, сбережем время и сразу перейдем к основной части доклада.
– Спора пробьет и кожу, и мышцы безболезненно, – рассказал я ему по-дружески. – И отростки первые несколько секунд без боли будут проходить сквозь ткани и органы. Но чуть позже, когда даже бригада хирургов уже не поможет вам расстаться с «ведьминым гнездом», – тогда боль придет адская. Выстрелить разве что в голову, чтобы вы побыстрее отмучились? Нет, не стану… Обидно портить такое умное лицо. Разрастется вместо него черт знает что, в закрытом гробу хоронить придется…
Главное в такой ситуации: говорить негромко, очень вежливо и непременно на «вы» – действует несравнимо эффектнее, чем вопли, истеричные угрозы и размахивание оружием. Никто меня этому не учил, своим умом дошел.
Сейчас тоже подействовало. Даже не пришлось повествовать о том, что мучения продлятся примерно неделю, а остановить процесс можно, но лишь заморозив его объект и субъект до минус двухсот по Цельсию.
– Да уберите же! Хранилище в углу, я покажу…
В углу, подальше от всех… Почему-то я так и думал.
Можно было бы обойтись без допроса и без угроз, наверное… Если бы в день штурма Питер Пэн не протормозил и до конца проследил, куда бегут Эйнштейн с Леденцом, рванувшие к секретным боксам. Но задним-то умом все крепки, и понятно почему – достаточно сравнить размеры полушарий, верхних и задних… И я ничем не лучше прочих. Крепок. Задним умом.
И мы пошли по острову, прихватив по пути Лену. Предварительно я восстановил подачу электричества, чтобы в здании не волновались.
«В углу» означало, что идти надо на второй остров – тот, который маленький. Новая Голландия считается единым островом, но на самом деле состоит из двух кусков суши. Дело в том, что Ковш соединен с Мойкой и Крюковым каналом внутренними протоками, так вот и образовался клочок земли, отделенный водой от остальной территории базы. Островок этот максимально удален и от главных мостов, и от администрации. Именно что угол, тупик, зады. Здания там совсем обветшавшие, мне казалось, что использовать их нельзя… или я чего-то не знаю?
Рыночную площадь, раскинувшуюся между Кузней и прудом, мы обошли стороной. Земля там посыпана галькой, хруст шагов слышен издалека. Кроме того, где-то там прятался неведомый «колодец», поглотивший обер-вертухая.
Ненавижу неведомое.
Пошли в обход, по отвратительному черному газону. Я, Лена, Андрей, инженер и папа, в таком порядке.
Лена прореживала свой же туман, давая мне видимость на несколько метров, а я выбирал маршрут. Общее направление – на малый остров, если инженер не наврал. По бокам выплывали и исчезали в дымке то скамейки, то столбы линии электропередачи. А вот и большая каменная ниша в земле, построенная когда-то специально для разведения костров – в ней явно что-то жгли, причем недавно. Огнеметом. Вокруг ниши тоже жгли, от щетинистой травы на земле остались характерные пятна, черное на черном. Очень похоже, здесь ликвидировали гнездовище «мозгожорок», не дав этой дряни разрастись и загадить весь остров.
Вояки в последние сутки без дела не сидели… Воистину не сидели. На волейбольной площадке лежало тело в коконе, больше похожее на липкую тряпку, – очередной несчастливый солдатик. Помочь ему было нельзя, даже если бы я имел обыкновение помогать жабам.
Да он и не трепыхался, давно спекся. «Знойный пластилин», что вы хотите. Разинутый рот, теперь уже в прямом смысле жабий, и бессмысленные глаза размером со столовую ложку, вот и все, что осталось от представителя бесхвостых земноводных. Нос ввалился, в рот заползала пленка, сглаживая рельеф лица. Видно было, что тело изрядно уменьшилось в размерах, словно собираясь деградировать обратно в головастики…
К Ковшу выбрались без происшествий. Возле протоки обнаружился страж, поставленный приглядывать и за мостиком, и за прудом. Марево, усилиями Лены покрывшее Новую Голландию, отчаянно усложняло его задачу, и потому парень нервничал. Наставил на меня стволы своего АГК. Однако тут же расслабился:
– А, это ты, Пэн…
Он озирал нашу четверку, в которой хорошо знал двоих (меня и инженера), и явно чувствовал что-то неладное, однако не успел оформить смутное чувство в действия. Я быстренько испортил ему связь, пока он не доложил о нашем появлении.
Не доложит – ни сейчас, ни когда очнется. Отец зашел в тумане сзади, легонько придушил его, нежно положил на землю:
– Поспи, сынок.
Мы выдвинулись на второй из островов, перебравшись по деревянному мостику.
И там наше сегодняшнее баснословное везение закончилось…
Все в мире конечно – по слухам, даже Вселенная.
– Вон там, за той дверью… – говорит инженер, и мне хочется свернуть тощую шею «старика Лихтенгаузена».
За дверью, на которую указывает этот дебил, может находиться склад использованной одноразовой посуды из нашей столовой, самый максимум. Дверь, конечно, большая, но деревянная, и дерево старое, рассохшееся… возможно, и гнилое. Сигнализации нет, вообще ничего электрического… Замок, правда, хорош… для музея. Лет двести громадному навесному замку, не меньше. Наверняка давно заржавел, а ключ потерян.
– Ну и что ты выиграл своей брехней, а? – грустно спрашиваю я. – Романтическую прогулку в тумане? Ты уволен с должности Сусанина. Надеюсь, тебя наградят. Посмертно.
– Там, все там! – горячится Пряхин, он не хочет расставаться с должностью Сусанина, готов вцепиться в нее всеми конечностями и зубами. – Это декорация, настоящая дверь дальше, за коридором…
Кому врет-то? Какой длины должен быть коридор, чтобы я не почувствовал настоящую дверь? С сигнализацией, с кодовым замком, с системой слежения? Будь там все обесточено, еще ладно… но чтобы я не заметил цепей под напряжением, коридор должен тянуться куда-то за пределы Новой Голландии, на тот берег Мойки.
Я мог объяснить все это инженеру, прежде чем отправить его в отключку, а самому отправиться за Авдотьей. Мог не объяснять…
Мог, но не успел ни того, ни другого.
Андрей прислушивается к нашему разговору внимательно, вскрывать дверь должен был он (лишь механические замки, а задача одолеть электронику и электромагнитные запоры лежала на мне). Лена занята своим туманом, отец – тем, чтобы никто в этом тумане не напоролся на нас, не подошел вплотную – случайно, сдуру.
Но напоролись не на нас… На жабу, лежавшую у мостика. Может, время сменить ее подошло. Может, еще что-то привело туда жабьих коллег…
Голоса с той стороны. Несколько. Громкие… но вязнут в тумане. А пули не вязнут – очередь, длинная, чуть не на весь рожок. Едва ли стрелявший рассчитывает нас зацепить, он поднимает тревогу самым немудреным способом…
Однако широкий веер свинца выпущен по нашему обособленному островку, пули кое-где покарябали кирпич старых стен. Логично… Зачем кому-то «снимать» часового, сторожащего островок, если идешь не туда?
Я устремляюсь к отцу. Надо срочно выработать новую стратегию и тактику… Все плохо, но не смертельно: стреляют не в нас, в туманную неизвестность, а сами даже не уверены, что часового не скосил внезапный приступ хвори.
Мой вполне оправданный порыв становится ошибкой… Недооценил я Пряхина, счел полностью раздавленным и деморализованным. И уж всяко не способным бежать туда, откуда по нам палят… А больше бежать некуда – «угол» оттого так и назван, что два здания сходятся воедино под острым углом, образуя огромную букву «V»: с двух сторон стены, с третьей летит свинец – сиди, Пряхин, не дергайся.
Но он, дурак, дернулся…
Крик за спиной. Оборачиваюсь. Кричит Андрей, а спина Пряхина уже еле видна в тумане…
За ним! Если смоется вдоль стеночки к вертухаям, наши шансы резко устремятся к нулю… Версия с внезапным приступом тут же отпадет. А мы не спрячемся, не отсидимся и никуда не просочимся в тумане. Узнают, что здесь всего четверо, из них двое нестроевых, – и попрут буром.
Мчусь в погоню. У Пряхина фора, туман – его союзник: смени направление, остановись, затаись – и я проскочу мимо.
Но он напуган, мчится по прямой, топочет как лось… Причем, глупец, в самый угол – туда, где палочки нашей «V» сходятся… Ополоумел. И ладно бы молчал… Взвыл пароходной сиреной:
– Они-и-и-и-и зде-е-е-есь!
На «зде» сирена захлебнулась… А вот так. Бегать надо было с женой по утрам, декадент. Имел бы нормальную дыхалку…
Он еще пытается докричаться, выдавливает:
– У двадцать седьмого! – но это уже еле слышное хрипение астматика.
Его спина совсем рядом, еще одно усилие, и я ему по…
– Стой! – истошно ору я, увидев (поздно, слишком поздно!), куда он влетает.
Хорошо заметный – лишь мне, не Пряхину, – идеальный круг. Второй «колодец»? Он и есть…
Пряхин тоже орет – голос он сорвал до того, и вопль звучит хриплый, страшный, совсем не человеческий… Однако недолгий – обрывается, как обрезанный ножницами. Был человек – и нет человека, но мне не до того, мне не остановиться и не затормозить, и я на полном ходу влетаю в «колодец».
Последняя мысль коротка, как последний вздох: «“Колодец Пэна”, только так, уж я-то заслу…»
Новая партия экспериментальных шлемов поступила в Виварий, и не только туда, за десять дней до первой атаки на Новую Голландию. Очередной улучшенный вариант, защищающий от всего на свете, в том числе от враждебной суггестии (по уверениям своих создателей защищающий).
Новый образец оказался не тяжелый, но аж с тремя металлизированными слоями экранирующей защиты и с пятью полимерными слоями защиты поглощающей, рассеивающей и интерферирующей… Ну и всякая внутренняя хрень – смягчающая и амортизирующая внешние воздействия. Враждебные суггесторы встречаются в питерской Зоне реже, чем кирпичи, выпадающие из стен и сводов.
Короче, шлем был последним писком научной мысли. У бойцов-бабуиновцев, охранявших дом четы Пановых, черепа и их содержимое защищали шлемы прошлого поколения, а то и позапрошлого, и оказались бесполезны. А вот помогли бы эти, улучшенные и модернизированные? Научники надеются, что защитили бы и спасли. Не факт, нужны эксперименты, но рано или поздно наука ответит на этот вопрос.
Но вот как два шлема из пятнадцати, полученных Виварием, незамедлительно оказались в схроне сталкера Максима Панова – над этой загадкой научная мысль может биться в течение десятилетий и все равно не найдет ответ. Каналы снабжения Панова-старшего темны, загадочны и изучению не поддаются.
К чему все это? Да к тому, что моему отцу надо поставить памятник. В полный рост. Можно конный. Но непременно в Новой Голландии, у старой кирпичной стены пакгауза – лишь благодаря нежной отцовской заботе не украсившейся большой кляксой из мозгов его сына.
Будь я без шлема, карьера Питера Пэна завершилась бы именно так: стена, клякса, фотография в траурной рамке. Но отец настоял на своем, буквально навязал мне шлем, и обошлось даже без сотрясения…
Таранить стены головой я начал не от хорошей жизни. «Колодец», будь он неладен… И инерция, будь она дважды неладна, не позволявшая ни затормозить, ни свернуть.
Будь ты хоть героем из героев, хоть самим Питером Пэном, тягаться с законами классической физики трудно. (Трудно, но можно, есть в Зонах места, позволяющие поспорить со стариком Ньютоном и одержать в споре победу.)
Однако старый принцип: «С чем ты не в силах бороться – обрати себе на пользу», – тоже никто не отменял…
Я обратил! Не стал гасить набранный импульс, а оттолкнулся от края «колодца» и прыгнул, как никогда в жизни не прыгал! О том, что пакостные свойства «колодца» могут проявляться над ним, и даже на приличной высоте, я не задумался. Некогда, да и выбора не было.
Но «колодец» ничем пролетающих над ним не беспокоил… И Питер Пэн летел, летел, летел… Пока не повстречался с кирпичной стеной, под которой приткнулся «колодец».
Дальнейшее известно: шлем, слабая контузия, безмерная благодарность папаше…
Ах да, инженер Пряхин… Ну что сказать…
Авдотья овдовела. Мои соболезнования.
– Белого флага нет, да и не увидят его, – говорю я. – Придется погромче орать: «Сдаемся!»
Ненавижу капитуляции. Даже частичные. Но выхода нет. К вертухаям подошло подкрепление, свинец буравит туман все гуще, нам пришлось укрыться в объемистой нише той самой двери, куда привел нас подлец Сусанин. Отец немного остудил жабий пыл, расстреляв один магазин своей чудо-винтовки – задрав ствол высоко, чтобы никого не задеть. Наши оппоненты такому слюнтяйству не подвержены. Лупят в туман на уровне груди плюс-минус.
Попробовать что-то сделать можно, но лишь без этого балласта: умениям Андрея сейчас грош цена, а Лена и так работает на пределе, и сил у нее не прибавляется…
– Отдайте нам оружие, – командую Андрею и Лене. – И громко кричите, что сдаетесь! Как перестанут стрелять – идите к ним медленно, без резких движений, туман перед собой убирай, Лена, а здешний пока не трогай…
– И что дальше? – спрашивает Андрей.
– А как же вы? – спрашивает Лена.
– Скажете, что мы привели вас сюда насильно, под стволами, а в остальном чистую правду, уже не повредит… Куда мы ушли, вы не видели, что планировали делать дальше, не знаете.
– Электрик тут же сдаст, – мрачнеет Андрей. – Он-то видел, что мы не под стволами, что сами с оружием… Кранты…
А кто тебе АК навязывал, рэмба недоделанный? Сам выклянчил…
Эту мысль я не озвучиваю, говорю веско и сурово:
– Он уже ничего никому никогда не расскажет. Надеюсь, ты меня понимаешь? Хорошо понимаешь? Тогда идите и сдавайтесь…
(О «колодце» молчу, пусть осознают, каково пытаться обмануть Питера Пэна.)
Тем временем к линии фронта выдвинулось нечто крупнокалиберное, рявкнуло короткой очередью и смолкло.
УОКов у нашей махновской вольницы нет, наверное, спустили «Корд» с крыши Бутылки.
Стены здесь – не крепостные казематы. А полтора кирпича крупнокалиберная пуля с вольфрамовым сердечником прошивает с таких дистанций легко и просто.
Она и прошила. Вернее, четыре пули. Входные отверстия невелики, а выходные – не вижу, но знаю – с баскетбольную корзину. Будь за стеной кто живой – солоно бы ему пришлось от вихрей острых кирпичных обломков.
Это послание. Нам. Не пытайтесь, дескать, отсидеться за стеной пакгауза. Сдавайтесь или ныряйте в Мойку, вас там «ледяная пехота» заждалась. Намек понял, не тупой.
– Давайте шуруйте, – поторапливаю ребят, – пока реактивную артиллерию не подвезли.
Не отвалят по-хорошему, придется расставаться грубо…
Реагируют они по-разному. Лена мрачнеет и не торопится разоружаться, Андрей, напротив, сияет, как новогодняя елка, скидывает АК и торопится, тянет подругу…
Затем елка гаснет. Андрей, похоже, сообразил, что на одном лишь Пряхине свет клином не сошелся. А три вертухая в караулке? Плюс к ним четвертый оклемается… Статьи светят такие, что, если кураторы даже отмажут, всю жизнь бесправным рабом будешь долг отрабатывать.
– Подожди, Пэн! – говорит Андрей. – Есть один интересный шанс…
Есть, кто бы спорил, у него шанс. Шанс испытать знаменитый удушающий прием «поспи, сынок» в исполнении Максима Панова. Но насколько шанс ему интересен, не знаю…
– Замок, – тычет пальцем в железного монстра. – Я могу открыть…
– Открывай, – разрешаю я равнодушно, а сам пытаюсь незаметно привлечь внимание отца: нужны две порции крепкого и здорового сна, заверните, пожалуйста.
– Ты не понял, Пэн! Я думал, не проверну, думал, ржавье прикипело, но корпус – бутафория, я посмотрел – внутри все новое, смазанное, и, главное, там, за дверью…
Он бормочет что-то еще. Я не слышу. Вдруг осознаю, что я дебил. Тупорез. Имбецил. Блондинистый потомок жирафа и… и другого жирафа.
Пряхин! Пыхтел, блин, про двадцать седьмой!! Что мы, блин, рядом с двадцать седьмым!!! Другие были далеко и не услышали, но я-то, я отчего так протупил?!
– Ну так открывай, идиот, что застыл! – ору я. – Живо!
За деревянную дверь я шагнул в уверенности, что в чем-то ошибся… Что гнида Пряхин соврал, дезинформировал, нагадил даже перед смертью.
Впереди единственная захудалая цепь под напряжением, я даже не проверил, куда она тянется, жаль времени: наверняка конечная точка – запыленная стеклянная лампочка, сиротливо свисающая с потолка.
Вела меня вперед абсолютно бредовая идея. Вот какая: про хранилище, похоже, знают тут все, до поваров и электриков включительно. Но не я. И Эйнштейн охраняет свой секрет (от меня) по высшим стандартам восемнадцатого века: толстые двери, крепкие решетки, хитроумные механические запоры. А полюбоваться своими сокровищами приходит с факелом в руке. Как скупой рыцарь.
Бред…
Но в любом бреде мелькают крупицы истины.
Шаг в темноту коридора, второй – и темнота прекращает быть таковой: зажигаются лампы дневного света. Мощная броневая дверь перегораживает коридор впереди – словно сюда вколотили преогромнейший сейф всех времен и народов. И имеет эта преграда все электрические и электронные прибамбасы, приличествующие современным дверям.
– Оно? – возбужденно спрашивает Андрей.
Я не отвечаю, я лихорадочно пытаюсь разобраться: что стряслось, отчего я значительно раньше не почувствовал всего, таившегося здесь?
Цейтнот цейтнотом, но разобраться надо – иначе, чего доброго, не замечу какой-нибудь пулемет с электрогашеткой, и он насверлит дырок в молодом и здоровом теле Питера Пэна… А у меня другие планы на вечер.
Та-ак… Что у нас… Ага… понятно… а-а-а, все стартовые реле за дверью… а ведь это «старик Лихтенгаузен» так извратился, больше некому… а это куда у нас… вниз… ниже еще один уровень… или даже два…
Суду все ясно. Не восемнадцатый век, не так все уныло, тут я призагнул, но принцип похожий. Вся электрическая машинерия активизируется, лишь когда кто-то входит в коридор, а до того сокровища скупого Эйнштейна сторожит тупая механика.
Что характерно, все здешние извращения затеяны ради одного-единственного человека – меня, Питера Пэна. Подвариант: для меня и других аномалов-«электрокинетиков», но велик ли шанс, что они этак случайно, гуляючи, забредут на задворки Новой Голландии?
Утешает одно: пулеметов впереди нет. Разве что с живыми пулеметчиками, но те давно бы стали мертвыми, задохнулись бы – принудительная вентиляция включилась только сейчас.
Андрей уже у двери, изучает ее. Не глазами, разумеется, и не на ощупь… Не знаю, как все у него происходит, какие образы появляются в мозгу, но вся механическая начинка этого бронемонстра для него как ладони. Те детали, что могут двигаться, он сдвинет или повернет, если для того не требуется прилагать многоцентнерные усилия. Те детали, что конструктивно неподвижны, может сломать – но, опять-таки, если не слишком велики и массивны…
Короче говоря, Андрей – идеальный аномал-медвежатник, гроза банковских сейфов и секретных хранилищ всяких лысых любителей голотурий…
Он возбужден, в глазах пляшут чертики, руки чуть подрагивают – то не страх, нет, то возбуждение профессионала, столкнувшегося с трудной, но все же исполнимой задачей…
– Я его сделаю, Пэн, я его сделаю… – приговаривает он.
И тут я все порчу… Говорю:
– Необратимо ломать не будем… Так, чтоб можно было запереть за собой. Неизвестно, сколько провозимся внизу…
Взгляд его мгновенно потух. Лицо помрачнело. Сообразил, куда мы так рвемся – в ловушку, в мышеловку, откуда нас даже с боем выковыривать не надо будет, – отключат вентиляцию, и сами выползем.
Нет времени растолковывать, что, если я найду, что ищу, все карты будут перетасованы, розданы по новой, и пара козырных тузов нам гарантирована… Просто Питер Пэн и Питер Пэн с «попрыгунчиком» в руке – это два разных Питера Пэна, второй в разы опаснее, а то и в десятки раз.
– Начинай, сейчас вернусь… И имей в виду: вниз на веревке я тебя не тяну, опция «сдаться» всегда при тебе.
Он уныло кивает.
Снаружи подозрительное затишье. Стреляют редко, короткими очередями. Демонстрируют: мы тут, мы не уйдем, и не надейтесь…
– Лена, солнышко, держи туман, сколько сможешь… Отец, ты и сам все знаешь, не мне тебя учить… Притихли – значит готовят крупную гадость, постарайся, чтоб у них не прокатило.
– Иди уж, стратег… Ломай свою дверь и не беспокойся за спину. Правда, Лена?
Выглядит она не очень, но бодрится.
– Отобьемся… За Мойкой для нас с Максим Кириллычем земли нет!
Они переглядываются, кулачище отца легонько сталкивается с кулачком Лены, и вновь их глаза и стволы уставились на туман.
Ишь, спелись… Смотри, Андрей, тут пороху в пороховницах еще о-го-го, отобьет – и будет у меня мачеха аж на полгода меня старше.
– Нет, Пэн, нет – вон ту хреновину надо сдвинуть, тут их все строго по очереди надо, а то вернутся в прежнее положение…
– Ну так сдвигай!
– Ее что-то держит! Прижимает! Никак!
– Не звезди, ее держал магнит-соленоид, я его обесточил… Погоди, сейчас остаточный магнетизм уйдет… Да она уже сама поползла, дотягивай!
– Где поползла? Куда на хрен поползла? Я ж вижу – как стояла, так и стоит!
– В штанах у тебя стоит! А там – ползет, я ее не вижу, но кто ж тогда мне сердечник соленоида вниз сдвигает? Дух святой или папа римский?
– Вниз? Ты дебил, Пэн? Договорились же: хреновины – они горизонтальные! Фиговины – вертикальные! Еще раз, для дебилов: хреновина – это вот так, а фиговина – это вот как!
– А может, здесь ты дебил, а?! Как хреновина может СТО-ЯТЬ, если она во-от так?!
– А как твоя машина у дома стоит?! Торчком на заднем бампере? Ладно, пробуем еще раз… Хреновину двигаем, верхнюю, не перепутай. Поехали!
Вот так мы и работали в паре… Я «видел» одно, он совсем другое, к тому же Андрей – самоучка и оперирует именно такими терминами: фиговина, хреновина, загогулина, фитюлька… А что такое «соленоид» – не имеет понятия.
Все было бы куда проще, если бы я взял под контроль блок управления запирающим механизмом, но с блоком случилась беда: обнулились все настройки… Не сами по себе, понятно, – сигнал поступил откуда-то со стороны Дома коменданта.
Я прикинул время, что мы убили на то, чтобы одна (лишь одна!) «хреновина» втянулась в бронедверь, и загрустил.
Хреновин – двадцать четыре штуки, теперь уже двадцать три… Фиговин поменьше, всего шестнадцать. Сутки напряженной работы без перерывов на еду и сон.
Но все оказалось не так плохо. Притерлись, освоили терминологию друг друга, очередные хреновины все быстрее выползали из стены, под конец уже секунд за пятнадцать-двадцать, а восемь верхних фиговин мы исхитрились и опустили единым махом, все разом… Стальной монстр дрогнул и пополз по направляющим в сторону.
– И-и-и-ес!!! Мы сделали, Пэн, сделали!!!
И тут же помрачнел, заявил:
– Я вниз не пойду, и не проси… Не знаю, что там, и не хочу узнать, и вообще… двенадцать лет… государственная и военная тайна… я не хочу…
– Там лестница, внизу – вторая дверь, похожая, а рядом еще лестница, снова вниз, – безжалостно раскрыл я секреты, сделав Андрея соучастником преступления. – И ты к ней спустишься, ко второй двери, понял?! Главное, ступени не считай, их количество – военная тайна!
Он даже не улыбнулся.
– Папа, мы вскрыли дверь!
– Да слышал я, слышал… Андрей так заорал, что в Бутылке, наверное, слышали.
– Что у вас? Я с этими хреновинами-фигулинами от всего отключился, артналет бы пропустил…
– Тишина. Вообще не стреляют… Лена туман убирает потихоньку, чтоб не подползли, видимость уже приличная, но… Взгляни сам.
– Некогда. Я вниз, если вдруг попрутся в атаку – держите деревянную дверь до последнего. Потом отступайте за металлическую. Но только в самом…
Отец перебил:
– Сразу скажу, чтоб ты знал: я на поражение стрелять не буду.
– Да и мне не хотелось бы… – поддержала Лена.
– Стреляйте в воздух, под ноги, куда хотите, но дайте нам с Андреем сделать дело. Там вторая дверь, надеюсь справиться быстрее, но… Ладно. Пошел…
Андрей расклеивался на глазах… Азарт от схватки с первым препятствием и от победы над ним рассеялся. Сил он выложил немало, но не только в их упадке состояла проблема… По «секретной» лестнице он едва полз, несмотря на все мои понукания. Хорошо… пусть передохнет, восстановит силы.
– Держи, – сунул я ему упаковку «энерджайзеров». – Шесть штук, и побольше жидкости выпей, половину фляги, не меньше. Быстро полегчает. Я вниз, на минус второй. Скоро вернусь…
Он кивнул, взял упаковку – движения вялые, заторможенные. Я понял: можно не спешить, полчаса как минимум ему надо для восстановления формы.
Спустился по следующей лестнице. Там была еще дверь, но обычная… В смысле, обычная для дотов и бомбоубежищ, покрути штурвал – дверца и откроется. В принципе логично – того, кто вскроет верхнего бронемонстра, не остановит уже ничто.
Покрутил, открылась – и я сразу понял: вскрывать ничего больше не придется. Я нашел что искал. Передо мной было хранилище артефактов.
Хотя нет, нет… Понял, но не сразу. С крохотной задержкой.
В первый же миг пришла шальная мысль: моя выдумка с голотуриями угодила точнехонько в десятку. В яблочко угодила, и в боксе номер двадцать семь поганый извращенец Эйнштейн прячет от начальства и подчиненных свой гарем…
Имелись основания так подумать, поверьте.
Зал оказался приличных размеров, примерно с волейбольную площадку. И весь был заставлен рядами высоких прозрачных призм, наполненных опять же прозрачной жидкостью… Ни дать ни взять громадные вертикальные аквариумы. Что болталось внутри, в жидкости, с порога не разглядеть, но общий взгляд на зал немедленно порождал мысль о выставке морских диковинок… Голотурий, например.
Несколько шагов вперед – и первое впечатление исчезло. Оно, хранилище артефактов… Но отчего их так странно запаковали?
Наверное, в иное время я бы тут застрял и завис. Бродил бы часами, глазел бы разинув рот, как провинциал, впервые угодивший в Эрмитаж (не нынешний, а тот, давнишний).
Еще бы… Диковинки из многих Зон, самые разные: и отлично знакомые мне по Хармонту «сучья погремушка» и «белая вертячка», и чернобыльские «яйцо» с «ночной звездой», тоже мне неплохо известные, и сибирский «волосок», известный лишь по снимкам и описаниям, и пара совершенно незнакомых мне артефактов… И это только в первом, ближнем ко мне ряду призм-«аквариумов».
Но я не застрял. И не завис.
Потому что в третьей слева призме лежали они, «Джек» и «Джон». «Попрыгунчики».
Немного похожие на кубики Рубика, во всяком случае, по размеру. Только форма не кубическая, немного вытянутая, несимметричная, но вращать грани можно точно как в старинной головоломке… Артефакты не идентичны, они как родные братья – очень похожи, но не спутаешь.
Привет, ребята, давно не виделись… Ну и зачем вас тут заспиртовали, словно уродцев в бывшей Кунсткамере?
Приглядевшись, я понял: нет, не заспиртованы… Призм здесь две. «Попрыгунчики» лежат во внутренней, значительно меньшей, а жидкость заполняет лишь промежуток между ними.
Что за жидкость, зачем? Загадка.
Зачем, еще можно предположить: экранирует, гасит воздействие разнородных артефактов друг на друга, не позволяет возникнуть стихийным конфигуратам…
А вот состав субстанции – тайна за семью печатями. Не исключено, кстати, что она несет и некую охранную функцию: коснется ее незадачливый грабитель или вдохнет испарения – и готов, принимайте и упаковывайте.
Но решать проблему с жидкостью как-то надо, и побыстрей.
Сверху на всех призмах – и на больших, и на внутренних – имелись съемные крышки. Разобраться, как они снимаются, можно… Только проблема жидкости останется. Нигде не видно устройства или приспособления, которым извлекают из емкостей артефакты, потребовавшиеся для очередного опыта… Может, устройство приносят с собой, может, где-то надежно припрятали.
Действуя по уму, я, разумеется, должен был загодя прихватить химическую экспресс-лабораторию, а еще лучше – аномала-«химика», и со всеми мыслимыми предосторожностями взять малую толику жидкости на анализ, затем этот анализ произвести, затем…
Я дважды выстрелил. Из «Глока». В призму с «попрыгунчиками».
И тигриным прыжком отпрянул, спасаясь от хлынувшего в мою сторону потока…
Испарения меня не прикончили. Вообще никакого запаха… Лужа подползла к подошвам – я с трудом удержался, не отпрыгнул. Подошвы не задымились, не стали растворяться… Не спирт, не формалин, не кислота… Неужели простая аш-два-о?
Голос Андрея откуда-то сверху:
– Пэн, что там у тебя? Это ты стрелял?
– Все в порядке! Решал техническую проблему!
Ждать, пока обсохнет внутренняя призма, не стал. Не убила эта субстанция сквозь «берцы», не убьет и сквозь перчатки.
Вытащил, сковырнул крышку… Какое-то время медлил, прежде чем потянуться к «попрыгунчикам». Потом нагнулся, взял их в руки…
Ну, здравствуйте, мои родные.
И все пошло не так…
«Джек» и «Джон» ни здороваться, ни признавать меня за родного не пожелали. И это не фигура речи, все так и было… Вернее, не было – того ощущения, какое возникало, когда я в Хармонте брал их в руки. Его трудно описать словами, оно полностью лежит в области аномального восприятия мира… Если совсем упростить, то я всегда ощущал и «Джона», и «Джека» отчасти живыми…
А сейчас было ощущение, словно на ладонях у меня лежали два булыжника.
Как бы вода виновата? Или дурацкие эксперименты яйцеголовых испортили «попрыгунчики»? Или что-то не так со мной?
Отложив «Джона», я тщательно выровнял «Джека», повернул одну грань…
«Попрыгунчик» исчез, чтобы в то же мгновение обнаружиться неподалеку, метрах в четырех… Мягко упал на пол, они всегда падают мягко, словно на войлочный мат… Джамп, или прыжок, состоялся. Но без меня.
Не желая мириться с очевидным, я повторил опыт с «Джоном». Результат прежний – переносить заодно и меня «попрыгунчик» не пожелал…
Все понятно. «Джек» и «Джон» остались прежними. Но меня за своего признавать не желают… Я был единственным, кого они признавали. Теперь перестал быть.
Держа их на ладонях, я «потянулся» к ним запредельным усилием своего аномального нутра. И показалось – или не показалось? – что не все и не до конца потеряно… Почувствовал какой-то отзвук, эхо давних ощущений…
Новый опыт. Новый джамп… Прежний результат.
Наверное, я экспериментировал бы вновь и вновь, не в силах смириться с поражением.
Но до хранилища вновь донесся глас свыше. На сей раз был он куда слышнее – у Максима Кирилловича Панова иерихонская труба еще та.
– Петя! К нам парламентер! Принимаем?
– Сейчас поднимусь! – гаркнул я.
Контейнер, специально приготовленный для «попрыгунчиков», улетел в угол. Пусть полежат в карманах, как можно ближе к телу… Может, вновь войдут со мной в резонанс?
А парламентера мы примем, куда ж без этого…
Раз уж «попрыгунчики» не помогут нам выбраться из западни, будем торговаться, угрожать, шантажировать… Для начала пригрозим, что выпустим всю водичку из призм и тем самым составим из артефактов исполинский, невиданный конфигурат… Кто-нибудь желает опробовать, на что такая штука способна? Нет? Тогда извольте предоставить заправленный вертолет, охрениард валюты и воздушный коридор до монгольской границы…
Парламентером к нам заявился Эйнштейн. Ожидаемо…
Он стоял снаружи, возле ниши деревянной двери с поднятыми руками. Я увидел на двери десятка два свежих пулевых отверстий и понял, что здесь тоже все шло не так уж гладко и ровно…
Отец обменялся со мной взглядами и позвал:
– Подойди, клоун.
Клоун в данном случае не оскорбление… На шнобеле Эйнштейна красуется лангетка, а шнобель у него и до плотного контакта с моим кулаком был не из мелких. Лангетка, конечно, телесного цвета, не ярко-красного, но все равно Эйнштейн чертовски смахивает на клоуна Бима с накладным носом. Или на Бома.
Он сделал пару осторожных шажков. И тут же был ухвачен длинной лапой отца и втянут внутрь. Снаружи раздался тревожный крик.
– Минутку… – прогнусил Эйнштейн, обернулся и столь же гнусаво крикнул своим: – Все в порядке!
Далеко не все было в порядке. Я смотрел на его харю, украшенную лангеткой, на неуверенную напряженную улыбку и чувствовал, как темная волна накатывает на мой разум. Оказывается, ничего не прошло. Я думал – перекипел, отненавидел, стал спокойным, как мертвец. Ведь столько часов минуло с той гнусной секунды, как я увидел и осознал… как умер на месте… Нет, не умер. К чьему-то сожалению.
– Пе-тя… – по слогам произнес отец, положил мне руку на плечо, даже отодвинул в глубь коридора. – Потом, Петя. В другой раз.
Эйнштейн непроизвольно попятился, уперся спиной и затылком в кирпичи стены.
Он трусил, мой бывший босс, и правильно делал. Темные волны перехлестывали через парапет. В таком состоянии легко стреляют в безоружных парламентеров… И в предавших тебя друзей.
– Чего хотел?
Какой хриплый, каркающий голос… неужели мой?
– Господа, остынем, – гнусит он. – Поговорим, как цивилизованные люди, как коллеги, в конце концов. Я понимаю, ситуация ненормальная, но давайте откровенно, тем более начальства здесь нет, никто нас не слышит… Ой-й-й-й! – Он скривился, ухватился рукой за нагрудный карман.
Это сгорел микропередатчик с микрофоном, прикрепленный к внутренней стороне комбинезона. Я мог сжечь его не то что безболезненно, но и вообще незаметно для Эйнштейна… Мог, но не захотел. Вот теперь действительно никто нас не слышит.
– Я спрашиваю, чего ты хотел, – повторил я.
– Ребята, отпустите Пряхина. Зачем он вам?
– Пусть пока внизу посидит, – ровным голосом сказал я (знали б вы, чего мне это стоило). – Там светло, прохладно, пули не летают…
– Заложник вам не понадобится.
– Не понадобится – пристрелим, – сообщил я равнодушно.
Надеюсь, что получилось равнодушно… трудно вести переговоры, когда внутри весь дрожишь, вибрируешь и готов взорваться, как граната, разлететься на миллион кусков, осколков с бритвенно-острыми краями…
Спокойно, Питер Пэн, спокойно… Ты втравил троих, включая родного отца, в эту историю. Ну так вытаскивай! Ледяной тон. Каменное лицо. Ирония, подпусти циничной иронии… Вбей, вколоти в голову лысой мрази: тебе плевать на последствия, ты все тут разнесешь и раскурочишь, ты уже перешел все рубиконы и сжег все мосты…
Пытаюсь. Вбиваю:
– У нас этих заложников – вагон с тележкой… Сидят рядочками в стеклянных колбах. И я ломаю голову, как эти колбы вскрывать… Подряд? Или в шахматном порядке? Что посоветуешь?
– Посоветую одно: не совершать необратимых поступков… Есть вариант, который всех устроит. Я вас отсюда выведу…
– Доведешь до ворот, прикрывая своим телом? Я мог бы, пожалуй, поразмыслить над такой идеей. Давно, в детстве… До того, как узнал о существовании снайперов.
– Ворота не потребуются…
– Это почему? – встрял отец.
– Через минуту поймете… Пэн, ты нашел «попрыгунчики»?
Так ты в курсе, гнида, зачем мы здесь…
Будь я вправду так спокоен, как изображал, спустил бы на тормозах: не бином Ньютона, в самом деле, – вычислить, что потребовалось Питеру Пэну в хранилище артефактов. Но тормоза держали плохо… И последняя фраза Эйнштейна их, тормоза, прикончила. А меня взбесила.
– Ты слишком много знаешь! – «Глок» как-то сам собой оказывается в моей руке, а рука – у мордочки Эйнштейна; это опасное соседство. – Что с такими обычно делают?
Его лицо мгновенно становится серым. Интересно, чует он запахи сквозь свой нашнобельник? Из «Глока» недавно стреляли, дуло остро пахнет порохом, и для Эйнштейна это запах смерти…
– Питер, я всего лишь хотел…
Перебиваю:
– Ответ неверный! Плевать, что ты хотел! Я спросил: что с такими говнюками делают?! Правильный ответ: их зарывают в землю! И пишут на могиле: он слишком много знал!
Папа кривится. Папа (родной, блин, отец!) защищает эту гниду:
– Петр, прекрати… Человек пришел по делу…
– Человек? Где ты видишь человека? Не-ет, к нам заглянул похотливый скунс – не чувствуешь, как завоняло? Скунс напуган, скунс хочет жить и портит воздух… Прекрати вонять, мразь!!!
Я тычу ствол ему под нос… Кажется, рассекаю губу… «Попрыгунчики», обмен… все отступает на второй план… Как-нибудь и без него выберемся, не впервой. А сейчас я шевельну пальцем и вышибу ему мозги. Так будет лучше для всех.
Палец сгибается медленно-медленно, по микрону двигая спусковой крючок. А я жалею, что пуля не сможет так же медленно сверлить его мозг, что все для него закончится быстро…
Отец все понимает. И отворачивается. Правильно. Это касается только двоих…
Эйнштейн тоже понял… Вдруг рушится на колени, закрыв лицо руками.
– Питер… – гнусит он сквозь пальцы. – Я же тебя помню с младенчества. Я помню твою маму… Она мне нравилась… безумно нравилась… прости, Макс… А мне ты всегда был как сын… Да ты и сам, было дело… подозревал, что я твой отец. Забыл?
Из меня словно воздух выпустили. Указательный палец замер, потом разогнулся…
– Это было давно… – сказал я без злости, без ничего, без единой эмоции. – И на все, что было, ты наклал большую-большую кучу дерьма.
Отец, вновь повернувшийся к нам, кивнул одобрительно: дескать, да, куча немалая…
– Но ведь было… Питер, мне со вчерашнего дня хочется, чтобы ты и вправду меня застрелил. Я, конечно, должен сказать, что мне стыдно, что мне никогда еще не было так стыдно, но это все не то, не то… Я не понимаю, не могу объяснить! Что за безумие на меня накатило? Наталья – твоя жена. ТВОЯ! Ну не мог я… с ней… с кем угодно, кроме нее. Да и зачем? Мне вон Илоны хватило бы выше моей лысины, а она меня гомиком считает!
– Ошибаешься, – сказал я равнодушно. – Причем дважды…
Теперь изображать равнодушие не требовалось. Как-то внезапно мне стало все по барабану… Все, что скажет сейчас этот лысый говнюк, все, что сделает… С кем он будет спать, тоже без разницы… с Горгоной, с голотурией, мне-то что…
– У меня нет жены – и это первая твоя ошибка. Илона считает тебя зоофилом, это вторая.
Он вылупился недоуменно… Понятно. Не побывал еще в офисе, не получал донесений от тамошних наперсников и наушников, стол свой знаменитый не видел… Плевать.
Зато другое Эйнштейн сообразил – стрелять не буду. Он встал, громко хрустнув коленями, распрямился, машинально потер место ожога и сказал, заглянув мне в глаза:
– Я вижу одно-единственное объяснение. На меня воздействовали.
– В каком смысле?
– В буквальном. Какой-то суггестор ввел в меня гипнограмму. Я ее выполнил.
– Ну и где ты подцепил эту гипнограмму? Ты, даже на толчке кастрюлю с головы не снимающий?! Ты и сейчас в шлеме, мать твою!
– Точно сказать не могу. Но давай подумаем вместе, где я бываю без шлема… И есть ли в нашем с тобой окружении аномал, способный заставлять людей делать все, что ему захочется. Или – ей захочется…
Намек был более чем прозрачен. Да что там намек – прямое обвинение в изнасиловании. А вы как думали? У нас принуждение к сексу гипнозом проходит именно по этой статье…
Здравое зерно в его словах было, потому что, в конце концов, если б Горгона не захотела, фиг бы этому старому стручку чего обломилось. Если сучка не захочет, на нее кобель не вскочит – говорит народная мудрость.
Но, с другой стороны, можно ли ему верить? Эйнштейну в его нынешнем положении сгодится любая отмазка, лишь бы сгладить опасное напряжение между нами. Он как никто другой знает, что Питер Пэн временами… скажем так, бывает импульсивен. Иногда это опасно для тех, кто вовремя не отошел и не спрятался.
– Хватит соплей, – произнес отец с неожиданной резкостью, почти с ненавистью. – Нашли время. Позже разберемся, кто на кого воздействовал и зачем. Илья, ты тут высказывался: мол, заложник нам не понадобится… ворота тоже… Развивай уж эту тему до конца. А то твои орлы снаружи скучают, а у них там пулемет… Крупнокалиберный… Начнут со скуки пимпочки на нем дергать, кнопочки всякие нажимать… да и хлобыстнут сюда очередью…
Эйнштейн с тревожным видом огляделся… Наверное, понимал, как соотносятся поражающие свойства пуль «Корда» с защитными свойствами здешних стен. И сразу перешел к делу:
– Да, да, ты прав… Вам пора уходить, что бы вы ни задумали. Ты, Питер, помнится, пытал меня насчет объекта номер двадцать восемь? Собственно, чтобы открыть эту тайну, я к вам и заглянул. Это подземный ход.
Я непроизвольно хмыкнул.
– Как в кино.
– В каком кино? Не знаю, не видел. Туннель идет под всем островом и уводит далеко за Крюков, выход – во дворе на той стороне. Если вас интересует история вопроса, когда его прокопали, когда обнаружили вновь…
– Не интересует, – оборвал отец. – Где вход? Внизу, в хранилище?
– Нет, выше, на лестничной площадке. Дверь вы видели, не могли ее не заметить. За ней – туннель. Поторопитесь. Только вот… за вами будет погоня. Иначе меня не поймут.
Дверь… Опять хреновины-фигулины… Ну да ладно, теперь будет легче.
– И отпустите вы наконец бедолагу Пряхина! – напоследок попросил Эйнштейн.
– С ним, э-эх, неувязочка, – вздохнул я. – Сгинул в «колодце». Там у вас второй «колодец» в самом углу, аккуратнее бегайте.
Лицо Эйнштейна вытянулось.
– Сгинул?! И что я теперь скажу Авдотье?
Хотел ответить, но папа опередил:
– Скажи правду: что ты и по жизни дерьмо, и начальник дерьмовый тоже, что ты выпустил вожжи из рук и потерял контроль над событиями, и даже «колодцы» отметить и огородить не распорядился… А теперь вали отсюда, у нас мало времени.
Ну прямо с языка снял.