Когда они вышли из «Цветметснаба» и остановились у скверика на главной площади, лейтенант усмехнулся и покачал головой, что, как понял Косырев, означало: «Ну и ну».

— По-моему, зрелище не для слабых. Я бы сам себе не позавидовал, если бы имел с ней дело.

Все это как будто было верно. Но тон Волкова Косыреву не понравился.

— Напрасно вы так, Игорь. А вдруг, наоборот, Четырко — очень даже положительный человек.

— Первое впечатление...— протянул Волков.

— Поймите, она одинока. У нее ведь могла быть и лучшая судьба.

Волков пожал плечами.

В Охотоморск они возвращались в тумане — «Ракета» шла медленнее обычного. Теперь, после посещения поселка, а главное, после того, как он увидел Четырко, Косырев твердо решил про себя, что Каслинск нельзя упускать из виду. Гусев вполне мог показаться там рано или поздно.

Вернувшись в РОВД, Косырев вызвал старшего инспектора Гейдеко и попросил его проследить, чтобы взятые в присутствии понятых в разных местах района образцы почв были срочно отправлены в крайцентр.

Вечером, лежа на диване в своей комнате, Косырев разглядывал высвечиваемый уличными фонарями на стене гобелен, оставленный Рузаевыми: узкая полоска ткани с бахромой внизу, на сером фоне черные контуры пагоды, за ней черным же вытканы горы, в левом нижнем углу три иероглифа. Вспомнил Наташины глаза. Хорошие глаза. А ему не по себе. Почему? Засыпая, подумал: мог ее брат, Уланов, быть в сговоре с Гусем? Что-то в Николае есть непонятное. Что? Кажется, это человек очень скрытный. Но скрытность — не порок. А ведь Уланов вполне может изображать такого-этакого рубаху-парня, выпячивая свои братские чувства. Ревность, боязнь за сестру. Почему все же Уланов не приехал на похороны матери? Из-за артели? Нет, скорей всего, он не приехал и остался в тайге ради заработка. Жалко было бросать драгу. Конечно, если Уланов говорит все честно, тогда порядок. Но вдруг Уланов в самом деле сейчас играет, вот так, спокойно, без всяких колебаний? А как же тогда Наташа? Возможно ли, чтобы она знала, скажем, что ее брат преступник и мирилась с этим. Нет, исключено, подумал Косырев. А сам брат, может он ее любить, ревновать к остальным и быть вместе с этим «нечист»?

Как-то рано утром—еще не было восьми — Косырев развернулся у знакомого пригорка возле Зеленого Стана и выключил мотор «Чайки». Он все-таки обязан, в конце концов, побеседовать с Колупаном, которого еще и в глаза не видел. Он просто обязан почувствовать, чем тот дышит, и — если, конечно, удастся — разговорить его. Кроме того, он должен также еще раз выяснить у Даева и Уланова, как все происходило—тогда, когда Даев заметил на реке моторку с Гусевым.

Косырев посмотрел наверх. На участке Улановых тихо. Шуршат под ветром кусты. Тихо и солнечно. Чувствуется, что здесь, над рекой, давно уже распоряжается осень. Красные и желтые листья кустов, росших на пустоши около срубов, пожухли, а хвоя дальних сосен, наоборот, была ярко-зеленой. Он оглянулся, увидел ближний сруб и вдруг решил — что, если попробовать в него заглянуть? Осторожно ступил на мягкую, почти не утоптанную землю. Пошел по еле заметной тропинке к строению. Кажется, сейчас в этом срубе никого нет, да и не должно быть. Но на всякий случай он остановился, чтобы понять — не обманывает ли его тишина. И вдруг почувствовал сильный и мягкий толчок в спину. Удар, плотный и неожиданный, сбил его, и, падая, Косырев попытался осознать, что все-таки происходит. Он успел перевернуться на лету, чтобы упасть на спину,— и тут же увидел над собой оскаленные собачьи клыки. Шибануло резким звериным запахом. В следующее мгновение он с тоской понял, что не сможет сдвинуться ни на миллиметр. Стоит ему сейчас только пошевелиться, хотя бы двинуть мускулом, как возвышающийся над ним пес, не дрогнув, перервет ему горло. Варяг, наваливаясь на него грудью, молча скалил зубы. Что же можно сейчас сделать? Пес пока не трогал его, только следил, чтобы Косырев не шевелился. И он тоже следил — за черными влажными губами. Углы этих губ жестко оттянулись. Он никогда не думал, что будет когда-то вот так, по-глупому, беспомощен. Значит, собака ночью бегает по пустоши ж охраняет срубы. Косырев знал, что именно вот такое подобие ухмылки означает у собаки последнее предупреждение. Если только шевельнешься, неизбежно последует действие. С досадой подумал: пес хорошо натаскан и сделает свое дело мгновенно. Как же он забыл про это страшилище... Пес наверняка следил за ним, спрятавшись, и когда он подошел к срубу, подкрался сзади и прыгнул. Надо все-таки попытаться посмотреть, что происходит там, у пригорка. Косырев осторожно, чуть-чуть повел зрачками, пытаясь поглядеть в сторону,— собака сразу же глухо зарычала. Опустила голову, так, что клыки теперь касались его шеи. Зажат он сейчас крепко. В этом звере не меньше восьмидесяти килограммов, если не все сто. Недаром пса так боялся Рузаев. Косырев закрыл глаза, пытаясь как-то собраться, и вдруг услышал, шаги совсем близко, к нему бегут, и, кажется, бежит женщина.

— Варяг, не сметь! Варяг!

Голос этот он узнал бы из тысячи.

— Варяг, стой!

Наташа, подбежав, сразу же стала оттаскивать пса, схватившись двумя руками за ошейник. Пес поддавался не сразу; отходя на сантиметры, он продолжал все так же молча скалить зубы, не отрывая глаз от Косырева. Девушка изо всех сил упиралась ногами в землю, тянула на себя ремень:

— Варяг! Извините, пожалуйста, только лежите пока тихо! Варяг, я кому сказала? Ты что, не видишь, это свои? Извините, пожалуйста.— Она наконец оттащила пса.— Сидеть! Варяг! Сидеть, кому сказала! Ради бога, простите, я утром забыла его забрать1

Косырев посмотрел вверх. Небо сейчас было голубым голубым. Он подумал, что жизнь прекрасная штука. Медленно встал. Разглядывая стоящую рядом Наташу, понял, как ему стыдно. На Наташе сейчас были все те же выцветшие брюки; вместо синей тенниски болталась, скрывая худобу, просторная серая кофта. Лицо ее казалось испуганным и серьезным. Она на мгновение повернулась к нему и тут же, уловив движение пса, подняла руку. Собака присела, прижав уши.

— А ну, иди домой!' Сейчас же иди, кому сказала? Быстро!

Она отпустила ошейник. Пес медленно, будто ничего не случилось, затрусил к дому. Поднялся по пригорку.

Они шли за ним. Когда Варяг лег у крыльца, Наташа строго сказала:

— Лежать, ясно тебе? Лежать!

Пес уткнулся мордой а землю, будто показывая, что ему сейчас все совершенно безразлично.

Наташа откинула волосы:

— Знаете, Валерий Андреевич, он у нас просто приучен все охранять. Срубы эти никому не нужны, они пустые. А он, видите, охраняет. Я его на ночь сюда пускаю, пусть побегает, ему хочется. Он вообще-то хороший пес. Да тут из чужих и не ходит никто, только свои. Все они про него знают. Вы не сердитесь?

Нет, он и не думает сердиться...

— Не сердитесь, Валерий Андреевич. Вы к нам по делу?

Косырев, пытаясь скрыть смущение, усиленно отряхивал брюки. Сказал не глядя:

— В общем, да. Где Николай Дементьевич?

— Он осматривает заказник. А я ягоды собирала. Варяг, сиди!

Наташа смотрела на крыльцо—там валялась корзинка с рассыпанными ягодами. Варяг, заметив ее взгляд, поднял голову. Наташа повернулась к Косыреву, угловато приподняв одно плечо. Ее привычный жест, подумал Косырев.

— Рассыпалось все. Ничего страшного. Я бросила на ходу. Как поняла, что это вы!

Она стала собирать ягоды.

— Вы — поняли? А как это вы поняли?

Наташа накатила на ладонь очередную порцию ягод, улыбнулась:

— Ну что вы, это же очень просто. По звуку мотора. Я еще в лесу, когда ягоды собирала, догадалась, что это вы.

— А вдруг не я? Ведь таких моторов много?

Наташа встряхнула корзинку:

— Что вы. Они же все разные. И потом, я ведь этот мотор раньше слышала.

— А-а,— протянул Косырев. Так, будто для него безошибочно узнавать каждый мотор по слуху было самым обычным делом. Он бы, наверное, никогда не отличил по звуку два мотора одной марки. Ну да, она ведь училась в музыкальном училище, у нее должен быть отличный слух.

— Ну вот и все. Полная.— Наташа приставила корзинку к стене и посмотрела на Косырева, будто спрашивая: я еще нужна? Что же ей сейчас сказать, подумал он. От стоящей рядом большой сосны, вниз, к ближнему, прижатому к основанию пригорка срубу тянулся телефонный провод. Косырев посмотрел на него, спросил:

— Там что, и аппарат есть?

Ему показалось, что Наташа думает сейчас о чем-то своем. По крайней мере, она смотрела на реку. Вот кивнула и ответила:

— Нет.

Наташа осторожно сняла прилипшую к виску паутинку. Подняла руку —и пустила шерстистую серебряную нитку по воздуху,

— Аппарат ставят только на сезон. А потом снимают.

— У него свой номер, конечно?

— Нет, номер общий. Получается, что у нас на два месяца спаренный телефон.

— Значит, летом у вас тут веселей, когда лесорубы приезжают?

—- Да... Ребята вечерами собираются, играют на гитаре. Мы к ним ходим. Правда, в этом году лесу дали отдохнуть — заезда лесорубов не было.

Она улыбнулась так, будто знала что-то только ей известное и не хотела с ним этим знанием делиться.

—- Вы часто бываете в Охотоморске?

Наташа нахмурилась.

— Бываем, но не часто. Когда Колю вызывают в райисполком или в отдел лесоустройства.

— Вы ездите с ним?

Она с удивлением посмотрела на Косырева:

— Конечно. Интересно — с кем это я еще могу поехать?

— Может быть, иногда одна?

Косырев вдруг понял: ему сейчас важны совсем не ее ответь!, а именно ее отношение к нему. Наташа улыбнулась — в этой улыбке ощущалось и сожаление, и в то же время что-то вроде гордости.

— Коля меня никогда не отпустит одну. И здесь одну не оставит.

— Никогда?

Она смешно выпятила нижнюю губу:

— Ммм. Никогда в жизни. Боится. Я ему говорю: я же здесь до твоего приезда все равно одна жила. А он: ну, это так получилось, то — другое дело.

Отвернулась, закинула голову. Сказала, щурясь:

— Да, хороший день. Хотя, чего он боится, не понимаю. Здесь могут быть только свои, и потом, Варяг же со мной. Петр Лаврентьевич недалеко. Всегда позвонит, спросит — как ты, что,

— У вас с ним хорошие отношения?

— Он часто к нам в гости приезжает. И мы к нему.

— Наташа. Я... должен буду сюда еще приехать. И еще раз поговорить с вами...

Косырев обернулся и оказался лицом к лицу с Николаем Улановым. Тот стоял молча, почти вплотную, и Косырев видел, что на этот раз в глазах у Уланова не только неприязнь к нему, но и прямая угроза. Уланов посмотрел на Наташу. Она кивнула, дернула поводок и пошла вместе с Варягом к дому. Косырев почувствовал раздражение, но постарался сдержать себя.

— Николай Дементьевич, я хочу еще раз восстановить все детали... Как вы первый раз заметили моторку с человеком, которого мы разыскиваем? Гусевым?

Уланов сказал нехотя:

— Очень просто. Услышал звук мотора на реке, выглянул в окно. И увидел, что вниз по реке идет моторка, незнакомая, человек в ней чужой. Ну, я тут вспомни... что Геннадий Иванович говорил... Спустился тихо с тыльной стороны, взял с собой бинокль на всякий случай. Встал за ближним срубом, посмотрел в бинокль — как будто тот самый человек, которого милиция ищет. Я наверх, к телефону. Вдруг звонок — Даев. Слушай, кричит, Колюнь, тут подозрительная моторка только что прошла. Я уже сообщил Рузаеву в Охотоморск, сейчас милиция здесь будет. А неизвестный вроде к твоему причалу курс держит. Понял, говорю, Лаврентьич, я его уже видел. А он мне: знаешь, Коль, бери тихо берданку и спускайся вниз, попробуй его взять.

Уланов прищурился, будто сосредоточиваясь.

— Я, честно говоря, и сам хотел так сделать. Хорошо, говорю, Лаврентьич, лады. Взял ружье, только смотрю в окно, этот Гусь швартов назад отматывает. Я выскочил, пока добежал до спуска, он уже на полном ходу развернулся и... вверх по Усть-Ине. Я ему: стой! Выстрелил пару раз в воздух, но его и след простыл.

«Выстрелы дал предупредительные»,—подумал Косырев.

— Николай Дементьевич, ну, а вы можете объяснить, почему Гусь направился именно сюда?

Интересный у него взгляд, мелькнуло у Косырева. Даже когда отводит глаза в сторону, кажется, что он следит за тобой,

— Понятия не имею. Мало ли что... Нет. Не знаю.

— Да, кстати — когда это точно было?

— Как будто сами не знаете. Пожалуйста, скажу точно. Двадцать первого июля.

— Еще одно. Вы уверены, что спустились с пригорка незаметно?

Уланов усмехнулся — как показалось Косыреву, отлично осознав смысл вопроса.

— Уверен.

Все, что сказал сейчас Уланов, все до последнего слова выглядит абсолютно правдоподобно. И в то же время именно такое объяснение, вот такое, правдоподобное до мелочей, именно оно как раз порой вызывает подозрение. Косыреву показалось, что в рассказе Николая ощущается подтекст. Но какой? Надо все-таки проверить, чем и как Уланов добирался сюда в те пять Дней, между десятым и пятнадцатым марта. Спросить об этом Уланова сейчас? Так, мол, и так, что вы делали между десятым и пятнадцатым марта? Нет. Если Уланов к ограблению не причастен, это ничего не даст. Если же Уланов как-то все-таки связан с преступниками — этим вопросом он его только насторожит.

Уланов насмешливо скривился:

— Что еще рассказать, Валерий Андреевич?

Да, тоном и манерой говорить Уланов сейчас явно напрашивается на резкость. В любом случае он, Косырев, должен держать себя в руках.

— Пока все, Николай Дементьевич. Но у меня еще могут возникнуть вопросы, так что я целиком рассчитываю на вашу помощь» Хорошо?

— Хорошо. И я рассчитываю на вашу помощь.

Наверное, около минуты Уланов молчал, разглядывая реку. Повернулся:

— Знаете что. Пожалуйста, я вас очень прошу. Оставьте мою сестру в покое.

Уланов смотрел в упор; в его темно-зеленых с прищуром глазах сквозила твердость. Косырев вдруг ощутил тяжесть в груди — так, будто его ударили.

— Не понимаю, Николай Дементьевич. Что вы имеете в виду?