...Мотор у катера был мощным, ход легким. Сначала на берегу слева мелькали последние домики Охотоморска, а справа тянулось прореженное прилесье. Потом, как-то сразу, с двух сторон, обхватом пошла густая тайга. Левый берег был высоким, обрывистым, ели и сосны здесь стояли у самой кручи. Правый то поднимался вверх, то выравнивался, тайга на нем подступала к реке не сразу, ее будто оттесняла от воды полоса, заросшая травой и кустарником.

— Хорош катер, а? — сказал Рузаев.— Это, учти, против течения. А если по ветру и по течению — дух захватывает.

Мимо проплыл длинный, показавшийся Косыреву бесконечным плот. Бревна были сбиты плотно и тяжело, в несколько ярусов, На корме в конце плота, у палатки сидели плотогоны. Косырев разглядел их — молодые ребята в ватниках и резиновых сапогах жгли костер на подставке, что-то хлебали. Почти сразу же за первым прошел точно такой же бесконечный плот. На этот раз плотогоны, сидевшие у палатки, повернулись к катеру. Один из них помахал рукой. Прошел уже знакомый Косыреву пассажирский водомет на воздушной подушке Салон его был забит до отказа.

— Вот так здесь всегда к началу осени — заметил Рузаев.— Плоты гонят с лесоповала, пока река не замерзла. А на водомете те, кто отработал сезон. Спешат в порт, к отходу «Менделеева». Мест мало, сели те, кому очень повезло. А остальные будут ждать следующего рейса. Теплоход на Владивосток отходит раз в неделю.

— Значит, кто-то может вообще не уехать.

— В сентябре по реке пойдет шуга. А в октябре, в первые две недели — ледостав. Забьет лед реку—все тогда, до следующего лета. Добраться до Охотоморска можно будет только на вертолете или на лыжах. Ну, есть еще рейсовый снегоход — тек на нем всего шесть мест.

Косырев следил за тайгой. На левом, высоком берегу сосны и ели стояли сплошной стеной. Изредка в этой стене возникала узкая просека.

— Красиво здесь,— сказал он.

— Красиво,— согласился Рузаев.

Косырев вдруг почувствовал, что тут, где река чуть сужается и ее обступает тайга, странным образом царит вековая тишина, хотя за их спинами все время стучит мотор.

— Валера, запомни: я твердо убежден, что пока эти шестьдесят тысяч здесь, в нашем районе. Кто их взял, мечтает, конечно, вывезти весь «питал на Большую землю. Но сам подумай — уйти незамеченным отсюда трудно. Морской порт, воздушное сообщение у нас на прицеле. Как дух святой не уплывешь, не улетишь — особенно с такой засвеченной внешностью, как у Гуся. А напарника с деньгами он отпустить побоится. Кроме того, мне кажется, что напарник, волк матерый, нарочно отвлекает наши силы на Гуся, а сам помогает ему скрываться. Если бы Гусев попробовал, допустим, пройти тайгой — тоже трудно. Здесь же всюду промыслы, зверосовхозы, лесоразработки. Все тут друг друга знают, каждый новый человек заметен Так и Гусь был замечен. Месяц назад, когда его моторка подошла к Зеленому Стану.

— Кто это видел?

Даев видел. Ну и Улановы видели.

— Кто это такие?

— Первым сообщил мне о Гусеве Даев Петр Лаврентьевич, бакенщик. Живет он один, домик тут у него, хозяйство небольшое.

- Что ты еще можешь сказать об этом Даеве? У вас с ним что, хорошие отношения?

— Сначала, честно признаться, я этому Даеву не доверял. Он из бывших заключенных.

— Я бы сам такому не доверял.

— Но ведь клеймо на человеке тоже нельзя ставить. Лет пятнадцать тому назад на лесоразработках этот Даев серьезно ранил женщину, которая работало там поваром. Пролежала она в больнице после этого полгода. Приревновал к приятелю, бросился с ножом. Из ревности и не такие вещи делают, сам понимаешь.

Рузаев некоторое время молча следил за рекой.

— Отбыл весь срок. А потом стал бакенщиком. Человек не первой молодости, шутит все — жену себе ищу Мужик неразговорчивый, немного угрюмый, но о чем я его ни попрошу, всегда поможет. Подозрительного человека какого в тайге или на реке увидит— звонит. Однажды вот так мы с его помощью двух с лесоповала задержали. Деньги увели у товарищей. Вот и сейчас. Я ему давно дал фото Гуся, ну и лично поговорил по душам. Я ведь тоже судьбу Даева понимаю, стараюсь поддержать, если что. Он платит тем же. Как увидел незнакомца в катере, шел тот с выключенным мотором по течению,— сразу бегом к себе. У него телефон в домике есть, он тут же позвонил мне.

— Мы к нему сейчас?

— Сначала заглянем к Улановым.

— Эго кто такие?

— Смотрители заказника Живут они как раз у Зеленого Стана на пригорке.

— Что за люди?

Рузаев ответил не сразу. Мимо них снова прошли два плота. Начались каменные пороги. Маленькие островки с громоздящимися на них сточенными водой камнями суживали фарватер Только пройдя их, Рузаев сказал:

— Брат и сестра. Ему лет тридцать пять. Ей двадцать два примерно. Сейчас пройдем изгиб, река выпрямится, увидишь этот пригорок. Зайдем к ним, я тебя познакомлю. А потом к Даеву поплывем.

— Улановы эти живут одни?

— Да. Они вообще тут работают недавно, хотя здесь родились и выросли. Но потом уехали. Николай последнее время золото мыл, старшим был в артели. Наташа училась в музыкальном училище в Новосибирске.

— И сюда приехали?

Рузаев посмотрел на Косырева.

— Ну, приехали Раньше в этом заказнике жили старики Улановы. Дементий Ильич и Мария Алексеевна. Я их ёще застал, хорошие были старики. А потом... Потом умерли они почти одновременно. Сначала старик. Сердечный приступ. Мария Алексеевна его похоронила, а через месяц и сама скончалась Заказник, конечно, остался без смотрителей. Кто сюда поедет? Сначала вернулась Наташа, из Новосибирска, учебу бросила, это было, когда Дементий Ильич умер. Брат тоже приехал, телеграмму ему дали. Но только отца похоронил — и назад в тайгу, артель, говорит, не могу бросить. А на похороны матери даже не показался.

— Почему?

— Кто его знает. Найти, что ли, его сначала не могли, телеграмма как будто бы не дошла. Он потом оправдывался: застрял в тайге со своей артелью. Наташа эта, бедолага, одна похоронила мать, ну и устроилась смотрителем.

— А брат?

— Брат недавно только перебрался, полгода назад. Не знаю уж, что ему там совесть подсказала. Но пока остался. Вот они вдвоем и работают сейчас смотрителями. Лучше, чем они, конечно, никто эти места не знает:

— Это что, и есть «нужные люди»?

Рузаев сбросил скорость. Сказал, подумав:

— Нужные; не нужные, опора у милиции здесь должна быть» Они тоже всегда готовы помочь. Потом как-никак у них телефонная связь.

Река выпрямилась. Примерно через километр Косырев увидел возвышение, о котором ему говорил Рузаев. Далеко впереди, на правом пологом берегу, сосны и ели взбирались на большой и довольно крутой пригорок.. Сначала на этом пригорке можно было разглядеть только темно-зеленую поросль; когда же катер подошел ближе, поросль как будь то поредела, разошлась. Косырев вгляделся—за стволами мелькнуло что-то темное, похожее го ли на дом, то ли на забор. Рузаев почти совсем сбавил ход, выждав, развернул «Чайку» к берегу. За пригорком, дальше, вверх по реке открылась вырубка — плоская длинная отмель с неровно стоящими па ней деревянными срубами. Вокруг торчали пни, среди пней росли бурьян, хвощи и маленькие, не выше полуметра, елочки. Метрах в пятидесяти от пригорка Косырев разглядел небольшую песчаную насыпь. Сруб, стоящий на ней, возвышался над другими. Между ним и берегом стояли еще четыре строения, чуть в отдалении, образуя квадрат. Еще дальше, на самом краю, стояли два сруба рядом. Восьмой же, самый большой, притулился у пригорка. К нему тянулись провода.

— Это и есть Зеленый Стан,— сказал Рузаев.

— Что за провод? Электрический или телефонный?

— Телефонный. Когда здесь лесорубы живут, контора ставит телефон для своих. Сейчас дома пустуют. А наверху, на пригорке, видишь, за забором, дом Улановых. Выше, километрах в пяти, сторожка Колупана. А дом Даева рядом совсем, километра полтора примерно от Зеленого Стана.

Рузаев ловко переложил руль, огибая бакен.

Косырев вгляделся — впереди виднелось что-то вроде острова.

— Хотел бы я с тобой сейчас туда зайти. Посмотреть на Колупана, выяснить, что он собой представляет.

— Не стоит. Зачем лишний раз тревожить. Я и так жалею, что тогда слишком уж усердно его допрашивал.

Рузаев выключил мотор. Катер, пройдя несколько метров по инерции, ткнулся в берег около небольшого причала, сбитого из длинных осклизлых бревен; от долгого пребывания в воде они потемнели, понизу клубились бурые мохнатые водоросли. И тут же Косырев заметил глину — жирную, буровато-желтую. Глинистым был весь низкий срез берега. На берегу возле металлической тележки лежал довольно новый дюралевый катер с подвесным мотором. Для спуска и подъема катера был оборудован специальный скат. Они спрыгнули на берег; Рузаев надежно примотал трос к вбитому в бревно крюку.

Кругом было тихо; только у пригорка, в деревьях, попискивали птицы. Кажется, шум мотора их нисколько не испугал.

— Наверное, хозяева здесь, потому что собака нс лает.— Рузаев оглянулся. Сделал шаг вперед, остановился.— Ты осторожней, собака у них тут — зверь, вожак ездовой, но натаскана как сторожевая. Посторонних не признает. Сколько раз я здесь бывал, но она так ко мне и не привыкла. Порвет—не очухаешься. Пошли.

По узкой тропинке, выбитой в траве и кустарнике, они поднялись на пригорок, подошли к длинному низкому зеленому забору. В глубине участка, за деревьями виднелся стоящий к реке торцом одноэтажный дом с верандой, мезонином. Опорой дому служила кладка из силикатного кирпича, надстройка была деревянной. Как и забор, она была покрыта застарелой зеленой краской. Дом казался большим и просторным. Три высоких окна с резными некрашеными наличниками смотрели на речку.

— Есть кто-нибудь? — крикнул Рузаев.

Никто не ответил, и они вошли в калитку. Сразу за домом открылся длинный высокий сарай с уложенной вдоль всей стены аккуратной поленницей. За сараем стоял низкий некрашеный, с подслеповатым оконцем сруб. Баня, подумал Косырев. Дальше, в самом углу участка, ближе к лесу разместились три желтых улья. Он оглянулся — и вдруг увидел с пригорка реку. Все внизу — и катер на берегу, и причал, и даже темные срубы Зеленого Стека — казалось игрушечным.

Как-то неожиданно на крыльцо вышла девушка в узких выгоревших голубых брюках и такой же выгоревшей синей тенниске. Она была стройная и легкая, чуть выше мелкого Рузаева, и первое, что Косырев ощутил, было огорчение оттого, что девушка смотрит будто бы мимо него. Глаза у Наташи были то ли голубыми, то ли зелеными. Их взгляд сейчас скользнул по нему вежливо, но не больше; она тут же обернулась:

— Варяг, сидеть! Ну? Пошел в большую комнату! Варяг!

Рузаев кивнул:

— Наташа, это Валерий Андреевич Косырев, будет работать теперь здесь вместо меня.

Она наклонила голову. Косырев изобразил в ответ нечто вроде поклона. Рузаев посмотрел на него, будто спрашивая: что, поедем дальше? Или задержимся? Девушка настороженно улыбнулась:

— Заходите в дом, Геннадий Иванович? И вы... Валерий Андреевич? Правильно?

— Мы на минутку, познакомиться только,— сказал Рузаев.— Николай где? Не уехал?

— Нет, он участки обходит. Сейчас, наверное, подойдет. Да вы зайдите.

Девушка подвинулась, пропуская их в дом. Косырев прошел мимо, и, когда он проходил, ему показалось, что она опустила глаза. В доме все блестело; дощатые полы и в прихожей и в комнатах выскоблены добела. Как понял Косырев, комнат здесь было много — вслед за Наташей они прошли одну, вторую, третью. Дом, как ему показалось, почти ничем не отличался от городского. Он увидел большой шкаф с книгами, несколько картин на стенах, в каждой комнате стояла ваза с цветами. В четвертой комнате, большой, с высоким потолком, большим черным роялем, низкими креслами и телевизором Наташа остановилась. Из-под стола раздалось низкое, глухое ворчание. Там лежала собака, похожая на ездовую, но слишком уж крупная — бурой масти с темно-коричневыми подпалинами. Сейчас она тихо рычала, обнажив клыки и сильно приподнимая углы губ. Косырев встал у рояля. Прочел марку: «Эстония». Наверняка его купили еще родители. Значит, Наташа на нем и научилась играть.

Пес продолжал молча скалить крупные с желтизной зубы, но его сухие и плотные губы при этом уже не дергались. Да, подумал Косырев, с такой собакой лучше не связываться, Наташа открыла дальнюю дверь, пригнулась:

— Варяжка, прекрати. Ну? Ты же умная собака? Иди сюда.

Лохматое чудовище поднялось. Наташа подождала, пока пес уйдет в другую комнату, закрыла за ним дверь, вздохнула.

— Садитесь, вот кресла. Геннадий Иванович, я не спросила — вы есть хотите? Давайте пельменей?

— Наташе, какая еда. Уезжаю я отсюда, вечером рейс, теперь уже не увидимся.

— Жалко.

— Сейчас навестим вашего соседа Даеве — и назад в Охотоморск.

— Далеко уезжаете?

— Во Владивосток. Там теперь буду работать.— Рузаев улыбнулся.— Это обычная история у нас: сегодня здесь, завтра там. Все это я к чему — вот, прошу любить и жаловать, Валерий Андреевич, мой друг. Тебя и Николая, конечно, я просил бы всемерно помогать Валерию Андреевичу. Он здесь человек новый. Между прочим, москвич.

Рузаев со значением посмотрел на Косырева. Наташа улыбнулась. Косырев заметил: когда она улыбается, то уже не выглядит гордячкой. Наоборот, в ее улыбке есть что-то беспомощное, потерянное. Подумал: недавно она похоронила отца, потом мать. Защемило: лицо у нее действительно красивое, но кажется печальным. И красота какая-то простая, спокойная, не показная,

Рузаев шутливо нахмурился:

— Поможешь, Ната? Может угрозыск на тебя рассчитывать?

Наташа прислушалась, поправила что-то на столе.

— Конечно. Будем помогать, как можем. Валерий Андреевич, вы к нам всегда обращайтесь, звоните Хорошо?

Голос у нее был мягкий, грудной и в то же время недоверчивый. Косырев впервые пожалел о том, что он для кого-то может быть «Валерием Андреевичем». Во фразе же «Всегда обращайтесь, звоните» ему послышалось что-то дежурное. Он хотел ответить, как и подобает в таких случаях, сказать что-то весомое, серьезное, но решил все-таки промолчать. Потом вдруг почувствовал тяжесть, неприятное ощущение. Косырев знал о себе, что чуток на чужой глаз; сейчас ему казалось, что за ним следят, и следят с неприязнью. Он повернул голову и увидел в открытом окне лицо человека, заросшее клочковатой темной бородой. Тот стоял снаружи, вплотную к окну и, как понял Косырев, давно наблюдал за ним. Когда их взгляды скрестились, зеленые глаза человека постарались изобразить безразличие. Но в короткое мгновение взгляд человека снова стал таким, каким был: тяжелым и угрюмым. За что, почему? Ведь он, Косырев, впервые его видит. Судя по мощным плечам, распиравшим красную, в разводах, майку и возвышавшимся над подоконником, человек этот был высок. Кажется, это брат Наташи. Упрямо поджатые губы, крупный хрящеватый нос. Что-то есть, конечно, неуловимо общее с сестрой. Например, у нее в глазах тоже эта зеленая подсветка.