— Но послушайте, — говорила весьма удивленная Клементина, — я ничего не понимаю. Вчера вы меня уверяли, что это прекрасная мысль, а сейчас называете ее нелепостью.

— Да нет, почему же, я не против. Эта мера обеспечит им надежную защиту. Но вы забыли, что остается еще одна нерешенная проблема.

— Какая же? — спросила она.

— А нуждаются ли они вообще в такой защите?

Клементина пожала плечами.

— Вне всякого сомнения. Я целыми днями умираю от страха: не случилось бы с ними чего-нибудь.

— Употребление условного наклонения, — заметил Жакмор, — часто свидетельствует либо о беспомощности, либо о хвастовстве.

— Господи, да хватит вам. Хоть на минуту бросьте выдрючиваться.

— Послушайте, — сказал Жакмор, — я вас серьезно прошу, не делайте этого.

— Но почему? — спросила она, — объясните же, наконец.

— Боюсь, вы не поймете, — прошептал Жакмор. Он не осмелился выдать их тайну. Пусть хотя бы это останется только им.

— По-моему, мне как матери лучше знать, что им нужно.

— Да нет, — ответил Жакмор, — они знают лучше вас.

— Какой вздор, — сухо проговорила Клементина. — Мои дети постоянно подвергаются опасности, впрочем, как и всякие другие.

— Вам недоступен тот способ защиты, который есть у них, — сказал Жакмор.

— Кроме того, — продолжала она, — вы их не любите так, как я, и поэтому не можете чувствовать то, что чувствую я.

С минуту Жакмор молчал, а затем сказал:

— Да, естественно, так же, как вы, я их любить не могу.

— Только мать способна понять меня.

— А вам известно, что птицы в клетке не живут? — спросил Жакмор.

— Напротив, им там очень даже хорошо, — возразила Клементина. — Я вам больше скажу: это единственное место, где им может быть обеспечен соответствующий уход.

— Ну что ж, я вижу, изменить ничего нельзя, — сказал Жакмор. Он поднялся.

— Должен с вами проститься. Ведь я вас, вероятно, никогда не увижу.

— А вот попривыкнут они, и я буду время от времени выбираться в деревню. Но все-таки я никак не могу понять ваших возражений. Ведь вы же, в сущности, сами себя замуровываете подобным же образом.

— Я замуровываю только себя, но не других, — уточнил Жакмор.

— Мои дети и я — это одно целое. Я так их люблю.

— Странное у вас мировидение, — сказал он.

— Как раз то же самое я думала о вас. В моем же мировидении нет ничего странного. Мой мир — это они.

— О нет, вы ошибаетесь. Вам хочется заполнить собою их мир. И в этом смысле вы несете одно разрушение. Он встал и вышел. Клементина смотрела ему вслед. Какой у него все-таки несчастный вид, — думала она. Вероятно, в детстве был обделен материнской любовью.