Лесорубы прибыли после обеда. Они несли с собой много всяких железных инструментов, распорные болты, крюки, жаровни. Жакмор видел, как они входили в ворота, он как раз возвращался с прогулки; и он посторонился и пропустил их. Лесорубов было пятеро да еще двое подмастерьев; один — хилый болезненный мальчишка лет двенадцати; у второго, чуть постарше, с черной повязкой на левом глазу, была как-то нелепо вывернута нога.
Один из мужчин кивнул Жакмору; именно с ним Жакмор договаривался о плате за работу; в конце концов, они сошлись на том, что предлагала Клементина: половина деревьев лесорубам, половина — хозяевам. А за распиловку и складирование дополнительная плата.
Сердце Жакмора тоскливо сжалось. Хоть он и родился, так сказать, в зрелом возрасте и потому не имел никаких воспоминаний, а, следовательно, и всяких сентиментальных ассоциаций, но деревья он любил; любил за их, пожалуй, несколько рациональную красоту и присущее им всем без исключения стремление к анархии. Он ощущал глубокое родство с деревьями, и потому необходимости говорить с ними или восхвалять их в стихах у него не было; Жакмор просто любил кружево солнечных бликов на лакированных листьях, эти четкие тени, вырезанные на них самим светом; любил тихий, одушевленный шелест ветвей и свежий душистый запах, разливающийся вечером после жаркого дня. Он любил острые язычки драцен, мощные стволы толстых приземистых пальм, гладкие и сочные эвкалипты, похожие на вдруг выросших неловких молоденьких девушек, надевших дешевые украшения из позеленевшей меди и выливших на себя целый флакон маминых духов. Он восхищался соснами, такими неприступными с виду, но готовыми одарить вас, чуть только их тронешь, волшебным ароматом смолы; и дубы, напоминающие своей неуклюжестью крупных лохматых псов, тоже были ему милы. Он любил все деревья. Каждое из них обладало душой; у каждого — свой нрав и свои привычки, но все они были славные. И вот их приходилось принести в жертву ради исключительной материнской любви Клементины.
А рабочие остановились на лужайке и разложили инструменты. Потом двое взяли кирки и стали долбить, а подмастерья огромными, больше их роста, специальными землекопными лопатами принялись отбрасывать землю. Канава ширилась на глазах. Жакмор подошел поближе и с недоверием поглядывал на эту бурную деятельность. Подмастерья сгребали землю к краю канавы и яростно утрамбовывали ее, стараясь, чтобы получилось прочное низкое заграждение.
Наконец, лесорубы решили, что глубина рва достаточна, и вылезли оттуда. Движения их были неторопливы, и в своей темной, испачканной землей одежде, они походили на крупных жесткокрылых насекомых, только что закопавших свои яйца. Подмастерья всё выбрасывали землю из рва и, мокрые от пота, исступленно трамбовали ее. В виде поощрения они время от времени получали по затрещине. А между тем трое других землекопов, с самого начала работ отошедшие зачем-то к решетке сада, теперь возвращались, толкая перед собой ручную тележку, груженую круглыми метровыми бревнами. Эту корявую тачку они подкатили к самому краю рва. И стали класть поперек него бревна, закрепляя их в земле, накиданной подмастерьями. Бревна плотно-плотно подгоняли друг к другу, а затем для крепости всего сооружения ударяли по бревну кувалдой. Когда укрытие было готово, эти трое в свою очередь взяли лопаты и принялись забрасывать бревна землей. Жакмор махнул рукой одному из подмастерьев, и тот послушно подошел.
— Что это они делают? — спросил он и, преодолевая брезгливость, ногой засадил подростку по берцовой кости.
— Укрытие, — ответил подмастерье, прикрывая лицо рукой, и тут же кинулся бежать назад к своим. Но его и там не обошли при распределении затрещин.
День был пасмурный, низкое серое небо давало какой-то неприятный мертвенно-бледный отсвет. Жакмора слегка познабливало, но он решил досмотреть до конца.
Укрытие, вроде, наконец, закончили. Один за другим пятеро мужчин спустились туда по пологому скату, сделанному с одной стороны рва. Сооружение выдержало всех пятерых. Подмастерья и не пытались пробовать спуститься, прекрасно зная наперед, что им за это будет.
Рабочие вышли из укрытия. Взяли из кучи инструментов крюки и гвозди. Двое подмастерьев суетились около жаровен, изо всех сил раздувая раскаленные угли. По команде главного лесоруба они быстро подняли эти тяжеленные огнедышащие железные ящики и потащили их к первому намеченному дереву.
Все большее беспокойство овладевало Жакмором. Происходящее напомнило ему тот день, когда на двери распинали беспутного жеребца.
У подножия огромной, высотой в несколько метров, финиковой пальмы поставили жаровню, и дровосеки стали по очереди опускать в нее свои инструменты. Другую жаровню установили у соседнего эвкалипта. Подмастерья снова принялись раздувать угли, но на этот раз с помощью кожаных кузнечных мехов, по которым они прыгали двумя ногами. А в это время бригадир команды стал осторожно прослушивать пальму в разных местах, плотно прижимая ухо к стволу. Но вот он нашел то, что искал, и пометил кору красной краской. Тогда другой дровосек, самый коренастый и приземистый из всех, вынул из огня свой крюк; его и крюком-то назвать было нельзя, так, не то гарпун, не то наконечник копья, но кроваво-красные расплавленные ошметки свисали с него и дымились в тяжелом воздухе сада. Лесоруб весь напрягся, размахнулся и уверенным движением всадил крюк в гладкий ствол, как раз в середину красной отметины. И вот уже подмастерья подхватили жаровню и бегом оттаскивали ее прочь, а рядом другой лесоруб проделывал то же самое с эвкалиптом. Затем оба гарпунщика бросились со всех ног в укрытие и исчезли там. Подмастерья вместе со своими жаровнями жались у входа.
Ветви пальмы тихонько, едва заметно вздрогнули, а потом стали трепетать все сильнее и сильнее; Жакмор до боли стиснул зубы. Из глубины ствола послышался глухой стон, а затем, всё нарастая и нарастая, он скоро превратился в невыносимо пронзительный жалобный крик; Жакмору хотелось заткнуть уши. Несчастное дерево сильно закачалось, и с каждым его движением крики становились все чаще, все ужаснее. Вдруг земля у корней пальмы пошла трещинами и провалилась. Стон запредельной боли буравил воздух, раздирал барабанные перепонки, раздавался во всех уголках сада, и, достигая неба, казалось, отражался от низкого потолка облаков. Тут корни рывком вырвались из земли, и длинный изогнутый ствол потянулся в сторону укрытия. Не переставая страшно кричать, он запрыгал, словно приплясывая, по тропинке, медленно приближаясь ко рву. Через несколько секунд Жакмор вновь ощутил, как земля задрожала у него под ногами. Настала очередь эвкалипта. Но он не кричал; он быстро-быстро дышал, будто обезумевший кузнечный мех; его серебристые ветви обвивались вокруг ствола, с усердием царапали землю, пытаясь скорее достичь убежища. В этот момент пальма добралась до края рва и судорожно забилась на укреплении из круглых бревен; крики стали чуть реже и, наконец, постепенно начали утихать. Эвкалипт, более хрупкий, затих первым, и только острые, как лезвие кинжала, листья продолжали тихонько подрагивать. Люди вышли из рва. Тогда пальма дернулась и подпрыгнула в последний раз. Но человек, в которого она метила, ловко отскочил в сторону, а потом яростно хватил по ней топором. И все замерло. Лишь изредка мучительная дрожь пробегала по серому стволу. Еще не все было кончено, а лесорубы уже отошли к следующему дереву.
Обезумев от ужаса, Жакмор оцепенело прирос к земле. В его голове стоял несмолкаемый звон, он не мог отвести взгляд от лесорубов. Увидев, как крюк в третий раз вонзается в нежную ткань дерева, Жакмор не выдержал, повернулся и бросился бежать к утесу. Он бежал и бежал, а в воздухе дрожал гневный и полный страдания рев бойни.