135 августеля

— Уф, — сказал Жакмор, дойдя до деревни, — вот уже в тысячный раз я прихожу в эту проклятую дыру, и ничего нового для меня не осталось на этой дороге. Правда, она не мешает мне познавать разные другие вещи. А на этот раз можно будет даже и поразвлечься.

Везде были расклеены афиши. Белые афиши с фиолетовыми надписями, наверняка напечатанные на ротаторе. СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ ПОТРЯСАЮЩИЙ СПЕКТАКЛЬ... и т. д, и т. п. Спектакль должен был состояться в сарае за домом кюре. Совершенно ясно, что спектакль устраивался по его инициативе.

На поверхности красного ручья Ля Глоира заметно не было. Должно быть, он там, за поворотом. Из серых домов выходили люди, одетые по-праздничному, то есть как на похороны. Подмастерья оставались дома. И чтобы не завидовали, их все утро колотили ногами, так что они были страшно рады остаться, наконец, одни во второй половине дня.

Теперь Жакмор отлично знал все тайные уголки, закоулки и тропинки, сокращающие путь. Он пересек площадь, где по-прежнему регулярно проходила распродажа стариков, и пошел вдоль здания школы; и вот через несколько минут он уже огибал церковь, направляясь к окошечку, чтобы купить билет. Билетами торговал мальчонка из церковного хора, руководимого кюре. Жакмор, желая получше видеть, выбрал одно из самых дорогих мест и пошел к сараю. Несколько человек шли впереди него, несколько — сзади. В дверях сарая стоял другой мальчик, тоже из хора; он надорвал билет Жакмора, или, скорее, нарушил целостность его билета, разорвав на две половинки, одну из которых он отдал Жакмору. Как раз в тот момент, когда Жакмор вошел, третий хорист усаживал какое-то семейство, и психиатру пришлось подождать, пока займутся им. Все трое парнишек из хора были в праздничных костюмах: красная юбочка, круглая шапочка и кружевные тряпки. И вот маленький хорист взял билет у Жакмора и повел его к креслам партера. Кюре приволок из церкви в сарай все, что могло считаться стульями; их было так много, что в некоторых рядах одни стулья стояли на других, и сесть было совершенно невозможно; но зато таким образом продавалось больше билетов.

Жакмор уселся и, скрепя сердце, дал одному из певчих пощечину, потому что тот, вроде бы, ждал чаевых, а потом вдруг решил убежать, не дождавшись продолжения, то есть еще парочки-троечки хорошеньких оплеух; разумеется, на людях Жакмор никогда не протестовал против обычаев этих мест, несмотря на отвращение, которое у него вызывали ухватки крестьян. И, чувствуя себя довольно мерзко, он принялся рассматривать декорации.

Четыре стула из церкви огораживали «сцену», внутри находился настоящий, замечательно устроенный ринг: четыре столба, закрепленные большими стальными ушками, между столбами — канаты из пурпурного бархата.

На двух противоположных столбах были вырезаны всем знакомые сценки из жизни Христа: Христос, стоящий на обочине дороги и почесывающий себе пятки, Христос, хлопнувший бутылочку красненького, Христос за уженьем рыбы, словом, давно приевшиеся безвкусные хрестоматийные картинки. Зато на двух других было изображено нечто гораздо более оригинальное.

Ближний к Жакмору столб представлял собой огромный трезубец, острием направленный вверх. Его украшали сценки из жизни ада, и некоторые фигурки были столь скверного свойства, что вполне могли вогнать в краску монаха-доминиканца. Или нескольких доминиканцев. Или даже высшего чина ордена иезуитов. И наконец, на четвертом столбе, сделанном в виде креста, был попросту изображен сам кюре, голый, спиной к зрителю и наклонившийся в поисках закатившейся под кровать пуговицы от рубашки.

А тем временем люди все прибывали и прибывали, в помещении стоял несмолкаемый гул, в котором слились звуки отодвигаемых стульев, проклятья тех, кто решил сэкономить и взял дешевые билеты, а теперь не мог сесть, пронзительные голоса детей из хора и стоны нескольких стариков, купленных сегодня на ярмарке; их для того и приволокли сюда, чтобы развлечься и пощипать во время антракта. От честного собрания шел острейший запах ног. Словом, создалась обычная атмосфера воскресного спектакля. Вдруг откуда-то сверху заскрежетало, завизжало, будто поставили иглу проигрывателя на старую-престарую пластинку, а затем из громкоговорителя грохнуло зычным голосом; подняв голову, Жакмор нашел глазами этот приборчик, прикрепленный к балке прямо над рингом. Несмотря на шипение и гудение, все-таки удавалось расслышать и слова. Мгновения спустя Жакмор понял, что голос принадлежит кюре.

— Так дело не пойдет, — в виде вступления гаркнул кюре.

— Га-а-а! — выдохнула толпа в восторге от начавшегося веселья.

— Некоторые из вас, повинуясь отвратительному голосу скупости и недостойной мелочности, решили поиздеваться над изречениями Священного Писания. Они купили дешевые билеты. Так вот, мест для них не хватит! Мы все присутствуем на роскошном спектакле, идущем здесь по воле Божьей, а Бог есть создание роскошное, и тот, кто в этих обстоятельствах отказывается роскошествовать, заслужит кару, предназначенную отпетым грешникам; они будут вечно поджариваться в аду на медленном огне, пожирающем древесные угли, торф, или даже торт, а то и сухую траву.

— Деньги назад! — кричали те, кто не мог сесть.

— Еще чего! Хотите — ищите себе место, хотите — стойте, ваше дело, Богу глубоко плевать на это. Мы нарочно поставили на ваши стулья другие стулья ножками вверх, чтоб вам стало ясно: за ту цену, которую вы уплатили, эти места даже и для стульев-то недостаточно хороши. Можете кричать и возмущаться сколько угодно, но Бог есть роскошь и красота, нужно было всего лишь брать билеты подороже. Те, кто решили сделать это сейчас, могут доплатить, но они все равно останутся на своих плохих местах. Да не рассчитывают они на прощение, хоть и исправились.

Тут, пожалуй, кюре хватил лишку. Сзади раздался ужасающий треск, и Жакмор обернулся. Он увидел кузнеца, стоящего как раз там, где были дешевые места. В каждой руке он держал по стулу и колотил ими один о другой. Уже после второго удара они разлетелись в щепки. Кузнец стал подбирать их с пола и бросать в сторону кулис, скрытых задернутым занавесом. Это и послужило сигналом к началу боевых действий. Все, у кого были плохие билеты, схватили мешающие им стулья и начали их ломать. У кого-то не хватало на это силенок, и тогда стулья передавались кузнецу.

Чудовищный грохот сотрясал сарай, останки стульев летали вовсю и пробивали себе дорогу за кулисы сквозь узенькую щель между двумя половинками занавеса. Но вот последовал меткий бросок, и дрогнул карниз, на котором держался занавес. А из рупора продолжали доноситься вопли кюре.

— Вы не имеете права! Бог роскоши презирает ваш жалкий образ жизни! Презирает ваши грязные носки, замаранные трусы, засаленные воротнички и нечищенные зубы. Бог не дарует рай постным подливкам, петухам без гарнира и тощим клячам. Бог — лебедь чистого серебра, Бог — это глаз сапфировый внутри блистающего треугольника, глаз брильянтовый в глубине золотого ночного горшка, Бог — это алмазный оргазм, платиновая литания, сто тысяч перстней наперсниц Малампии, Бог — это вечная свечка у епископа в бархате с ног до головы. В драгоценном металле живет Господь, в дрожащих каплях бурлящей ртути, в хрупком кристаллике эфира. Смотрит Господь на вас, на деревенщину, и стыдно ему становится...

Услышав запретное слово, все, даже и те, кто сидел, возмущенно зароптали:

— Хватит, кюре, довольно, начинай свой спектакль!

Стулья полетели с новой силой.

— Да, ему стыдно за вас! Грубых, грязных, жалких людишек; вы же просто половая тряпка в этом мире, презренный овощ на пажитях небесных, сорняк в Божьем саду, вы... ой-ой-ой!

От особенно меткого броска еле державшийся карниз наконец рухнул, занавес упал на пол, и кюре предстал перед всеми в одних трусах, нервно приплясывая у микрофона и потирая макушку.

— Давай спектакль, давай! — взвыли все в один голос.

— Ладно! Ой-ой! Хорошо! — сказал кюре. — Начинаем, начинаем!

Шум мгновенно стих. Стулья моментально ровненько расставили, а ребятишки из хора бросились к кюре. Один из них подал ему какой-то круглый коричневый предмет, в который тот сунул руку. Ту же операцию проделали и с другой рукой. Затем кюре облачился в потрясающий ярко-желтый халат и выскочил, прихрамывая, на ринг. Микрофон он потянул за собой и закрепил его над головой на заранее приготовленном длинном шнуре.

— Сегодня, — начал кюре без всяких предисловий, — перед вами выступлю я в десяти раундах по три минуты каждый. Я буду мужественно и отчаянно драться с самим чертом.

Недоверчивый ропот прошелестел над толпой.

— Прекратить смех! — заорал кюре, — убедитесь сами, неверующие!

Он взмахнул рукой, и в мгновение ока из-за кулис выбежал ризничий. В помещении сильно запахло серой.

— Восемь дней назад, — сообщил кюре, — я сделал потрясающее открытие: мой ризничий — это дьявол.

Тут ризничий небрежно выпустил изо рта очаровательный фонтанчик пламени. И даже его длиннющий халат не мог скрыть густую шерсть на ногах и раздвоенные копыта.

— Аплодисменты, пожалуйста, — сказал кюре, указывая рукой на ризничего.

Раздались редкие слабые хлопки. Ризничего, казалось, это слегка задело.

— О, да скажите же мне, — заголосил кюре, — кто, кто мог более услужить Господу, нежели римские императоры, устраивавшие столь грандиозные бои? Да, они исключительно хорошо умели это устраивать, что и говорить; вот были редкостные ценители роскоши!

— Довольно! — выкрикнул кто-то, — крови!

— Хорошо, хорошо, — сказал кюре, — одну минуточку, я сейчас! Вот только еще одну вещь скажу. Вы — жалкие тупые невежды.

И он скинул свой халат. Двое мальчишек из хора выполняли роль секундантов, а ризничему не помогал никто. Парнишки расставили по местам таз, табурет, повесили рядом полотенце, кюре быстро надел назубник. Ризничий же пробормотал лишь кабаллистическое заклинание, и тут же его черный халат вспыхнул прямо на нем, исчезнув в облаке красноватого дыма. Он хихикнул и, чтобы размяться, стал боксировать с воображаемым противником. Бледный как полотно, кюре хотел было уже перекреститься, но ризничий успел вовремя вмешаться:

— Э, нет, кюре, это удар ниже пояса, а бой ведь еще не начался!

Третий мальчик из хора ударил молотком по медному тазу. Ризничий, стоявший до этого в своем углу около трезубца, медленно вышел на середину ринга. При звуке гонга, возвещавшем о столь сладостном угощении, толпа удовлетворенно вздохнула.

Черт сразу же бросился в атаку; на кюре обрушился град коротких ударов справа, причем один из трех попадал в цель. Зато кюре демонстрировал отличную работу ног: эти две упитанные, даже жирненькие ножки оказались очень ловкими, несмотря на разницу в длине. Кюре отвечал прямыми ударами справа, стараясь держать противника на достаточном расстоянии. Воспользовавшись секундной заминкой ризничего, рассчитывающего очередную серию боковых ударов и ослабившего защиту, кюре два раза подряд попал ему слева около сердца; ризничий грязно выругался. А толпа дружно зааплодировала. Кюре весь раздулся от гордости, и тут же получил апперкот прямо в нижнюю челюсть, но все-таки выстоял. Затем быстрыми короткими ударами слева дьявол несколько раз звезданул ему в правый глаз. Казалось, черт стремился блеснуть разнообразием своей боевой техники. Тела обоих уже пошли красными пятнами; кюре, задыхаясь, пыхтел, и, когда ризничий приблизился к нему вплотную, пролепетал:

— Изыди, Сатана!

При этих словах ризничий аж зашелся от хохота, кюре же не растерялся и врезал ему как следует по физиономии. Потекла кровь. Почти тотчас зазвучал гонг, и противники разошлись по своим углам. Кюре сразу же окружили трое его маленьких секундантов. Кровь лилась как положено, и публика хлопала вовсю. Черт бросился к бидону с бензином, хватил здоровенный глоток и дохнул красивым коптящим пламенем, которое чуть опалило шнур микрофона. Публика захлопала еще сильнее. Жакмор нашел, что кюре совсем неплохо защищается и как организатор, и как участник. Сама идея вызвать черта казалась ему превосходной.

А между тем дети старательно обтирали кюре. Видно было, тому тяжко приходится; теперь появились огромные синяки, запятнавшие все его тело.

— Второй раунд! — объявил мальчик, и зазвучал гонг.

На этот раз черт был настроен очень решительно, он вроде бы поставил себе целью разделаться с кюре до конца раунда. Как сумасшедший бросился черт в атаку, не давая кюре ни секунды передышки. Град ударов лился подобно дождю, если только можно сказать о дожде, что он сыплет, как град. Кюре все время отступал, и даже пару раз прислонялся к канату к большому неудовольствию публики. Но тут как раз черт ослабил внимание, кюре не упустил момента, схватил ризничего за голову и долбанул его коленом прямо в нос. Теперь черту настал черед отступать и визжать от боли. Все дети, страшно довольные, закричали хором:

— Он жулит! Жулит! Ура кюре!

— Постыдились бы! — увещевал черт, потирая нос, и всячески выказывая невыносимую боль.

Гордый кюре извивался в поклонах; а это, представьте, была лишь уловка черта; он весь напружинился, подобрался и внезапно кинулся на кюре, два раза коротко ударил его в печень, а потом нанес сокрушительный апперкот в челюсть, который кюре непроизвольно парировал с помощью своего левого глаза. Тот не преминул закрыться. К счастью для кюре, зазвенел гонг, он бросился в свой угол и стал старательно полоскать рот, а на левый глаз приспособил огромный сырой бифштекс с дыркой посередине. Через нее можно было бы смотреть, когда бы глаз еще был на это способен. Черт между тем не терял времени даром и откалывал разные шуточки, вызывавшие живейший интерес у собравшихся: например, он вдруг ни с того ни с сего спустил трусы и показал зад старой бакалейщице, сорвав шквал аплодисментов.

Еще хуже пришлось кюре в третьем раунде, но где-то в середине боя он, коварно прикрывая рукой провод микрофона, потянул за него, и в ту же минуту громкоговоритель сорвался с балки, ударился о голову ризничего, и тот, бездыханный, рухнул на пол. Лопаясь от гордости, кюре, подняв сцепленные руки над головой, обошел ринг.

— Я победил, отправив противника в нокаут, — объявил он. — Это Бог в моем лице одержал здесь победу, Бог роскоши и богатства! Это творение Бога! Всего за три раунда!

— О! А! О! — послышалось в толпе.

Но вдруг все в изумлении смолкли, внезапно осознав, что больше ничего не будет. И по рядам поползло возмущение, ведь одна минута представления вставала в копеечку. Жакмор забеспокоился, почувствовав, что вот сейчас все будет испорчено.

— Деньги назад! — завопила толпа.

— Нет!

— Деньги назад!

Полетел стул, за ним второй. Кюре бросился прочь с ринга. Дождь из стульев обрушился ему вслед.

Жакмор пробирался к выходу сквозь толпу, как вдруг кто-то ударил его по уху. Он инстинктивно обернулся и дал сдачи. В тот момент, когда его кулак крошил челюсть противника, Жакмор узнал его. На полу валялся столяр, выплевывая окровавленные зубы. Жакмор взглянул на свои руки. Кожу рассекли две глубокие царапины. Он облизал их. И внезапно смущение охватило Жакмора. Но он, передернув плечами, стряхнул его прочь.

«В конце концов, какая разница... — размышлял психиатр, — его заберет Ля Глоир. Я ведь все равно собирался к нему из-за пощечины этому ребенку из хора».

Однако желание драться не проходило. Тогда Жакмор стал бить кого ни попадя. И то, что он колотил взрослых, давало ему невероятное облегчение.