24 марта

Ветер раскидал солому по всей дороге, солому, которой были заткнуты узкие щели под дверями стойл; солома крутилась по земле близ амбаров, прошлогодняя солома летала около забытых под солнцем мельничных жерновов. Ветер поднялся еще утром. Он начисто выскреб поверхность моря, не оставив на ней ни единого белого барашка, забрался на утес и громко шелестел там в вересковых зарослях, вертелся вокруг дома, превращая в свисток каждый укромный уголок, сбрасывал с крыши непрочно лежащую черепицу, кружил старые глянцевито-металлические осенние листья, не успевшие попасть в удобрение; а еще он выбивал из рытвин облака серой пыли и сдирал, словно теркой, сухую корку с засохших луж.

Вихрь рождался на окраине деревни. Завертелись, закрутились мелкие веточки и ковыль и слиплись в какой-то кокон неопределенной формы. Его верхушка перемещалась, подчиняясь капризам ветра, как грифель карандаша неуклонно следует за горизонталью; у высокой серой стены виднелось что-то черное, губчатое, мягкое; неожиданным порывом ветра туда прибило и кокон. То была пустая, невесомая оболочка черного кота, сухая шкурка бесплотного, высосанного существа. Вихрь понес его, жалкого и выпотрошенного, по дороге; он катился, будто газета по пляжу, неровными большими скачками. Ветер натянул меж травинками пронзительно звенящие струны — и вот призрак кота в нелепом прыжке оторвался от земли и тут же снова упал. Порыв ветра на секунду прижал его к живой изгороди, а потом отпустил бескостного картонного паяца танцевать дальше. Дорога в этом месте делала поворот; кота вынесло на откос и понесло прямо в поле; он несся среди созревающих зеленых колосков, электризуясь от контакта с ними, перепархивая с места на место, словно пьяный ворон; пустота его была идеальной пустотой засушенного растения, такого, как прошлогодняя солома на забытых под солнцем мельничных жерновах.