2 сентября

Тени сгущались вокруг Жакмора. Расположившись за письменным столом, он размышлял. Странная подавленности мешала ему встать и включить свет. Какой, однако, был трудный день, последний день трудной недели, и теперь Жакмор пытался вновь обрести спокойствие души. Все эти дни, полные беготни и суматохи, он почти не испытывал потребности в занятиях психоанализом, но сейчас, когда остался один и расслабился... он почувствовал, как в его душу вновь вползала тревожащая и беспощадная, как дневной свет, пустота. Пустота, лишенная каких-либо чувств. Просто на время она оказалась замаскированной чередой быстро сменявшихся картин последних дней. В полной растерянности, не испытывая никаких желаний, он ждал прихода няни. Стояла сильная жара, и от стен, покрытых лаком, приятно пахло деревом; близкое море смягчало обжигающее дыхание ветра, и его дуновения становились от этого дивно успокаивающими. С улицы доносились крики птиц и пронзительное жужжание насекомых.

Тут кто-то робко поскребся в дверь. Жакмор поднялся, чтобы открыть. Крестьяночка вошла и от сильного смущения остановилась на пороге. Жакмор заулыбался; он щелкнул выключателем и аккуратно прикрыл за ней дверь.

— Ну что? Страшно? — спросил он. И тут же упрекнул себя за вульгарность, но, мгновение спустя, нашел ей оправдание, решив, что никак не мог оскорбить существо вульгарное...

— Вот, садись сюда, на кровать, — предложил он.

— Нет, не могу, — ответила она.

— Ну-ну, — сказал Жакмор, — не надо стесняться, ложись и расслабься.

— Мне раздеться? — спросила она.

— Дело твое. Можешь раздеться, если хочешь, можешь остаться так, короче, веди себя непринужденно... Это все, что от тебя требуется.

— А вы тоже разденетесь? — спросила она, немного осмелев.

— Но, послушай, — возмутился Жакмор, — ты зачем сюда пришла, психоанализироваться или блудить?

Она стыдливо опустила голову, и Жакмор почувствовал легкое возбуждение, столкнувшись с подобным невежеством.

— Я ваших ученых слов не понимаю. Что вы прикажете, то и буду делать.

— Вот я и говорю тебе, делай, что тебе нравится, — настаивал на своем Жакмор.

— А мне нравится, когда точно говорят, что я должна делать, — сказала она. — В конце концов, ведь не я же здесь распоряжаюсь.

— Ну хорошо, ложись прямо так, — ответил Жакмор и вновь уселся за письменный стол. Она посмотрела на него исподтишка, и, решившись, ловким движением сбросила платье. Это было одно из ее повседневных простеньких ситцевых платьев в цветочек, в которое она успела переодеться после крестин. Жакмор внимательно разглядывал ее чуть тяжеловатую, но ладно скроенную фигуру. Грудь у ней была полная и круглая, живот еще не обезображен тяжелым трудом. Она растянулась на кровати, и Жакмор подумал, что ночью, засыпая один, он испытает волнение, почуяв запах этой женщины. Двигалась она довольно неуклюже, но это, вероятно, от застенчивости.

— Сколько тебе лет? — спросил Жакмор.

— Двадцать, — ответила она.

— Откуда родом?

— Из деревни.

— Как тебя воспитывали? Что помнишь из раннего детства?

Эта легкая болтовня, по его мнению, должна была быстрее расположить ее к нему.

— Дедушку с бабушкой помнишь?

Она на минуту задумалась.

— Вы меня для этого пригласили, — спросила она, — чтобы все обо мне выведать?

— Да, и для этого тоже, — осторожно ответил Жакмор.

— Так вот, эти вещи вас не касаются, — сказала она, поднялась и села, свесив ноги с кровати.

— Ну что, будем трахаться или нет? — спросила она. — Я для этого дела пришла, сами знаете. Говорить толком не умею, но все-таки не такая я дура, чтобы позволить вам насмехаться надо мной.

— Ладно, уходи, давай. Характерец у тебя, однако. Завтра придешь.

Она встала и пошла мимо него к двери. Очертания ее груди сразу же возбудили психиатра.

— Хорошо, так и быть, ложись на кровать, я иду к тебе,— сказал он.

Слегка задыхаясь, она быстро вернулась на место. Когда Жакмор приблизился к ней, она перевернулась на живот, подставив ему зад. Он взял ее в этом положении, как и утром за изгородью.