Жакмор миновал ограду и во второй раз пустился в путь той же дорогой. Справа от него ограда сменилась на склон утеса, вдалеке виднелось море. Слева тянулись возделанные поля, редкие деревья и живые изгороди. Колодец, ускользнувший от его внимания утром, поразил его своей крышкой из камня, древнего и скользкого, и высокими каменными стойками, между которыми с ясеневого барабана свисала вся изъеденная ржавчиной цепь. Колодезная вода нежно вскипала внизу и поднималась над краем колодца легким облачком, тут же разрываемым на тончайшие нити голубой расческой неба.

Первые же дома, показавшиеся вдалеке, поразили его своей грубостью и неказистостью. Это были фермы, построенные в виде буквы П, обращенной своими ногами к дороге. Сначала по правую сторону от дороги на некотором удалении друг от друга стояло всего два дома. Планировка была самая обычная: квадратный двор, в середине большой пруд, заполненный черной водой и населенный раками и мальками. В левом крыле фермы жил хозяин с семьей; в правом крыле и центральной части дома на втором этаже были расположены конюшни и стойла, куда скотине приходилось взбираться по довольно крутому сходу. Между мощных опор, поддерживающих основания стойл и конюшен, находился бродильный, чан, куда под действием силы тяжести сливался навоз и всякие нечистоты. В не занятых животными конюшнях хранилась солома, зерно и запасы фуража. Был тут и специальный, хорошо оборудованный чуланчик, где заваливали девок. Во дворе, вымощенном серым гранитом, росли ухоженные полосы той самой губчатой травы цилиндрической формы, уже встречавшейся на обочине дороги.

Жакмор все шел и шел, и никто не попадался ему навстречу. Ферм становилось все больше, и с левой стороны тоже. Дорога стала шире и свернула влево. Вдруг он заметил, что совсем рядом с ней течет красный ручей. На его гладкой, почти вровень с землей поверхности плавали какие-то непонятные отбросы, как будто переваренные остатки пищи. Из пустых домов заструился непонятно откуда взявшийся гул. Проходя мимо каждого дома, Жакмор усиленно принюхивался, пытаясь разобраться в волне запахов, бивших прямо в нос.

Ручей сильно заинтриговал его. Вот только что его вообще не было, и вдруг он становился широким, полноводным, с натянутой, словно мембрана, поверхностью. По цвету он напоминал харкотину чахоточного — слюна пополам с кровью, красноватая муть. Жакмор подобрал камешек и бросил его в воду. Тот мягко, без брызг, ушел на дно, будто в них провалился.

Дорога выходила на продолговатую площадь. Растущие вокруг деревья бросали на нее благодатную тень. Раздваиваясь, дорога обвивала площадь. Справа Жакмор заметил какое-то оживление и направился туда.

Подойдя, он увидел, что это всего-навсего распродажа стариков. Тут, на солнышке, на деревянной скамейке, сидели рядком старички, семеро мужчин и пятеро женщин. Рядом со скамейкой лежали большущие камни. На них-то и располагались зрители. Уже три камня были занятый Муниципальный барышник стоял перед скамьей, держа подмышкой амбарную книгу в обложке из чертовой кожи. На нем был бархатный коричневый костюм, башмаки, подбитые гвоздями, а на голове, несмотря на жару, гнуснейшая фуражка из кротовой кожи. Воняло от него прескверно, а от стариков и того хуже. Большинство сидели совершенно неподвижно, опираясь на палки, отполированные временем. Всю их одежду составляли какие-то бесформенные и засаленные тряпки; лица небритые, испещренные множеством морщин, в глубине которых скопилось немало грязи, глаза превратились в щелки от постоянной работы на солнце. Они жевали беззубыми челюстями, от гниющих корней распространялось зловоние.

— Вот за этого недорого возьму, а послужить он еще послужит. Слышь, Лалуэт, не возьмешь ли для своих пацанов? — сказал барышник. — Он еще вполне может сгодиться им на что-нибудь.

— И сможет им кое-что показать! — бросил кто-то.

— Ты об этом, что ли? Пожалуй! — согласился барышник. — Ну-ка, иди сюда, папаша, как тебя там.

Он заставил старика встать. Тот, скрючившись, сделал шажок вперед.

— А ну, валяй, показывай, что там у тебя в штанах! — приказал барышник.

Дрожащими пальцами старик начал расстегивать ширинку. Ткань у пуговиц сильно вытерлась и лоснилась от грязи. Окружающие покатились со смеху.

— Да вы гляньте только! И правда, мужик что надо! — сказал Лалуэт. Он склонился над стариком и, давясь от смеха, взвесил в руке жалкую, живую, безвольную тряпочку.

— Ну ладно, уговорил, беру, даю сто франков, — обратился Лалуэт к барышнику.

— Продано!

Жакмор знал, что такие ярмарки на деревне не редкость, но сам впервые присутствовал на подобном зрелище, и оно его захватило.

Старик застегнулся и ждал.

— Шевелись-ка, ты, кабы сдох! — Лалуэт дал ему пинка под зад, от чего тот чуть не упал. — Вот, ребятки, вам на потеху.

Старик медленно двинулся вперед. Двое детей отделились от публики и пошли за ним. Один принялся колотить его палкой по спине, а другой повис на шее, стремясь свалить на землю. Старик растянулся, уткнувшись лицом в пыль. Взрослых происходящее нисколько не заинтересовало за исключением Жакмора, который, будто зачарованный, наблюдал за детьми. Старик встал на колени и что-то выплюнул. Его разбитый нос кровоточил. Жакмор отвернулся и вновь присоединился к публике. В этот момент барышник расхваливал маленькую толстушку лет семидесяти. Ее редкие жирные волосы выбивались из-под старого черного платка.

— А вот вам старушенция. В хорошем состоянии. Кто желает? И ни одного зуба. Это может оказаться дополнительным удобством.

Жакмора слегка мутило. Он присмотрелся к окружающим. То были грубые, суровые, крепко сбитые мужчины лет 35— 40. Кепки на головах придавали их лицам выражение самоуверенности. По виду народ кряжистый и выносливый. Некоторые при усах — тоже признак мужественности.

— 60 франков за Адель, — продолжал барышник, — и без зубов, за такую-то цену. Выгодное дело. Ну, кто, может, ты, Кретьен, или ты, Нюфер?

И он больно ударил старуху по спине.

— А ну, поднимайся, старая карга, дай на тебя полюбоваться! Давай-ка посмелее, весьма выгодная сделка.

Старуха поднялась.

— А теперь повернись и покажи ляжки честной компании! Эй, вы, смотрите сюда!

Жакмор старался не смотреть. От старухи так воняло, что он боялся потерять сознание. Все-таки краем глаза он заметил трясущуюся жирную плоть, испещренную синими вздутыми венами.

— Пятьдесят, — предложил кто-то резким голосом.

— Бери, она твоя! — воскликнул барышник.

Старуха еще не одернула юбку, как получила здоровенную затрещину от барышника. Рядом с Жакмором стоял верзила-брюнет и хохотал от души. Жакмор прикоснулся к его руке.

— Чему вы смеетесь? — спросил Жакмор. — Неужели не стыдно?

Тот сразу перестал смеяться.

— Неужели что?

— Неужели не стыдно? — мягко повторил Жакмор. — Ведь это старики.

Не успел он опомниться, как получил сильный удар в лицо. Собственным же зубом ему рассекло губу. Во рту стало солоно от крови. Жакмор покачнулся и упал с тротуара на дорогу. Никто и не взглянул на него. Торги продолжались.

Он поднялся и попытался ладонью отряхнуть пыль с брюк. Теперь Жакмор стоял вне полукруга темных и враждебных спин.

— А вот еще один, одноногий, — раздавался лающий голос. — Приятная штука протез. Для начала сто десять франков! Сто десять!

Жакмор повернулся и пошел прочь. В конце площади он заметил поперечную улицу, на которой, видимо, было много всяких мастерских. На нее он и свернул. Через несколько минут он уже стоял около столярной мастерской. Ему было как-то не по себе, он был сильно смущен и расстроен. Жакмор вошел в дом и дверь за ним захлопнулась.