Гиббоны

Гиббона, орангутана, шимпанзе и гориллу обычно называют человекообразными обезьянами, потому что по строению тела они больше других обезьян похожи на человека. У всех этих обезьян хвосты не заметны.

Гиббоны водятся в Ост-Индии и на Больших Зондских островах — Суматре, Яве и Борнео. Ростом ни один вид не превышает одного метра. Тело гиббона кажется очень тонким, задние конечности значительно короче передних. У некоторых видов указательный палец на руках отчасти срастается со средним. У гиббона маленькая голова, лицо человекообразное. Седалищные мозоли невелики. Тело покрыто густым, часто мягким, как шелк, мехом черного, бурого, буро-серого или соломенно-желтого цвета. У гиббонов громкий голос. Больше всего они кричат в утренние часы.

Белорукий гиббон, или лар, черно-серого цвета, водится на Малайском полуострове.

Лар живет стадами от шести до двадцати особей. Молодые и старые животные обоего пола живут вместе. Лазая по ветвям деревьев, этот гиббон пользуется чаще всего передними конечностями, а предметы, которые он хочет унести, держит задними конечностями, особенно когда убегает, чтобы спрятать в безопасное место сорванные плоды.

Другой гиббон, сиаманг, совершенно черного цвета, водится в лесах острова Суматра.

Сиаманги живут многочисленными стадами под предводительством вожака. Если сиаманга застать врасплох на земле, его нетрудно поймать. Как бы ни было велико стадо, оно обыкновенно покидает раненого товарища, даже если, это детеныш. Впрочем, мать иногда схватывает детеныша, пытаясь бежать с ним. Бывает, что она, раздувая горловой мешок и расставив руки, с угрозой загораживает дорогу врагу. Материнскую любовь эти обезьяны проявляют не только в опасности. Натуралистам удавалось иногда видеть, как матери приносили к реке и мыли своих детенышей, несмотря на их крики, а затем старательно вытирали.

Форбс, живя на Суматре, держал у себя молодого сиаманга. Детеныш свалился с дерева вместе с застреленной матерью. Форбс рассказывает, что сиаманг «очень скоро приручился. У него было очень умное выражение лица, подчас почти человеческое. В неволе сиаманг казался печальным и удрученным, но это настроение совершенно пропадало, когда он возбуждался. То, что ему предлагали, он брал изящно и вежливо своими нежными, заостренными на концах пальцами. Во время питья он не прикладывал губ к сосуду, а подносил воду ко рту, черпая ее горстью и неловко слизывая с пальцев капли. Сиаманг был очень мил, когда нежно и ласково обвивал мне шею своими длинными руками и клал мне на грудь голову, издавая довольное ворчание. Каждый вечер он гулял со мной вокруг деревенской площади, опираясь на мою руку, и, видимо, не меньше, чем я, наслаждался прогулкой. Он имел оригинальный и забавный вид, когда торопливо шагал на своих кривых ногах рядом со мной. Он держался прямо, словно боясь упасть вперед, и при этом самым странным образом размахивал свободной рукой, чтобы сохранить равновесие».

Гиббон.

Натуралист Беннет почти довез сиаманга до самой Европы. Этот гиббон очень дружелюбно относился к матросам, скоро стал ручным и за короткое время приобрел общее расположение. Он был подвижен и ловок, охотно лазал по мачтам и снастям корабля и любил выкидывать забавные штуки. Гиббон нежно дружил с маленькой девочкой-папуаской, часто сидел рядом с ней, обвив ее шею руками и грызя вместе с нею морские сухари. Казалось, что он охотно завязал бы товарищеские отношения с остальными обезьянами, которые находились на судне, но они боялись его и недружелюбно к нему относились. За это он мстил им. При каждом удобном случае сиаманг ловил одну из обезьян, таскал ее за хвост по всему судну или поднимал ее на рею и бросал оттуда вниз. Этот сиаманг был очень любопытен, присматривался ко всему; чтобы осмотреться, часто поднимался на верхушку мачты; за проходящим судном он все время наблюдал с мачты, пока оно не исчезало из виду.

Настроение сиаманга быстро менялось. Он легко сердился и тогда вел себя, как капризный ребенок: катался по палубе, вскидывал конечности, царапал себе лицо, отталкивал все, что ему попадалось под руку, и непрерывно кричал «ра, ра, ра», выражая этим звуком свою досаду. Он был до смешного обидчив: стоило сделать что-нибудь против его желания, как тотчас же грудь его поднималась, лицо принимало недовольное выражение и раздавались крики «ра, ра, ра». К огорчению всего экипажа, гиббон умер, не доплыв до Англии.

Знаменитый натуралист Уоллес так описывает сиаманга:

«Я купил, — говорит он, — эту маленькую длиннорукую обезьянку у местных жителей. Они поймали ее и так крепко связали, что даже поранили. Сначала сиаманг был довольно дик и пытался кусаться. Я развязал его и поместил под навесом дома. Короткой веревкой мы привязали его к кольцу, свободно двигавшемуся по шесту, чтобы он мог ходить и лазать. Два шеста поставили ему для гимнастических упражнений. Сиаманг скоро успокоился и с довольным видом стал проворно прыгать. Гиббон недружелюбно относился ко мне. Я старался изменить это отношение и всегда сам кормил его. Один раз, в то время как я его кормил, он укусил меня; я вышел из терпения и сильно его ударил. После этого он стал относиться ко мне еще хуже. Моему мальчику-малайцу он позволял играть с собой. Этими играми, легкостью и ловкостью своих прыжков он доставлял нам большое удовольствие».

Орангутан

У орангутана длинные руки и заостренная на макушке голова с выступающей вперед мордой. Череп молодого орангутана очень похож на детский. С возрастом это сходство уменьшается, и череп старой обезьяны уже гораздо меньше напоминает череп человека.

Ростом старый орангутан бывает до 1,95 метра. Туловище его широко в бедрах. Живот сильно выступает вперед. Короткая шея покрыта спереди складками, которые расправляются, когда орангутан надувает большой горловой мешок. Губы животного покрыты морщинами, сильно вздуты и выдаются вперед. Нос плоский, глаза и уши небольшие, сходны с глазами и ушами человека. Зубы — сильные, с выдающимися клыками. На спине и на груди шерсть редкая. По сторонам тела она длиннее и гуще, растет как бы длинными косами.

Орангутан (или орангутанг, как его иногда называют) известен с древних времен. Почти две тысячи лет назад римский ученый Плиний сообщал, что в горах Индии водятся «сатиры» — очень злые животные с человеческим лицом, которые ходят прямо или на четвереньках и с такой быстротой, что поймать можно только очень старых или больных. Рассказ Плиния передавался из века в век. Новые рассказчики пополняли его новыми добавлениями.

Теперь благодаря превосходным исследованиям Уоллеса и других естествоиспытателей о жизни орангутана на свободе известны такие подробности, каких нет о других человекообразных обезьянах.

«Орангутан, — говорит Уоллес, — живет на Суматре и Борнео. Есть достаточно оснований думать, что область распространения его ограничивается этими двумя большими островами. На Суматре это животное можно видеть гораздо реже, чем на Борнео, где оно наиболее распространено. Орангутан живет только в низменных и болотистых лесах. В таких лесах он движется в каком угодно направлении с такой же легкостью, как индейцы путешествуют по степям, а арабы — по пустыням. Орангутан переходит с вершины одного дерева на вершину другого, почти никогда не спускаясь на землю.

Голова взрослого орангутана.

Спокойное шествие орангутана через лес — редкое и поразительное зрелище. Он идет осторожно вдоль одного из самых больших сучьев. Идет он согнувшись, потому что руки у него значительно длиннее, чем относительно короткие задние конечности. Повидимому, он всегда выбирает такие деревья, ветки которых сплетены с ветвями соседних деревьев.

Он никогда не скачет и не прыгает, повидимому никогда и не спешит, но подвигается вперед так быстро, что даже бегущий по земле человек не может его перегнать.

Длинные сильные руки орангутана позволяют ему легко взбираться на самые высокие деревья и дотягиваться до плодов, расположенных даже на самых тонких ветвях, которые не могут выдержать его тяжести. Руками же он собирает листья и сучья, чтобы сделать себе гнездо».

Этот же исследователь наблюдал, как раненный им орангутан строил себе гнездо. «Как только я выстрелил, — рассказывает Уоллес, — орангутан тотчас полез на вершину дерева. Там он принялся обламывать кругом ветви и класть их крест-накрест. Место он выбрал превосходное. Необыкновенно быстро действуя единственной, не раненной, рукой, он без всякого усилия наломал крепких сучьев и, положив их друг на друга, через несколько минут совершенно скрылся из моих глаз за этой плотной кипой зелени. Такое гнездо орангутан устраивает себе и для сна, но обычно он складывает его на небольшом дереве, не выше 5–15 метров над землей, вероятно потому, что здесь его меньше беспокоит ветер. Рассказывают, будто бы орангутан каждую ночь строит новое гнездо. Мне это кажется мало вероятным, потому что тогда следы гнезд встречались бы чаще, чем это бывает на самом деле…

Орангутан, — продолжает Уоллес, — оставляет свое ложе только тогда, когда солнце уже стоит высоко и роса на листьях успела высохнуть. Середину дня он употребляет на то, чтобы есть. По моим наблюдениям, орангутан питается почти исключительно плодами, а иногда листьями, почками и молодыми побегами. Незрелые плоды он, видимо, предпочитает, ест также плоды очень кислые и горькие. Иногда он лакомится только мелкими семенами больших плодов. Он опустошает и разоряет кругом гораздо больше, чем может съесть. Под деревьями, на которых орангутан ел, всегда много остатков плодов. На землю он спускается редко, вероятно только тогда, когда голоден и ищет на берегу реки сочные побеги или когда во время очень сухой погоды ищет воду.

Человека орангутаны, повидимому, не очень боятся; те из них, которых я встречал, смотрели на меня несколько минут широко раскрытыми глазами, а затем медленно удалялись к соседнему дереву. Увидев орангутана, я часто ходил за тысячу и больше шагов, чтобы принести ружье; возвратившись, я почти всегда находил животное на том же дереве или невдалеке от него. Я никогда не видел вместе двух совершенно взрослых животных. Почти всегда встречал самцов или самок в сопровождении полувзрослых детенышей».

Случается, что при исключительных обстоятельствах орангутан вступает в борьбу с человеком. Однажды к Уоллесу пришли туземцы и рассказали, что орангутан чуть не убил одного из них. Дело произошло так. В нескольких милях вниз по реке стояла хижина. Ее хозяева заметили на берегу большого орангутана, который спокойно обрывал побеги пальмы. Когда его спугнули, он бросился с берега назад, в джунгли. Но толпа людей, вооруженных копьями и дубинами, пересекла ему дорогу, а передний метнул в животное свое копье. Тогда обезьяна схватила этого человека, вонзила ему зубы в руку около плеча и стала рвать мясо выше локтя. Этот туземец был бы еще больше изуродован, а может, и убит, если бы здесь не было его товарищей. Они убили разъяренного орангутана. В справедливости этого рассказа Уоллес убедился сам. Он посетил на следующий день место борьбы и отрезал голову убитого орангутана для своей коллекции. Раненый туземец долго болел и не мог уже свободно владеть рукой.

Во время одной охоты Уоллесу удалось случайно приобрести молодого орангутана. Это случилось так. Местные жители показали натуралисту около дерева большого орангутана, убитого тремя выстрелами. Пока люди готовились унести свою добычу, был замечен упавший в болото детеныш.

«Маленький был не больше 30 сантиметров длиной, — сообщает Уоллес. — Очевидно, он висел на шее своей матери, когда та свалилась на землю. Детеныш не был ранен и, едва ему очистили рот от ила, начал кричать. Он оказался здоровым и сильным. Когда я принес его домой, он вцепился руками в мою бороду и так крепко держался за нее, что мне стоило немалого труда освободиться. У него еще не было зубов. Через несколько дней появились два передних зуба на нижней челюсти. Я не мог достать для него молока, которого не употребляют ни малайцы, ни китайцы, ни даяки. Тщетно старался я раздобыть кормилицу для малыша и наконец был вынужден давать ему рисовый отвар из рожка. Очевидно, для него это был слишком скудный корм. Маленькое создание не могло хорошо развиваться, хотя иногда я прибавлял в отвар сахар и кокосовое масло. Когда я клал детенышу в рот свой палец, он с большой силой сосал его, втягивая, насколько мог, свои щеки и безуспешно стараясь извлечь молоко. Когда я отнимал палец, он выражал неудовольствие и начинал кричать, как ребенок. Когда его ласкали, ухаживали за ним, он был спокоен и доволен, когда же его оставляли, он начинал кричать, особенно в первые две ночи. Я устроил ему нечто вроде колыбели из небольшого ящика и постелил туда мягкую цыновку. Ее ежедневно меняли и чистили. Скоро я решил, что маленького орангутана необходимо купать. После того как он был вымыт несколько раз, это ему так понравилось, что он начинал кричать, как только чувствовал себя грязным, и кричал до тех пор, пока я не вынимал его из самодельной колыбели и не относил к колодцу. При первом прикосновении струи холодной воды он делал очень комические гримасы, но, как только обливали водой его голову, тотчас же успокаивался. Он чрезвычайно любил, когда его обмывали и затем обтирали чем-нибудь сухим, и, казалось, чувствовал себя совершенно довольным. Он лежал тогда совершенно спокойно, протягивая верхние и нижние конечности. В первые два дня он отчаянно цеплялся своими четырьмя руками за все, что только мог схватить. Я должен был спасать от него свою бороду, так как он охотнее всего хватался за волосы и без посторонней помощи невозможно было от него освободиться. Когда он бывал спокоен, то размахивал в воздухе руками, пытаясь схватить какой-нибудь предмет. Если это ему удавалось и он захватывал палку или тряпку обеими руками или всеми четырьмя, то, казалось, чувствовал себя счастливым.

На второй неделе я попробовал кормить его с ложки и давать ему более разнообразный и питательный корм. Он охотно ел хорошо размягченные сухари с примесью яйца и сахара, иногда сладкий картофель. Я наслаждался, наблюдая за смешными гримасами, которыми он выражал свое удовольствие или неудовольствие, получая различную пищу. Бедное маленькое животное облизывало губы, втягивало щеки и выражало величайшее удовольствие, когда рот его был наполнен тем, что ему особенно нравилось. Если ему показывали пищу издали, он начинал кричать и биться, как это делают маленькие дети в гневе.

Прошло уже около трех недель, как у меня жил маленький орангутан. Счастливый случай дал мне возможность приобрести другую обезьяну, молодую макаку, которая, несмотря на свой возраст, была чрезвычайно подвижна и могла уже есть сама. Я посадил ее к орангутану. Они сделались друзьями и нисколько не боялись друг друга. Маленькая макака без церемонии усаживалась на орангутана, иногда прямо на лицо. Пока я кормил орангутана, макака съедала все, что падало на пол, схватывая иногда руками ложку. Потом она с жадностью вылизывала все, что оставалось на губах орангутана, и даже раскрывала ему рот, чтобы посмотреть, нет ли и там чего-нибудь. На своего товарища она смотрела, как на удобную подушку, и часто располагалась на нем. Беспомощный орангутан переносил все проделки своего товарища с беспримерным терпением. Казалось, он был рад иметь что-нибудь теплое подле себя или такой предмет, который можно нежно обнимать руками. Удивительно различны были поведение и жесты обоих животных, хотя они мало разнились по возрасту. Орангутан вел себя совсем как грудной ребенок: он беспомощно лежал на спине, медленно поворачивался, водил по воздуху руками и ногами, стараясь что-нибудь поймать, но еще не умел хорошо схватить пальцами определенный предмет. Когда он был чем-нибудь недоволен, разевал свой почти беззубый рот и выражал свои желания совсем детским криком. Молодая макака была, напротив, в постоянном движении, бегала и прыгала повсюду, все исследовала, схватывала с большой уверенностью самые маленькие вещи, без труда держалась на краю ящика, сохраняя при этом равновесие, лазала по столбу и хватала все съедобное, что попадалось ей под руку.

Прошел почти месяц, и я заметил, что орангутан начал учиться ходить самостоятельно. Когда его клали на землю, он отпихивался конечностями, перевертывался и таким образом неуклюже подвигался вперед. Лежа в ящике, он имел обыкновение приподниматься, держась за край. Раз ему удалось даже вылезти из ящика. Если он марался, был голоден или чувствовал, что на него не обращают внимания, то начинал сильно кричать, пока ему не оказывали помощи. Если же дома никого не было или никто не являлся на его крик, он через некоторое время успокаивался. Но, заслышав шаги, снова принимался кричать, с еще бóльшим раздражением.

Через пять недель у орангутана показались два передних зуба на верхней челюсти. За последнее время он перестал расти, и вес его оставался таким же, как и вначале. Это, без сомнения, происходило из-за отсутствия молока или же от свойства предложенного ему корма. Рисовая вода, рис и сухари, конечно, были для него плохой пищей, а молока, выжатого из кокосового ореха, которое я давал ему по временам, его желудок не переваривал. Этой пищей я объяснял понос, от которого очень страдало бедное маленькое животное. Мне удалось вылечить его несколькими небольшими приемами касторового масла. Спустя неделю или две он снова заболел и на этот раз серьезнее. Болезненные явления были похожи на признаки перемежающейся лихорадки и сопровождались отеками ног и головы. У него совсем пропал аппетит, и он умер, исхудав за неделю до последней степени. Смерть моего маленького любимца была для меня очень горестна. Он был на моем попечении почти три месяца, и я надеялся его вырастить. Своими забавными жестами, неподражаемыми гримасами он всегда доставлял мне величайшее удовольствие».

Рассказ Уоллеса о поведении малютки орангутана не раз проверялся наблюдениями над детенышами орангутана и в Московском зоопарке. В Москве жил молодой детеныш орангутана. Он был очень привлекателен своей «детской» внешностью. Звали его Фриц. Бóльшую часть дня Фриц проводил в лазанье по сукам и жердям, укрепленным в большой клетке.

Орангутан Фриц.

В 1926 году в Москву привезли другого детеныша орангутана. Его мать захворала по дороге и умерла. Малютка приехал один. Описание Уоллеса послужило хорошим уроком. В Москве за малюткой-орангом очень хорошо ухаживали. Назвали ее Фриной; она прекрасно освоилась с жизнью в Московском зоопарке. Через шесть лет, в 1932 году, Фрина весила уже около 37 килограммов. Она была очень довольна, когда к ней в 1936 году привезли еще одного товарища — молодого, девятилетнего, орангутана.

Кормят молодых орангутанов фруктами, бананами, компотом, свежими куриными яйцами и французскими булками.

Шимпанзе

Шимпанзе отличается от орангутана тем, что у него руки короче, а ноги длиннее. Старые самцы-шимпанзе достигают 1,7 метра высоты. Надбровные дуги у шимпанзе не особенно заметны, челюсти сильно выдаются, зубы наклонены вперед. По строению тела эта обезьяна меньше, чем орангутан, приспособлена к жизни на деревьях. Скелет шимпанзе больше напоминает человеческий, нежели костяки других человекообразных обезьян.

Выражение лица у шимпанзе кроткое. Светло и добродушно смотрят его большие глаза. Нос плоский, нижняя губа выдается из-под верхней. Обе губы подвижны и могут сильно вытягиваться.

Волосы у шимпанзе прямые и довольно длинные. Особенно длинны они на затылке, щеках, плечах и спине. Основной цвет шерсти черный или темнобурый.

Шимпанзе не может долго стоять прямо. Он ходит на всех четырех конечностях, при этом пальцы рук пригибает к ладони и опирается о землю тыльной поверхностью рук. От ходьбы эти места на руках покрыты мозолями.

Прежде считали, что шимпанзе живут исключительно в Верхней и Нижней Гвинее и в области, примыкающей к ней (от реки Гамбии до Конго). Теперь известно, что животное это распространено также и во Внутренней Африке.

«Нельзя сказать, — пишет африканский путешественник Соваж, посетивший Нижнюю Гвинею, — чтобы шимпанзе жили обществами. Редко можно встретить их в количестве больше пяти. Располагая надежными сведениями, я могу утверждать, что большими стадами они собираются только случайно. Свои жилища, похожие на гнезда, шимпанзе строят на деревьях, не очень высоко от земли. Гнезда шимпанзе нередко находят в ветвях толстых, богатых листвой деревьев на высоте от 8 до 12 метров от земли. Постоянного местопребывания у этих обезьян нет. Они живут там, где находят пищу. Чаще всего мы встречали шимпанзе на высоко расположенных местах, вероятно только потому, что на низменностях, удобных для земледелия, леса были вырублены. На одном дереве редко приходится встречать больше одного или двух гнезд. Однажды, впрочем, мы нашли пять гнезд».

Из всех видов человекообразных обезьян живыми в Европу чаще всего доставляют шимпанзе. Но здесь они живут недолго, обыкновенно не больше двух-трех лет. Между тем в Западной Африке, как уверяют, шимпанзе даже в неволе живут по двадцать лет, становятся большими и сильными. Путешественники сообщают, что пойманные обезьяны этого вида почти всегда кротки, благоразумны и общительны. Знаменитый натуралист Бюффон говорит, что его шимпанзе был печален и серьезен, в движениях его были обдуманность и сдержанность. Он не обнаружил ни одного из тех дурных качеств, какие свойственны павианам, и не был таким резвым, как мартышки. Он слушался слова, даже знака. Шимпанзе подавал людям руку и расхаживал с ними по комнате. Сидя за столом, эта обезьяна обвязывалась салфеткой и после питья вытирала ею губы. Она сама наливала себе вино и чокалась с присутствующими. Приносила чашку и блюдце, клала в нее сахар, наливала чай и, дождавшись, когда он остынет, пила. Она никому не делала зла. Подходила к человеку тихо, скромно и очень радовалась, если ее ласкали. Этого шимпанзе поставили однажды перед зеркалом. Он с любопытством рассматривал странный для него предмет и, казалось, онемел от удивления. Затем он вопросительно взглянул на своего хозяина, потом снова в зеркало. Заглянул за зеркало, нет ли кого там. Он несколько раз всматривался в свое изображение и ощупывал себя, как бы желая убедиться в действительности. Словом, он вел себя совершенно как человек, в первый раз увидевший себя в зеркале.

Если шимпанзе учить, то он может многому выучиться. Он понимает, что ему говорят, и сам умеет выражать свои чувства, — конечно, не словами, но настолько выразительными звуками и движениями, что в их значении нельзя ошибиться. Он по-разному ведет себя со взрослыми и детьми. Детей шимпанзе любит, даже если они дразнят его. Шимпанзе способен на остроумные шутки не только над животными, но и над людьми. Особое его внимание привлекали предметы, которыми его научили пользоваться. Шимпанзе хитер, даже лукав, своенравен, но не упрям. Развлекаясь в одном обществе, он скучает в другом. Позволяя с собой шутить, он сердится, если над ним шутят зло. В хорошем настроении он «улыбается». Печальное настроение он выражает не только мимикой, но и жалобными звуками. На благосклонность или неприязнь со стороны людей шимпанзе отвечает соответственным настроением. Когда шимпанзе обидят, он делает такие же движения, как и капризный ребенок: бросается на пол, царапает себе лицо, бьет руками и рвет на себе волосы.

Натуралист Уайнвуд-Рид так рассказывает о своем шимпанзе:

«Мой шимпанзе очень хорошо знал своих друзей и отличал их от посторонних, но не чуждался и тех, если они ласково к нему относились. Особенно хорошо он себя чувствовал в семейном кругу, когда мог ходить из комнаты в комнату, отворять и затворять двери и вообще развлекаться. Если он замечал, что на его шутки обращают внимание, то начинал бить руками по столу, чрезвычайно радуясь, когда присутствующие следовали его примеру. Он все подробно исследовал, отворял заслонку у печки, чтобы наблюдать за огнем, вытаскивал сундуки, опоражнивал их и играл всем, что там находил. Ко всякому незнакомому и подозрительному предмету относился недоверчиво. Похвала всегда доставляла ему удовольствие, особенно если хвалили его ловкость и гимнастические упражнения. Когда ему что-нибудь дарили, шимпанзе всегда выражал благодарность. Он нежно клал руку на плечо тому, кто сделал подарок, протягивал ему руку или даже целовал его. Моего шимпанзе никто этому не обучал. Так же ласково он вел себя, когда вечером его уводили из клетки в комнату для ночлега. Он знал это время и уже выражал беспокойство. Когда его брали на руки, он укладывался, как ребенок, склоняя голову на грудь своему воспитателю, и, повидимому, чувствовал себя чрезвычайно довольным.

Очень мило держал себя шимпанзе с детьми. Он вообще не был злым или коварным и относился дружелюбно и внимательно к каждому. Но с детьми обращался особенно нежно, и всего нежнее с маленькими. К девочкам он относился лучше, потому что мальчики его часто дразнили. Он терпел их шутки, но все же издевательство ребят его раздражало. Когда ему в первый раз показали мою шестинедельную дочку, он рассматривал ее с удивлением, нежно поводил по ее лицу пальцем и наконец дружелюбно протянул ей руку. К обезьянам он не всегда относился хорошо. Когда я привел молодую самку-шимпанзе к еще более молодому самцу, самка не обнаружила к нему никакого интереса, не проявила ни малейшего чувства радости или дружбы, — наоборот, пользуясь тем, что юнец был слабее, обращалась с ним грубо, пыталась бить его, щипать и вообще вела себя с ним так жестоко, что пришлось их разъединить. Подобных взаимоотношений я не замечал у других шимпанзе.

В отличие от остальных обезьян, шимпанзе весел до поздней ночи — пока есть свет в комнате. Свой ужин он ест с особенным удовольствием. Водворенный в комнату, он с нетерпением ждет женщину, которая приносит ему чай. Если она не является, он, подойдя к двери, громко стучит, но стоит ей показаться, как шимпанзе приветствует ее радостным восклицанием „о, о“ и подает ей руку. Он очень любит сладкий чай с ромом и кофе. Ест все, что подают на стол, не отказывается от напитков, в особенности от пива. Во время еды он располагается на диване и рукой берет чашку с блюдечка. Сначала он с аппетитом глотает жидкое, потом ест накрошенные куски хлеба. Верхние куски он притягивает в рот губами, а потом, чтобы достать те, что остались на дне, очень ловко пользуется ложкой: руками ему есть запрещено. Во время еды он внимателен ко всему, что происходит вокруг. Его глаза постоянно бегают по сторонам. Насытившись, шимпанзе не идет сразу спать. Он то вытаскивает полено из печки, то схватит платок или скатерть и закрывается ею, то начинает подметать и чистить комнату. Вообще чистка, мытье, вытирание — его любимые занятия. Если ему удается завладеть каким-нибудь платком, он возвращает его очень неохотно. Вначале очень нечистоплотный, шимпанзе скоро привык не загрязнять свою комнату, клетку и постель. Попадая в грязь, он очень этим недоволен и ведет себя, как человек: брезгливо смотрит на запачканную ногу, держа ее насколько можно дальше от себя, трясет ею, затем хватает горсть сена и вытирает грязь.

С другими животными шимпанзе общался мало. Больших он боялся, а к маленьким относился пренебрежительно. С собачкой, которую ему привели для игр, он обращался дурно. К птицам он был равнодушен. В его комнате жил серый попугай. С ним он часто возился. Робкий сам, шимпанзе не мог удержаться, чтобы не пугать птицы. Он тихо подкрадывался к ее клетке и внезапно высоко поднимал руку, как будто бы желая схватить своего сожителя. Но попугай настолько привык к этому, что нисколько не пугался. В ответ на обезьянью шутку он забавно вскрикивал „пст, пст“, подражая хозяину, который таким звуком успокаивал шимпанзе. Змей и других пресмыкающихся шимпанзе боялся. Когда я показал ему крокодила, он робко, но озлобленно закричал „о, о“ и постарался поскорее убежать. Увидев через стеклянную перегородку змею, он издал то же восклицание и хотел скрыться, хотя знал, что стекло хорошо защищает его от змеи. Если я брал в руки черепаху, ящерицу или змею, он тоже обращался в бегство. Всякое змееподобное животное было ему неприятно».

В середине зимы у шимпанзе, жившего в Берлинском зоосаду, опухли шейные железы, затем последовало осложнение — воспаление легких. Доктор Мартин, лечивший эту обезьяну, рассказывает: «Я познакомился с шимпанзе в конце декабря, во время зимней непогоды. Больная обезьяна, закутавшись в свое одеяло, спокойно лежала в постели, безучастная ко всему, что происходило кругом. На лице у нее было выражение тяжелого страдания, ее мучили приступы кашля. Она с испугом отшатнулась от меня, совершенно незнакомого ей человека. Поэтому ее нельзя было в этот же день подробно исследовать. Мне удалось это сделать только в следующий визит, когда своим состраданием и дружелюбием я приобрел ее доверие. Кроме значительной опухоли по обе стороны шеи, у обезьяны было воспаление левого легкого. Мне казалось, она понимала, что опухоль мешает ей дышать. Как заболевшие крупом дети, когда им недостает воздуха, хватаются за пораженное место, так и обезьяна, когда я ее осматривал, схватив мою руку, клала ее на горло. Посоветовавшись с другим врачом, я решил, что нужно вскрыть нарыв. Это легко было решить, но трудно привести в исполнение. Наконец мы приступили к делу. Четыре человека крепко держали животное, но шимпанзе напряжением всех сил отбросил их в сторону. Он пришел в ярость и не успокоился до тех пор, пока мы не вышли за дверь. Чего нельзя было достигнуть насилием, то, к величайшему нашему удивлению, удалось сделать лаской. Успокоенный дружелюбными увещаниями и ласками, больной шимпанзе без всякого сопротивления позволил еще раз исследовать нарыв и все время умоляющим взглядом следил за моей рукой. Тогда мы отважились на операцию без наркотических средств и не связывая животного. Сидя на коленях надзирателя, обезьяна наклонила голову и осталась неподвижной в этой позе. Я быстро сделал разрез; животное при этом не дрогнуло ни одним мускулом, не издало ни одного крика».

Очень интересные наблюдения над шимпанзе были сделаны в Сухумском обезьяньем питомнике. Питомник этот устроен специально для опытов и особенно для медицинских исследований обезьян. Профессор Ю. П. Фролов так рассказывает о жизни обезьян в питомнике:

«Взрослые шимпанзе, ростом с десятилетнего ребенка, живые и подвижные, уже привыкшие к людям, только что поели из тарелок и, укутываясь одеялами, укладывались на „мертвый час“.

Обезьяны встретили нас довольно приветливо и протягивали через решетки руки. Но доверять им было преждевременно. Через несколько дней, когда мы начали опыты, нам пришлось ближе познакомиться с шимпанзе, и они показали нам свой вспыльчивый характер и свои зубы.

Работавший с нами исследователь, доктор Долин, долго ходил искусанным, пока наконец не научился укрощать обезьян ласковым обращением. Рассерженную обезьяну можно успокоить только полной неподвижностью. Видя, что человек спокоен, она перестает нападать. Если же от нападающих шимпанзе отбиваться, они приходят в еще бóльшую ярость.

Быстрота движений шимпанзе удивительна. Их почти невозможно сфотографировать, и поэтому мы применили кино. Когда обезьяна хочет достать плод, она поразительно быстро и ловко прыгает. Характер прыжков зависит от того, насколько обезьяна голодна. Обезьяна, пока испытывает сильный голод, прыгает искусно и настойчиво, но, насытившись, становится менее подвижной. Это роднит ее поведение с поведением других животных, например собаки.

Некоторые шимпанзе проявляют удивительную сообразительность. Так, например, чтобы достать высоко подвешенный плод, они вставляют одну бамбуковую палку в другую, поняв, что одной сравнительно короткой палкой до плода достать нельзя.

Интересные опыты с обезьянами проводил германский ученый Вольфганг Келлер. Он дал много интересных сведений о поведении этих животных. Мы решили расширить опыты Келлера. Мы взяли ящик с двумя клавишами. При нажиме на один из них раздавался электрический звонок, затем ящик открывался, и из него выскакивала кормушка с едой. Этот ящик, который мы назвали „обезьяньим роялем“, был установлен в клетке.

Обезьяна, нажав кнопку звонка и испугавшись звука, убегала от ящика раньше, чем появлялась кормушка с едой. Потом обезьяну охватывало любопытство. Она начинала подкрадываться к ящику и, убедившись, что он не опасен, вновь нажимала клавиш. При новом звонке обезьяна опять прыгала в дальний угол клетки. Но с каждым разом она пугалась все меньше и наконец стала брать появлявшуюся после звонка еду.

После этого настроение обезьяны круто изменилось. Она стала нажимать клавиш всей своей пятерней, и звонок непрерывно звонил. Так она приобрела новый навык добывания вкусной пищи по собственному сигналу.

Случалось, что, подойдя к „роялю“, обезьяна забывала нажать кнопку. Кормушка с пищей не появлялась. Тогда обезьяна принималась размахивать руками, бить себя кулаками в грудь, строила разные смешные рожи, теребила прутья клетки и рычала.

Мы могли постепенно увеличить трудность заданий. Но для нас важнее было сравнить поведение различных животных при опыте с нашим „роялем“. Мы брали собак, низших обезьян — мартышек, и высших — человекообразных обезьян, шимпанзе, и для сравнения ставили тот же опыт с ребенком. Оказалось, что если для образования одного и того же навыка у шимпанзе требуется, предположим, пять дней, то у низшей обезьяны — мартышки — на это же нужно примерно двенадцать дней. Чтобы привить этот навык любой домашней собаке, необходимо тридцать дней, тогда как ребенок трех-четырех лет усваивает эту же задачу в один-два урока».

Очень интересные наблюдения над молодым шимпанзе сделала в Москве Н. Н. Ладыгина-Котс. У нее почти три года, от полуторагодовалого возраста до четырех лет, жил шимпанзе по имени Иони. Ладыгина-Котс подробно записывала его поведение, шалости, игры и занятия, а потом сравнивала эти наблюдения с наблюдениями над своим маленьким сыном.

В Московский зоопарк доставили из Лондона в 1937 году десятилетнюю шимпанзе Беллу. Еще в Лондоне Беллу приучили одеваться, выполнять роль официантки в кафе, там же она научилась курить папиросы.

Вскоре после прибытия в Москву Белла сама ключом открыла запертую дверь клетки, вместе с другими шимпанзе убежала из зоопарка и забралась в помещение соседней школы.

Запертая в классе беглянка сперва села по всем правилам за парту, затем нашла мел и стала им чертить на доске.

Наконец ее благополучно вернули в зоопарк.

Белла — самая культурная обезьяна: она аккуратно пользуется носовым платком, тщательно расчесывает себе волосы гребенкой, очень хорошо и охотно ездит на велосипеде. Недавно, в 1939 году, ей исполнилось двенадцать лет.

Все опыты, произведенные с обезьянами, показывают, что они мало отличаются от других зверей. Обучить обезьяну можно многому, но толк от этого будет не очень велик: все равно обезьяны не могут заменить людей в их работе. Они не станут такими разумными существами, как человек.

Опыты с человекообразными обезьянами далеко еще не закончены. Мы продолжаем опыты исследователей, работавших ранее нас. Другие ученые, которые придут после нас, будут продолжать нашу работу.

Может быть, сегодня эти будущие ученые еще сидят на школьной скамье и изучают природу в кружках юных натуралистов.

Горилла

Горилла почти такого же роста, как человек, но значительно шире в плечах. Короткая шея, длинное, крепкое, широкое туловище, мощная грудная клетка, сильные передние конечности, слегка согнутая спина, очень длинные кисти и ступни, соединенные особой складкой кожи средние пальцы рук и ног — вот характерные признаки гориллы. Вследствие того, что у гориллы очень выступают лобные кости, линия ее бровей выдается вперед. Небольшие глаза глубоко посажены. Плоский нос вдавлен посредине и значительно расширен. Лицо широкое; довольно толстые губы не так подвижны, как у других человекообразных обезьян, и больше походят на человеческие. Уши отодвинуты далеко назад и лежат на одном уровне с глазами; они тоже похожи на уши человека больше, чем у других обезьян. Лицо, начиная от бровей до подбородка, голое; уши, кисти и ступни с боков и снизу тоже голые. Остальное тело покрыто шерстью довольно равномерно. Шерсть черная или темносерая, гладкая, довольно длинная и густая, слегка волнистая на затылке, плечах и бедрах. Зубы у гориллы крупные, особенно клыки и задние коренные.

Горилла водится в тропических областях Африки — от Гвинейского берега до области Великих озер, населяя самые глухие леса. Но встречается эта обезьяна повсюду редко. Гориллы различных местностей имеют некоторые отличительные признаки. Поэтому зоологи описали и дали название нескольким видам горилл.

«Негры склонны все преувеличивать, — говорит Брэм. — Вначале я от них наслушался разных рассказов о дикости горилл. Но, расспросив настоящих охотников, я узнал, что свирепость этих животных преувеличена. Не трогайте гориллу, и она сама не тронет вас, говорят охотники. Если ружье дает осечку или обезьяна только ранена, она обращается в бегство. Случается, однако, что, яростно сверкая глазами, с отвисшей губой, дыбом вставшими на голове волосами, она кидается на противника. Нападает она всегда на четвереньках. Горилла, повидимому, не отличается проворством — туземные охотники часто убегают от нее.

Известный рассказ о том, что горилла в состоянии прокусить дуло ружья, не представляет собой ничего необыкновенного: всякое большое животное с крепкими челюстями может сплющить зубами дуло. Леопард — более свирепое и более опасное животное, чем горилла, а шимпанзе тоже может броситься на человека, когда тот нападает на него. Итак, я не имею никакого основания предполагать, что горилла более свирепа и более склонна нападать на человека, чем другие звери, которые, так же как обезьяна, осмотрительны и умеют пользоваться своим чутьем и слухом, чтобы уйти от преследований».

Гориллы живут семейно. Они бродят по лесам, отыскивая пищу, и ночуют там, где застают их сумерки. Поэтому каждый вечер они строят новое гнездо на высоте 5–6 метров на больших, крепких деревьях. Гнездо это расположено на первом разветвлении более толстых сучьев и сложено из длинных ветвей. Детеныши и мать отдыхают ночью в гнезде, а отец проводит ночь, сидя скорчившись у дерева и прислонясь к нему спиной. Так он охраняет свою семью от нападения леопардов. В сухое время года, когда в глубине лесов нехватает воды и пищи, гориллы делают набеги на плантации местных жителей и так же опустошают их, как и другие обезьяны. Частыми выстрелами из ружей в большинстве случаев удается прогонять горилл.

Немецкий охотник Коппенфельс рассказывает, как он в первый раз убил гориллу:

«Около часа я ждал напрасно. Стало заметно смеркаться. Меня очень больно жалили москиты. Я хотел было покинуть свой пост около дерева, как вдруг из-за акации послышался легкий треск. Выглянув из-за ствола, я заметил семью горилл. Они собирали плоды. Это были родители и два детеныша; старшему было лет шесть, а младшему около года. С трогательной любовью мать заботилась о меньшем. Отец, напротив, заботился только об утолении собственного голода. Лучшие плоды, которые лежали на земле, были, вероятно, съедены. Самка, быстро вскарабкавшись на дерево, стала его трясти, а горилла-самец, продолжая жевать, отправился напиться к ближайшему роднику. Я не спускал с него глаз. При появлении этого животного я было испугался, вспомнив рассказы местных жителей. Но мое волнение исчезло, когда горилла-самец, приблизившись к берегу ручья, начал обнаруживать беспокойство и внимательно смотреть в ту сторону, где росло скрывавшее меня дерево. Однако слишком поздно почуял он близкого врага. Прицелившись, я уже следил за каждым его движением. Раздался выстрел. Не успел еще рассеяться дым, как я уже вложил в ствол ружья новый патрон и стал ждать нападения животного. Мой спутник, один из местных жителей, дрожа, стоял позади и держал второе ружье наготове. Нападения, однако, не последовало. Горилла-самец, пораженный насмерть, упал лицом вниз. Детеныши, испустив отрывистый крик, бросились в чащу; мать соскочила с дерева и последовала за ними. Я был до того возбужден, что не успел выстрелить в нее».

Немного спустя Коппенфельс застрелил еще одну гориллу. «Я шел, — рассказывает Коппенфельс, — в сопровождении своих носильщиков по узкой лесной тропинке. Вдруг позади меня раздался крик носильщиков: „Берегись, господин: большая горилла!“ Носильщики бросили свою ношу и убежали. Я был ошеломлен этим криком. Только тогда, когда в стороне от меня раздалось глухое рычание, я увидел шагах в пятнадцати приподнимавшуюся огромную темную массу. Это была самая большая горилла, какую я когда-либо видел, и первая, которая не обратилась в бегство. Воспользуйся она моим смущением, и я бы погиб. Я поднял двустволку. Тут грозный рев превратился в лай, всклокоченные на голове волосы у гориллы встали дыбом. Мой страшный противник, казалось, готовился к нападению. Если бы я во-время осторожно удалился, то, я уверен, горилла не напала бы на меня; но не таково было мое намерение. Вполне овладев собой, я спокойно и уверенно прицелился ей в сердце. Раздался выстрел; животное подскочило и, завертевшись на месте, упало лицом вниз, раскинув руки. Падая, горилла ухватилась за лиану толщиной в 5 сантиметров, и сила этой обезьяны была до того велика, что она сорвала не только лиану, но еще несколько сухих и зеленых сучьев. Весила горилла по крайней мере 200 килограммов; ее тело было длиной в 1,9 метра».

Попытки перевезти в Европу молодых горилл очень долго не удавались: животные умирали по дороге. В семидесятых годах прошлого столетия доктору Фалькенштейну, долго жившему в Африке, удалось привезти в Берлин и поместить в Берлинский зоологический парк молодую гориллу.

«Однажды, — рассказывает Фалькенштейн, — я, войдя в магазин португальца Лаурентино, увидел привязанную к большим весам молодую гориллу. Это был молодой самец. Он имел довольно жалкий вид. До сих пор он почти не дотрагивался до лесных плодов, которые ему предлагали. Негр, застреливший гориллу-мать, несколько дней назад привез его из внутренней части страны. Лаурентино, от имени всех своих соотечественников, которых я лечил, просил меня принять обезьяну в подарок.

Когда я пришел домой, первой моей заботой было достать лесные плоды и приобрести козу. Понятно, с каким напряженным вниманием следил я за попытками гориллы приняться за еду и какое почувствовал облегчение, когда увидел, что она не только с большим удовольствием стала пить молоко, но принялась и за плоды. Довольно долго моя горилла была еще до того слаба, что засыпала во время еды и бóльшую часть дня спала, свернувшись в углу. Мало-помалу она стала привыкать к плодам культурных растений — бананам, гуайавам, апельсинам, манго. По мере того как прибывали ее силы, она чаще присутствовала за нашим столом и начала есть все, что подавалось. Видя, как она постепенно привыкает к разной пище, мы стали надеяться благополучно перевезти ее в Европу.

Говорят, что даже молодые гориллы так дики, что приручить их вряд ли возможно. Однако поведение нашей гориллы доказывало совершенно противоположное. В продолжение нескольких недель она до того привыкла к окружающей обстановке и к людям, что ее пускали бегать на свободе, не боясь, что она убежит. Ни разу горилла не была посажена на цепь или заперта и не нуждалась ни в каком другом надзоре, кроме того, которым окружают маленьких играющих детей. Она была до того беспомощна, что не могла обойтись без человека, и, сознавая это, проявляла удивительную привязанность и доверчивость. Злобных, диких качеств у нее не было и следа. Только изредка она обнаруживала большое упрямство. Свои чувства и желания она выражала различными звуками: своеобразный стон обозначал просьбу, другие звуки — страх и ужас. В редких случаях слышалось недовольное ворчание. Иногда наша горилла, очевидно от избытка удовольствия, поднималась на задние лапы и принималась колотить себя в грудь кулаками.

Часто свое веселье она выражала, как человек, — хлопаньем в ладоши. Этому ее не учили. Подчас, кувыркаясь, шатаясь из стороны в сторону и кружась на одном месте, она исполняла такие дикие танцы, что мы не на шутку опасались, не напилась ли она каким-нибудь образом допьяна. Но ее опьяняло только удовольствие, оно одно заставляло ее испытывать свои силы в самых отчаянных прыжках.

Ее движения во время еды были спокойны и приличны: она брала от всего столько, сколько могла захватить большим, третьим и указательным пальцами, и равнодушно смотрела, если брали что-нибудь из наваленного перед ней корма. Пока ей не давали еды, она нетерпеливо ворчала, пристально следила со своего места у стола за каждым блюдом и недовольно бормотала или отрывисто кашляла каждый раз, когда слуга уносил со стола какую-нибудь тарелку. Горилла даже старалась поймать его за руку, чтобы укусить или ударить, еще сильнее выражая этим свое неудовольствие. Но сейчас же снова начинала играть с нами, как с товарищами. Она пила, всасывая жидкость губами, и нагибалась при этом к сосуду, никогда не запуская в него руки и не опрокидывая его. Более мелкую посуду она иногда подносила ко рту. В особенности нас поражали ловкость и осторожность, которые она проявляла во время еды. Другие наши обезьяны с любопытством хватали каждую вещь и тотчас же отбрасывали от себя или небрежно роняли. Совершенно иначе поступала горилла: она бережно бралась за каждую чашку, за каждый стакан; поднося сосуд ко рту, обхватывала его обеими руками и затем тихо и осторожно ставила на место. Я не помню, чтобы она сломала что-нибудь из наших хозяйственных вещей. Между тем мы никогда не учили ее употреблению посуды и разным штучкам. Мы хотели привезти гориллу в Европу, сохранив ее природные привычки.

Лазала она довольно ловко; однако свойственная ей шаловливость заставляла ее время от времени забывать осторожность. Так, однажды она свалилась с ветвей дерева, к счастью не особенно высокого.

Замечательна была ее чистоплотность: попав случайно рукой в паутину или грязь, она со смешным отвращением старалась сама освободиться от грязи или протягивала обе руки, чтобы ей помогли. У нее совершенно не было своеобразного обезьяньего запаха, и она любила играть и плескаться в воде. Но только что принятая ванна не мешала ей сейчас же шалить и кувыркаться в песке с другими обезьянами. Из качеств ее характера особенно интересны добродушие, хитрость и детская шаловливость. Если, например, она бывала наказана, то никогда не сердилась; напротив того, подходила к наказавшему и с просящим видом охватывала его ноги и глядела с таким выражением, что обезоруживала всякий гнев. Вообще, если она хотела чего-нибудь достигнуть, то очень настоятельно и вкрадчиво выражала свои желания. Если же, несмотря на это, ее просьбу не исполняли, она прибегала к хитрости, зорко наблюдая, не следят ли за ней. Если, например, ей не позволяли выйти из комнаты или, наоборот, войти в нее и все ее попытки настоять на своем не помогали, она делала вид, что покоряется судьбе, и с притворным равнодушием ложилась недалеко от двери. Вскоре, однако, она приподнимала голову и, внимательно озираясь, пододвигалась все ближе и ближе, перекатываясь с боку на бок. Достигнув двери, она осторожно вставала на ноги и, перескочив через порог одним прыжком, убегала с такой поспешностью, что трудно было следовать за нею.

С такой же настойчивостью преследовала она свою цель, когда хотела полакомиться сахаром или фруктами, которые хранились в столовой в шкафу. Тогда она вдруг бросала игру, отправлялась в совершенно противоположном направлении и поворачивалась только тогда, когда думала, что ее никто не видит. Тогда она спешила прямо к шкафу, быстро его отворяла и уверенно запускала руку в сахарницу или в блюдо с фруктами. Иногда после этого она притворяла за собой дверь шкафа. Затем преспокойно съедала добычу. Если ее замечали, она немедленно с ней убегала.

Ей доставляло своеобразное, почти детское удовольствие стучать и производить шум. Когда горилла проходила мимо бочек, блюд или жестяных вещей, она почти всегда барабанила по ним. Так делала она и во время нашего путешествия в Европу. На пароходе ей также позволяли свободно бегать. Однако незнакомые звуки были ей неприятны. Гром пугал ее до того, что вызывал непроизвольное испражнение. Если у нее был запор, мы применяли в виде лекарства музыку, и это помогало не хуже слабительного. Мы внимательно ухаживали за гориллой, и наш питомец рос и развивался у нас на глазах. В начале февраля она захворала: у нее начались судороги. В продолжение четырех недель мы боялись за ее жизнь, пока необыкновенно сильное сложение, а может быть, постоянные приемы хинина и каломели не одержали наконец победы над болезнью. Животное постепенно начало выздоравливать. Радость по этому поводу была всеобщая».

О пребывании этой гориллы в зоопарке директор парка сообщил следующее:

«Наша двухлетняя горилла выросла уже почти до 1 метра. Тело ее покрыто мягкими, как шелк, серыми волосами, на голове волосы рыжеватого цвета. Ее плотная, коренастая фигура, мускулистые руки, гладкое, блестящее черное лицо с хорошо сформированными ушами, большие умные, насмешливые глаза — все это придавало ей поразительное сходство с человеком. Это впечатление увеличивала неторопливость всех ее движений. Каждое из них напоминало скорее неуклюжего мальчугана, чем обезьяну. Когда, сидя на стуле, она смотрела на людей, потом вдруг ударяла в ладоши, сопровождая это движение кивком головы, она овладевала всеми сердцами. Она охотно бывала в большом обществе, отличая старого от малого, мужчин от женщин. С детьми от двух до трех лет она обходилась ласково, целовала их и позволяла делать с собой что угодно, никогда не пользуясь при этом превосходством своих сил. С более взрослыми детьми она обращалась хуже, но все же охотно играла с ними и бегала взапуски вокруг столов и стульев, которые часто опрокидывала. Шутя, она давала тумаки то тому, то другому, а иногда схватывала во время игры чью-нибудь ногу и пробовала на ней свои зубы. Когда дамы брали ее на руки, она обнимала их и оставалась довольно долгое время у них на коленях. В общей клетке для обезьян она охотно играла и была здесь повелителем. Даже шимпанзе беспрекословно ей подчинялся. С шимпанзе она обращалась, как с равным, и играла почти всегда только с ним, хотя и немного грубо. Если тому удавалось вырваться, горилла неловко падала — с вытянутыми вперед руками. Шимпанзе она даже ласкала, но с маленькими обезьянами была безжалостна. Походка гориллы была во многом похожа на походку шимпанзе. Когда она бывала в хорошем настроении, которое, впрочем, редко ее покидало, она высовывала кончик красного языка — это придавало ее блестящему черному лицу еще большее сходство с ребенком.

Нравом горилла походила на человека и вела совершенно человеческий образ жизни. В восьмом часу утра она приподнималась в постели, зевала, почесывалась, но оставалась заспанной и безучастной до тех пор, пока ей не давали молока, которое обычно она пила из стакана. Тогда, уже совершенно разгулявшись, она вставала с постели, выглядывала из окна, начинала хлопать в ладоши и принималась играть со сторожем. Горилла ни на минуту не могла оставаться одна. Она издавала резкие крики, если видела, что сторож оставил ее. В девять часов утра ее мыли. Это ей очень нравилось. Свою радость она выражала звуками, похожими на хрюканье. Ела она вместе со своим сторожем. К завтраку горилла получала несколько сосисок или кусок хлеба с маслом, ветчиной или сыром. При этом она охотно выпивала стакан светлого вина, разбавленного водой. В высшей степени курьезно было смотреть, как она держала своими короткими, толстыми пальцами объемистый стакан и придерживала его еще ногой, чтобы не уронить. Плоды она ела охотно и в большом количестве, из вишен тщательно вынимала косточки. Горилла жила в моей квартире. В час дня жена сторожа приносила ей обед. Летом, во время жары, горилла с большим нетерпением ожидала обеденного часа. Когда раздавался звонок, всегда сама отворяла дверь, рассматривала еду и охотно пробовала то, что ей более всего приходилось по вкусу. Не спуская глаз с кушанья, она ожидала, когда начнется обед. Сначала ей давали чашку бульона, которую она выпивала до последней капли. Затем следовал рис или овощи — чаще всего картофель, морковь или кольраби, отваренные с говядиной. Наш питомец довольно ловко управлялся с ложкой. Но как только горилла чувствовала, что за ней не наблюдают, она лезла мордой прямо в блюдо. Под конец она всего охотнее съедала кусок жареной курицы. После обеда она любила отдохнуть и, проспав час или полтора, готова была снова играть. После обеда ей давали плоды, а вечером молоко или чай и хлеб с маслом. В девять часов она отправлялась спать. Лежала она на матраце, закутавшись в шерстяное одеяло. Сторож сидел около нее, пока она не засыпала. Засыпала она довольно скоро. Охотнее всего она спала на одной кровати со сторожем.

Семья гориллы.

При таком правильном образе жизни здоровье нашей гориллы окрепло, и вес увеличился с 31 до 37 килограммов. Но вдруг наш питомец захворал воспалением дыхательного горла и сильной лихорадкой. Обычно такой веселый, он безучастно лежал в постели и так кашлял и хрипел, что жаль было на него смотреть. Вел он себя теперь очень неприветливо и даже кусался, когда его трогали. Такое опасное состояние у гориллы продолжалось около восьми дней; она ничего не ела и только пила чай и воду. Доктора по нескольку раз в день собирались у ее постели, среди них был ее африканский воспитатель. Больную лечили хинином и заставляли пить эмские воды. После того как она в первый раз попробовала хинин, она каждый раз, когда ей подносили ложку, покрывала голову одеялом. В большой комнате, где лежала больная, воздух был пропитан парами и поддерживалась равномерная температура в 19 градусов. Горилла быстро поправлялась и уже хорошо показывала язык и хлопала в ладоши. Это служило несомненным признаком ее выздоровления. Публика очень участливо относилась к больной, и сотни людей ежедневно справлялись о ее здоровье. За короткое время она сумела сделаться всеобщей любимицей».

К сожалению, вскоре эта горилла умерла. Эти обезьяны вообще не переносят перемены климата и жизни в европейских зоологических садах. Только в саду Бреславля одна молодая горилла прожила около семи лет.

Отряды лемуров и обезьян зоологи-систематики обыкновенно объединяют в одну группу (надотряд) приматов. «Приматы» по-латыни значит первые, первенствующие. Приматы наиболее высокоорганизованные животные, с самым сложным и совершенным, по сравнению со всеми другими млекопитающими, строением головного мозга. Принадлежащие к этой группе виды — более близкие родственники человека, чем другие звери. К приматам относится и человек. Человек когда-то имел предков, во многом сходных с современными человекообразными обезьянами. Как ни отличается человек от обезьян, даже человекообразных, все же по многим анатомическим признакам он сходен с ними. Вот почему великий шведский ученый Карл Линней, живший в XVIII веке, совершенно правильно включил людей в одну группу с обезьянами.

Человек отличается от обезьяну более гармоничным строением тела. Передние конечности (руки) человека более свободны в движениях, а пальцы рук способны к точным движениям и тонкой работе. Человек стоит прямо и ходит при помощи одних только задних конечностей (ног). Только человек владеет членораздельной речью, занимается систематическим трудом и изобретает орудия производства. Человек создал труд, у человека есть ум, и он обладает способностью отвлеченного мышления.