Лапуэнт начал говорить, повернувшись спиной к Мегрэ, а лицо прижав к оконному стеклу.

— Когда я увидел ее утром здесь, то не мог понять, за что ее забрали. По дороге на Жавель бригадир Люка рассказал мне, в чем дело. А сейчас, когда мы вернулись, я узнал, что она мертва.

Мегрэ сел и медленно произнес:

— А я и не подозревал, что тебя зовут Альбер.

— После всего, что она сообщила, Люка не имел права отпускать ее без охраны.

Он говорил с интонацией обиженного ребенка, и комиссар не смог сдержать улыбки.

— Иди сюда и садись.

Лапуэнт укоризненно вздохнул, как будто Мегрэ был в чем-то виноват. Потом неохотно занял место на стуле по другую сторону письменного стола, опустил голову, и они с комиссаром, который пускал из трубки мелькие колечки дыма, напоминали отца и сына во время важного и не очень приятного разговора.

— Ты недавно работаешь у нас, но должен понимать: если бы мы нянчились с каждым, кто к нам приходит, то не имели бы времени ни на сон, ни на то, чтобы съесть всухомятку хотя бы бутерброд. Я прав?

— Да, патрон. Но…

— Но что?

— С ней было по-другому.

— Почему?

— Потому что вы уже знаете — это был не пьяный бред.

— А вот теперь, когда ты немного успокоился, рассказывай.

— Что рассказывать?

— Все.

— Как я с ней познакомился?

— Лучше с самого начала.

— Я встретил приятеля, однокашника по школе в Мелане. Он редко бывает в Париже. Мы пошли в город с моей сестрой. Потом проводили ее домой и уже вдвоем отправились на Монмартр. Знаете, как это бывает, зашли туда, зашли сюда, а когда выходили из последнего кабака, какой-то карлик подсунул нам проспект «Пикрата».

— Почему карлик?

— Он выглядит на четырнадцать лет, но лицо все в мелких морщинках, как у старика. Крутится и скачет, как уличный мальчишка. Может, поэтому его прозвали Кузнечиком. А поскольку рестораны, которые мы посетили в тот день, не произвели на приятеля впечатления, мы решили, что в «Пикрате» найдется нечто пикантное.

— Когда это было?

Лапуэнт подсчитал про себя и удивился, даже смутился от полученного результата:

— Три недели назад.

— Тогда ты и познакомился с Арлеттой.

— Она подсела за наш столик. Мой товарищ принял ее за шлюху. Потом мы даже поссорились на улице.

— Из-за нее?

— Да. Я сразу увидел, что она не такая, как другие.

Мегрэ слушал и, не торопясь, чистил трубку.

— И ты вернулся на следующую ночь.

— Я хотел извиниться за приятеля.

— А что он ей такого наговорил?

— Предлагал ей деньги, чтобы она с ним переспала.

— И она отказалась?

— Конечно. Я пришел пораньше, когда в кабаре еще почти никого не было. Она согласилась выпить рюмочку.

— Рюмку или бутылку?

— Бутылку. Хозяин не разрешает девушкам сидеть с гостями, если те заказывают только по рюмке. Я должен был взять бутылку шампанского.

— Понятно.

— Знаю, о чем вы подумали. Но она все-таки пришла к нам, а кто-то ее потом из-за этого задушил.

— Она говорила тебе, что ей грозит опасность?

— Прямого разговора на эту тему не было, но я чувствовал, что в ее жизни есть какая-то тайна.

— Какая, например?

— Это трудно объяснить. Все равно никто мне не поверит, ведь я ее… люблю… любил…

Последние слова он произнес тихо, поднял голову и посмотрел на комиссара, готовясь дать отпор. Но в глазах Мегрэ он не увидел и следа иронии.

— Я хотел, чтобы она изменила свою жизнь.

— Ты женился бы на ней?

Лапуэнт смешался:

— Я об этом не думал. Скорее всего, сразу не женился бы.

— Но не хотел, чтобы она показывала свое тело в кабаре?

— Я уверен, ей самой это было противно.

— Она так говорила?

— Это сложнее, патрон. Понимаю, у вас другая точка зрения. Я тоже знаю женщин из таких кабаков. Прежде всего, трудно понять, что она думает на самом деле: пила она много. А вы знаете, что эти женщины вообще не пьют. Иногда делают вид, чтобы раскрутить клиента, но им подают сироп вместо ликера. Разве не так?

— Так.

— А Арлетта пила, когда хотела. Почти каждый вечер. Иногда напивалась до такой степени, что перед ее номером мсье Фред должен был удостовериться, что она держится на ногах.

Лапуэнт так сжился с кабаре, что говорил «мсье Фред», как, наверное, называли хозяина его люди.

— Ты никогда не оставался там до утра?

— Она не разрешала.

— Почему?

— Потому что я ей сказал, что ухожу на работу рано утром.

— Ты признался, что работаешь в полиции?

Лапуэнт снова покраснел.

— Нет. Но рассказал о моей сестре, с которой я живу. Арлетта всегда напоминала мне, что пора идти. Я никогда не предлагал ей денег. Все равно она бы их не взяла. Позволяла мне заказывать только бутылку шампанского и выбирала подешевле.

— Тебе кажется, она была влюблена в тебя?

— Когда мы виделись в последний раз, я был в этом убежден.

— Почему? О чем вы разговаривали?

— Всегда о том же самом. О ней и обо мне.

— Она рассказывала, откуда она родом, чем занимаются ее родители?

— Она не скрывала, что у нее фальшивый паспорт, и говорила, что будет ужасно, если кто-нибудь узнает ее настоящую фамилию.

— У нее было образование?

— Не знаю. Она не говорила на эту тему. Не говорила вообще о своей жизни. Вспоминала только о человеке, который влиял на нее и от которого она никогда не освободится. Добавила, что уже слишком поздно. И что я не должен часто приходить, так как это причиняет ей боль. Поэтому мне и показалось, что она если еще не любила, то уже начинала меня любить. Во время нашей последней встречи она все время держала меня за руку.

— Она уже была пьяна?

— Может быть. Наверное, выпила, но отдавала себе отчет в том, что говорит. Я ее всегда видел такой: нетрезвая, подавленная, но… веселая.

— Ты спал с ней?

Лапуэнт посмотрел на комиссара почти с ненавистью:

— Нет!!!

— Но собирался?

— Нет!

— Она тебе не предлагала?

— Никогда.

— Намекала, что она девица?

— Она должна была терпеть притязания мужчин и презирала их. Почему?

— Все потому же.

— То есть?

— За то, что они с ней делали. Первый раз это случилось, когда она была почти девчонкой. Не знаю, при каких обстоятельствах это произошло, но душевную травму она получила. Ее преследовало это воспоминание. Она постоянно говорила о каком-то человеке, которого ужасно боялась.

— Оскара?

— Она не говорила, как его зовут. Вы. наверное, думаете, что дразнила меня и что я наивный мальчишка, правда? Пусть будет так. Но она мертва, а это значит, что повод для страха у нее был.

— Тебя никогда не тянуло к ней в постель?

— В тот вечер, — признался Лапуэнт, — когда я был там с другом. Вы ее видели только перед смертью. Такую, какой она была сегодня утром, — уставшую до безумия. Если бы вы познакомились с ней раньше, вы бы не спрашивали. Ни одна женщина…

— Ни одна женщина…?

— Это трудно объяснить. Все мужчины хотели ее. Когда она выступала…

— Скажи, она спала с Фредом?

— По необходимости, как и с другими.

Мегрэ старался определить, как далеко зашла Арлетта в своих откровениях.

— И где?

— На кухне. Роза об этом знала, но не смела протестовать, так как боялась потерять мужа. Вы ее видели?

Мегрэ кивнул.

— Она сказала, сколько ей лет?

— Мне показалось, лет пятьдесят.

— Ей по меньшей мере семьдесят. Фред на двадцать лет моложе. В свое время она была одной из красивейших женщин Франции, дорогая содержанка. Она Фреда искренне любит, но боится открыто ревновать и предпочитает, чтобы все это происходило у нее на глазах. Она считает, что в этом меньше риска, вы понимаете?

— Понимаю.

— Она боялась Арлетту больше других и неустанно за ней следила. Но благодаря Арлетте публика валила в кабаре. Другие две — это милые девушки, которых полно в ночных кабаках на Монмартре.

— Что случилось последней ночью?

— Ничего. Я сидел там до полтретьего.

— За каким столиком?

— За «шестеркой».

Он говорил, не как завсегдатай, а скорее, как работник «Пикрата».

— Кто-то был в соседней ложе?

— В «четверке» было пусто. В «восьмерку» пришла большая компания. Неплохо развлекались.

— Значит, если кто-то сидел в «четверке», ты бы это заметил?

— Конечно. Я не хотел, чтобы кто-то слышал, о чем мы говорили, и время от времени вставал, чтобы заглянуть за карьер.

— А ты не заметил за каким-нибудь другим столиком седоватого мужчину в годах, коренастого, сильного?

— Нет.

— А не казалось тебе во время вашего разговора, что Арлетта кого-то подслушивает?

— Нет. А кого она подслушивала?

— Хочешь участвовать в следствии?

Лапуэнт удивленно посмотрел на Мегрэ и неожиданно закричал с импульсивной горячностью:

— Вы мне позволяете, несмотря на!..

— Слушай, это важно. Выйдя из кабаре в четыре часа утра, Арлетта отправилась в комиссариат на улице Ла Рошфуко. По словам дежурного бригадира, она была чрезвычайно взволнована и едва держалась на ногах то ли от усталости, то ли от выпитого. Она говорила о двух мужчинах, которые занимали четвертый столик, в то время как она с тобой сидела за шестым. До нее вроде бы донеслась часть их разговора.

— Зачем она это придумала?

— Не знаю. Когда узнаем, то следствие сдвинется с места. И еще одно: эти двое разговаривали о какой-то графине, которую один из них собирался убить. Когда они уходили из кабаре, Арлетта видела сзади мужчину среднего возраста, коренастого, плотного, волосы с проседью. А во время их разговора она узнала, что его зовут Оскар.

— Но ведь тогда и я бы это слышал…

— Я говорил с Фредом и его женой. Они тоже уверены, что четвертый столик не был занят и что никто похожий на Оскара не был этой ночью в «Пикрате». Может, Арлетта что-то узнала, но по каким-то причинам не могла или не хотела сказать, откуда. Ты говоришь, что она была нетрезва, но все-таки решила, что никто не будет проверять, где сидели клиенты в эту ночь. Понимаешь, что я имею в виду?

— Да. Но почему она назвала именно это имя?

— Ее никто ни о чем не спрашивал. Если она это сделала, значит, была какая-то причина. Или цель. И именно эта цель может вывести нас на след. Это еще не все. В комиссариате она говорила очень уверенно. Но у нас, когда немного протрезвела, стала осторожнее. Люка передал мне, что она отрицала все, что говорила раньше и утверждала, что она наплела все это спьяну. Но сейчас-то мы знаем, что эта была не ложь.

— Конечно!

— Они вернулась к себе, и кто-то, выйдя из шкафа, задушил ее. Значит, он хорошо знал Арлетту, ориентировался в квартире, и скорее всего, имел от нее ключи.

— А графиня?

— Мы до сих пор ничего о ней не знаем. Может быть ее еще не убили или еще не нашли тело. И то, и другое возможно. Арлетта никогда не рассказывала о графине?

— Никогда.

Лапуэнт с минуту рассматривал поверхность стола, а затем спросил уже совершенно другим тоном:

— Как вам кажется, она очень мучилась?

— Нет. Это сделал необычайно сильный человек. Она даже не защищалась.

Она еще там?

— Нет, ее отвезли в Институт судебной экспертизы.

Я могу ее увидеть?

— Поешь сначала.

— А что мне потом делать?

— Поедешь в ее квартиру на Нотр-Дам-де-Лоретт. Возьми ключи у Жанвье. Мы там уже были. Но, может, ты найдешь какую-нибудь деталь, мелочь, которая приведет тебя к убийце.

— Большое спасибо! — горячо поблагодарил юный инспектор, уверенный, что Мегрэ специально дал ему это задание, чтобы подчеркнуть свое расположение к скорбящему от горя влюбленному.

Комиссар не нашел в себе силы показать Лапуэнту фотографии Арлетты, края которых торчали из папки на столе.

Ему сообщили, что два репортера ждут в коридоре и просто жаждут информации. Мегрэ пригласил их к себе в кабинет, вкратце обрисовал дело и дал каждому по одному снимку Арлетты в черном шелковом платье.

— Я прошу вас также написать, — добавил он, — что мы будем благодарны Жанне Лёлё, которая живет сейчас под другой фамилией, если она к нам обратится. Гарантируем ей полную секретность. Совершенно не хотим ее компрометировать.

Обедать домой комиссар пришел поздно. Но все равно решил вернуться на набережную Орфевр и просмотреть в архиве досье Альфонси. Париж казался призрачным из-за мелкого холодного дождя, а люди нетерпеливо бежали вперед, как будто хотели выбраться из этого гигантского аквариума.

Досье Альфонси было обширным, но зацепиться было не за что. В двадцать лет записался в Африканский легион. До службы жил за счет проститутки с бульвара Севастополь, и два раза его задерживали за участие в кровавых драках.

Через несколько лет он появился в Марселе, где стал вышибалой в публичном доме. Тогда ему было двадцать восемь.

Еще не был главарем, но уже занимал определенное место в иерархии подонков Старого порта.

Имел большие хлопоты в связи с несовершеннолетней девочкой, для которой сделал фальшивые документы и продал в кабаре «Парадиз» в Безье.

А спустя еще несколько лет на итальянском корабле выехал в Панаму в сопровождении пяти или шести женщин известного толка и там тоже стал знаменитым в своем кругу человеком.

Когда Альфонси исполнилось сорок лет, он вернулся в Париж и сошелся с Розали Дюмон, которую все звали Розой, стареющей хозяйкой массажного салона на улице Мартир. Часто бывал на скачках, на соревнованиях по боксу, и ходили слухи, что он — подпольный маклер. В конце концов, Фред женился на Розе и открыл кабаре «Пикрат», которое сначала было маленьким баром, куда приходили только знакомые и соседи бывшего владельца.

Жанвье продолжал работать на Нотр-Дам-де-Лоретт, но не занимался больше квартирой Арлетты, а допрашивал соседей по дому и хозяев окрестных магазинчиков. А Люка один должен был разбираться с ограблением на Жавель, что не улучшило его настроения.

Уже начались сумерки, когда зазвонил телефон, и Мегрэ, наконец, услышал то, чего ждал.

— Говорят с Центрального пульта.

— Графиня? — спросил он.

— Да, какая-то графиня. Не знаем, ваша ли. Только что мы получили вызов с улицы Виктор-Массе. Несколько минут назад консьержка обнаружила труп одной из квартиранток. Похоже, что убили ее прошлой ночью.

— Так это графиня?

— Графиня фон Фарнгейм.

— Ее застрелили?

— Задушили. Больше мы ничего не знаем. На месте работают ребята из окружного комиссариата.

Мегрэ сразу же взял такси и потратил уйму времени, чтобы пробиться через центр Парижа. Когда машина проезжала по улице Нотр-Дам-де-Лоретт, он увидел Жанвье, который выходил из овощного магазинчика. Комиссар велел шоферу притормозить и окликнул инспектора:

— Садись! Графиня мертва.

— Настоящая графиня?

— Не знаю. Это рядом. Заметь — район тот же.

И в самом деле, какие-то полкилометра отделяли бар на улице Пигаль от квартиры Арлетты, и столько же было от этого бара до улицы Виктор Массе.

В отличие от Нотр-Дам-де-Лоретт, в воротах респектабельного солидного дома, перед невозмутимым полицейским толпилось человек двадцать зевак.

Комиссар здесь?

— Его не было. у себя, когда нам сообщили. Здесь инспектор Лоньон.

Бедный Лоньон! Как он хотел отличиться! Но фатальное стечение обстоятельств не позволяло ему это сделать. Как только он брался за какое-нибудь дело, то сразу же сталкивался с Мегрэ, который перебегал ему дорогу.

Консьержки на месте не было. Лестничная клетка отделана под мрамор. Ступеньки покрывал темно-красный ковер, укрепленный медными прутьями. В нос ударил затхлый воздух, как будто здесь жили одни старики, которые никогда не открывают окон. Стояла мертвая тишина. Ни одна дверь не раскрылась, когда комиссар в сопровождении Жанвье проходил мимо. Только на пятом этаже они услышали голоса, а в квартире сразу увидели длинный и унылый нос Лоньона. Он разговаривал с маленькой толстой женщиной. Ее волосы были собраны в твердый кок на макушке.

Комнату, в которую они вошли, мутно освещал торшер с пергаментным абажуром. Воздух здесь был еще более спертый, чем на лестнице. Мегрэ почему-то показалось, что они вдруг перенеслись далеко от Парижа, на край света, где не дул свежий ветер, не было пешеходов, быстро идущих по тротуарам, клаксонов такси и разбрызгивающих грязь автобусов, которые с визгом тормозили на каждом углу…

В комнате было так жарко, что Мегрэ сразу же снял пальто.

— Где она?

— В спальне.

Первая комната была чем-то вроде гостиной, вернее, когда-то служила ею. Здесь были нагромождены вещи, давно утратившие свой первоначальный облик. Так обычно выглядят квартиры, в которых имущество продается с молотка за долги хозяина.

Всюду валялись бутылки, и Мегрэ заметил, что все они были из-под дешевого красного вина, какое вливают в себя, заедая колбасой, рабочие на стройках. И колбаса нашлась здесь, но лежала не на тарелке, а на замасленном куске бумаги, а на ковре валялись обглоданные куриные кости. Сам ковер был вытертый и невероятно грязный, как и все остальное. Стул — без одной ножки, из кресла торчала волосяная набивка, а бумажный абажур был темным от пыли и давно утратил свою первоначальную форму.

В спальне, на кровати без постельного белья лежал труп. Его верхнюю часть едва прикрывала старая кофта. Ниже пояса тело было нагое, вздутое и отвратительно белесое.

Мегрэ сразу же увидел маленькие синяки на бедрах и понял, что найдет здесь шприц. И нашел. Два. У одного была сломана игла, он лежал на ободранном ночном столике

Умершей было минимум шестьдесят лет. К трупу не прикасались, так как врач еще не приехал. Но не вызывало сомнений, что женщина умерла уже давно.

Обшивка матраца, на котором юна лежала, была вспорота. И здесь было полно бутылок, остатков еды, а в центре комнаты стоял полный ночной гор шок.

— Она жила одна? — спросил Мегрэ у консьержки

Та кивнула головой, поджав губы.

— Часто принимала гостей?

— Если бы кто-то к ней приходил, она. наверное, привела бы в порядок этот кошмар, нет?

И, как бы чувствуя свою вину, она добавила:

— Я здесь первый раз за последние три года.

— Графиня вас не пускала?

— Это я не могла себя заставить зайти в этот свинарник.

— У нее не было экономки или прислуги?

— Никого. Только подруга, такая же чокнутая, как она, приходила иногда.

— Вы ее знаете?

— Не знаю по фамилии, но часто встречаю в нашем квартале. Она не пала еще, слава богу, так низко. Во всяком случае, когда я ее видела в последний раз.

— Вы знаете, что ваша жилица употребляла наркотики?

— Я знала только, что она ненормальная.

— Вы уже здесь работали, когда она сняла квартиру в этом доме?

— Если бы… Тогда бы этого не было. Я и мой муж служим три года. А она живет уже лет восемь. Я делала, что могла, чтобы ее выселили…

— Она в самом дела графиня?

— Вроде того. По крайней мере, жена графа. Но до замужества точно была никем.

— У нее есть деньги?

— Может быть? Ведь не с голоду она умерла.

— Вы не видели, как к ней кто-то приходил?

— Когда?

— Прошлой ночью или сегодня утром.

— Нет. Ни ее подружки, ни этого молодого человека здесь не было.

— Что это за молодой Человек?

— Такой худенький, вежливый, болезненный. Называл ее тетушкой.

— Его фамилии вы тоже не знаете?

— Меня ее дела не касаются. Все остальные жильцы в этом доме — приличные люди. На втором этаже живет семья, которой почти никогда нет в Париже. На третьем — генерал в отставке. Видите, что это за дом. А она была такая грязнуля, что я затыкала нос, когда проходила мимо ее двери.

— Она никогда не вызывала врача?

— Не скажу точно… Два-три раза в неделю, когда одуревала от этой сивухи или неизвестно от чего. Наверно думала, что вот-вот умрет и тогда звонила. А он ее хорошо знал и не очень торопился.

— Это окружной врач?

— Доктор Блош, живет через три дома.

— Вы уведомили его, когда нашли труп?

— Это не мое дело. Я вызвали полицию.

— Жанвье, позвони доктору Блошу. Пусть срочно придет.

Жанвье долго искал телефонный аппарат и нашел его в третьей небольшой комнатке. Он одиноко стоял на полу среди валявшихся вокруг старых журналов и затрепанных книжек.

— Можно войти в дом так, чтобы вы не заметили?

— Как в каждый дом, — ответила она с кислой миной. — Я делаю свое дело, как все, а может, даже лучше других. Вы не заметите ни пылинки на лестнице.

— А здесь одна лестница?

— Есть вторая, для слуг, но ею никто не пользуется. Во всяком случае, и к ней нужно идти мимо привратницкой.

— Вы всегда на своем месте?

— Я отлучаюсь в магазин. Сторожа тоже иногда едят!

— Когда вы ходите за покупками?

— Пол девятого после прихода почтальона.

— Графиня получала много корреспонденции?

— Только проспекты. Торговцы, увидев ее фамилию в телефонной книге, думали о ней бог знает что и присылали целый ворох своих бумажек.

— Вы знаете Оскара?

— Какою Оскара?

— Какого-нибудь.

— Моего сына зовут Оскар.

— Сколько ему лет?

— Семнадцать? Он в обучении у столяра, на бульваре Барбе.

— Сын живет с вами?

— Конечно!

Жанвье повесил трубку и сообщил:

— Доктор на месте. У него еще два пациента. Закончит прием и придет.

Инспектор Лоньон демонстративно ничего не трогал и делал вид, что его не интересуют показания консьержки.

— Она получала извещения из банка?

— Никогда.

— А из дома выходила часто?

— Бывало, что по десять-двенадцать дней вообще не показывалась. Я даже подумывала, что она умерла, так тихо у нее было. Наверно, гнила в своей грязной постели, в поту и вони. И вдруг одевалась в плащ, шляпку и перчатки и можно было ее вправду принять за даму. Хотя она всегда выглядела полупомешанной.

— И надолго она отлучалась?

— Как когда. То на пять минут, а то на целый день. Возвращалась вся в свертках. Вино доставляли ей ящиками. Обычное красное, которое она заказывала в магазине колониальных товаров на улице Кондорсе.

— Доставщик заходил в квартиру?

— Нет, ставил ящик под дверью. Я ему всякий раз говорила, что ему нужно ходить по черной лестнице. Но там было слишком темно, а он не хотел разбить себе морду, так он выразился.

— Как вы узнали, что она мертва?

— Я не знала, что она мертва.

— Но все же вы вошли в квартиру.

— Я не хотела и никогда бы того не сделала.

— Расскажите подробнее.

— Сейчас мы на пятом этаже. Шестой занимает старый мсье инвалид. Я убираю у него и приношу продукты. Он был когда-то налоговым чиновником. Уже много лет живет здесь, а полгода назад у него умерла жена. Вы читали в газетах? Она попала под автобус, когда в десять утра переходила площадь Бланш, идя на рынок.

— В котором часу вы убираете у него?

— Около десяти. А как закончу, то подметаю лестницу сверху вниз.

— Сегодня утром вы тоже подметали?

— А почему нет?

— Но еще раньше вы поднимаетесь наверх с почтой?

— Старый мсье с шестого редко получает письма. Господа с четвертого оба работают, выходят из дому в полдевятого и тогда забирают всю почту в привратницкой.

— А если вас в это время нет?

— Даже когда я хожу за покупками, я не закрываю дверь на ключ. Далеко не ухожу, и дом всегда на виду. Вы не возражаете, если я открою окно?

Всем было душно. Они перешли в первую комнату, и только Жанвье, как утром на Нотр-Дам-де-Лоретт, просматривал ящики и шкафы.

— Так значит, около десяти вы шли на шестой этаж мимо этой двери…

— И, увидела, что она приоткрыта. Немного удивилась.

А когда спускалась, уже не обратила на это внимания.

Приготовила, что нужно, моему мсье, и только полпятого, так как всегда заношу ему обед в это время, пошла наверх. А когда спускалась, снова меня остановила открытая дверь, и против своей воли я позвала: «Мадам графиня!» Все так ее называли. Фамилия трудная, иностранная. Графиня, так проще. Но никто не отозвался.

— Квартира была освещена?

— Да. Я ничего не трогала. Лампа горела.

— А в спальне?

— Тоже, да вы видите и сейчас горит, я не выключала. Не знаю, почему, но мне стало как-то не по себе. Я просунула голову в дверь и еще раз позвала. А потом вошла, хотя было страшновато. Я очень чувствительна к запахам. Заглянула в спальню и сразу ее увидела. Тут же спустилась, чтобы вызвать полицию. Во всем доме был только один старый мсье, поэтому я пригласила консьержку из дома напротив. Я с ней в приятельницах А уж так не хотелось быть одной! Люди спрашивали, что случилось. А потом пришел этот инспектор.

— Спасибо. Как вас зовут?

— Обэн. По мужу.

— Спасибо, мадам Обэн. Вы можете вернуться к себе. А вот кто-то идет. Наверное, врач.

Это был не Блош, а медицинский эксперт, тот же, кто утром осматривал тело Арлетты. Он пожал руку комиссару, кивнул Лоньону, а когда переступил порог спальни, не мог удержаться от реплики: «Опять!»

Следы на шее графини доказывали, что ее тоже задушили. А бесчисленные синяки на бедрах свидетельствовали о степени ее зависимости от наркотиков. Врач понюхал один из шприцев и передернул плечами:

— Морфий, конечно!

— Вы ее знали?

— Никогда не видел. Но знаю на Монмартре несколько таких особ, как она. А сделали это, по-моему, с целью ограбления, — доктор показал на вспоротый матрац.

— Она была богата?

— Неизвестно, — ответил Мегрэ.

Жанвье, который уже долго ковырялся перочинным ножом в замке какого-то ящика, сказал:

— Здесь полно бумаг.

Кто-то быстро поднимался по лестнице. Это был доктор Блош. Мегрэ отметил, что судебный врач холодно кивнул головой в ответ на его приветствие, не подавая руки коллеге.