I

Во время долгого пути домой Демельза разрывалась между чувством, что она оставила Росса во время кризиса, и более сильным убеждением, что больше не могла оставаться в Лондоне. Ситуация стала невыносимой, и ей оставалось только удалиться. Как бы ее поступок ни отразился на их будущем, куда хуже было бы рискнуть, оставшись.

Когда они приблизились к дому, Демельза попыталась отбросить всю горечь и душевную боль от визита в Лондон, который обещал быть таким приятным и начинался так хорошо. Что бы ни почувствовал Росс, когда вернется — что бы ни ждало их брак — сейчас, в этот день, через несколько часов и несколько минут она вернется к детям, к дому, друзьям, слугам. К тем (не считая Росса), кто волнует ее больше всех на свете. Нужно сосредоточиться на этом.

Было странно вернуться в Корнуолл после первого долгого отсутствия. Демельза вновь увидела его скудную растительность, но сразу же вдохнула мягкий, тонизирующий воздух. Она осознала, как бедно и неопрятно графство по сравнению с ухоженной и зажиточной местностью, через которую она проезжала. Но вновь почувствовала, что в Корнуолле нет такого огромного разрыва между богатыми и бедными. Большие дома, за исключением одного-двух, были куда скромнее, чем в глубине страны, и их куда меньше. Бедность в Корнуолле, насколько она могла судить, не сильнее, а дворянство здесь лучше ладило с рабочим людом.

Единственным способом добраться из Труро до дома было нанять лошадей, так они и сделали. Демельза предложила расстаться у Киллуоррена, но Дуайт настоял, что завезет ее домой. Когда она вошла, сразу же началась суматоха, послышались восторженные крики, шляпка слетела с ее головы, а затем ее обхватили две пары рук — пухлые и худые. Ее окружили Джейн и Джон Гимлетты, Бетси-Мария Мартин, Эна Дэниэл и все остальные. Клоуэнс вдруг заплакала, и когда у нее спросили, она ответила: это потому, что мама тоже плачет. Демельза сказала, что это глупости, вовсе она не плачет, просто глаза слезятся из-за лука в кармане, но когда ее попросили показать этот лук, она смогла продемонстрировать лишь апельсин. Когда Дуайт направился к двери, она предложила ему остаться на ночь, зная, что его-то дома не ждут дети, но он помотал головой и заявил, что хочет поскорее увидеться с Клотуорти.

Весь следующий день в Нампаре не стихали разговоры. С детьми всё было хорошо, хотя Джереми утверждал, что он «на пороге смерти» из-за нарыва на руке. Это была одна из его любимых фраз. Однажды он услышал ее от миссис Заки Мартин, и с тех пор вставлял везде, где только можно. Клоуэнс подросла, но с нее по-прежнему не спала детская пухлость. Однако Демельза подметила, что дети не такие чистенькие, как обычно. Несмотря на то, что во время ее отсутствия им уделялось даже больше внимания, дети выглядели слегка заброшенными и грязными. Им не хватало вылизываний матери-кошки.

К тому же во время ее отсутствия слуги не слишком ладили. Живя дома, она твердой рукой и уверенно управляла хозяйством. Теперь оказалось, что миссис Кемп взяла на себя слишком многое (или делала недостаточно), что Бетси-Мария Мартин не слушалась Джейн Гимлетт (или та просто вела себя с ней сурово). То ли Джон Гимлетт толком не объяснил Джеку Кобблдику, как поступить со свиньями, то ли Кобблдик не выполнил его поручения. Все это обсуждалось в уважительной или неуважительной форме, пока Демельза не заявила каждому, что не хочет ничего слышать, она рада вернуться домой и с этого дня все должно вернуться к прежней гармонии.

Все это должно было помочь ей выбросить лондонские события из головы или хотя бы отодвинуть их на второй план. Но вместо этого прикосновение к знакомым предметам и все заботы семейной жизни лишь усилили подробные воспоминания о поездке в Лондон, как яркий свет подчеркивает тени. Добыча на шахте, как писал Заки, к октябрю выросла, да и в ноябре оставалась довольно высокой. Олово на монетном дворе в Труро хорошо продавалось, да и цены пошли вверх. В Уил-Мейден все еще не нашли олова, хотя появилось скромное количество красной меди, похожей на ту, что добывали на теперь закрытой Уил-Лежер. Еще попалось немного серебра и свинца. Количество настолько малое, что не оправдало бы затрат на разработку отдельного рудника, но приносило небольшой дополнительный доход.

На второй день пришел Сэм. Он поцеловал сестру, и она почувствовала, что в этом поцелуе сочетаются и уважение, и его религиозные обязательства. Она была его старшей сестрой и женой сквайра, но еще и дочерью во Христе. Сначала она спросила о Дрейке.

— Он вернулся в мастерскую Пэлли, следуя вашим с Россом указаниям, и занялся работой, — ответил Сэм. — Отремонтировал крышу, расчистил все вокруг, купил и смастерил кое-какую мебель, нашел применение любезно посланным тобой шторам, коврам и половикам. Он снова открыл мастерскую после всех потерь и скоро начнет вспахивать поля. Но его душа по-прежнему в трясине уныния. Боюсь, его по-прежнему гнетут адские муки, и он все еще далек от Бога.

— Сэм, — начала Демельза, — как я уже говорила, мое беспокойство насчет Дрейка немного иного рода. Разумеется, я хочу, чтобы он был счастлив в загробной жизни. Но сейчас меня больше заботит его счастье в жизни нынешней. Я спрашиваю о его настроении, не о душе.

— Сестра, — сказал Сэм, — Дрейк тих и уныл, а это, как ты знаешь, не в его натуре.

— Он видится с Розиной?

— Нет, насколько я знаю. Я бы на это не рассчитывал.

Демельза поднялась и стряхнула прядь волос с лица. Сэм взглянул на нее — в темно-сером платье, с ключами на поясе, и подумал, какой юной она до сих пор выглядит. Но бледной. И не такой хорошенькой. Словно что-то мучает ее душу.

— Что-то не так, сестра? Что-то тревожит твою душу или тело?

— Возможно, и то, и другое, Сэм, — улыбнулась она. — Но я не могу об этом рассказать.

— Лучший способ облегчить душу — излить ее Христу.

— Я и этого не могу сделать. Возможно, это даже печальней... Но расскажи мне о Дрейке. Он когда-нибудь рассказывал тебе о том, что случилось в Труро, или нет?

— Миссис Уитворт не пожелала его видеть. Она отвернулась от него, словно они незнакомцы. Дрейк говорит, она изменилась до неузнаваемости. Почти помешалась, по его словам. И, конечно, смотрит на Дрейка свысока. Ох, что же... Был ли этот брак плох или нет, Дрейк не мог ничего заметить, пока не стало слишком поздно. Я не говорил тебе о визите двух констеблей?

— Они приходили к тебе? Когда? Из-за чего?

Демельза слушала рассказ Сэма с замиранием сердца, частично терзаясь ужасными подозрениями, связанными с этим визитом, частично думая о Россе — о том, мог ли кто-то еще дать против него показания. Если так, не вынудили ли его признаться во время ее отсутствия? У нее внутри все перевернулось. Если корнуольские власти допросили даже Дрейка, то лондонские, куда более эффективные и суровые, в конце концов доберутся до Росса...

— Я подумал, если леди Уитворт подозревала...

Демельза не сразу сумела вновь сосредоточиться на рассказе Сэма.

— Ты о чем?

— Ну, миссис Уитворт... Морвенна — она ведь говорила, что любит Дрейка. А потом так жестоко и недружелюбно его отвергла. Вот я и подумал, раз леди Уитворт подозревала, что Дрейк мог приложить руку к смерти мистера Уитворта, Морвенна могла заподозрить то же самое.

— Думаешь, поэтому она его и отвергла?

— Может и так.

Демельза задумалась, а затем решительно покачала головой.

— Как бы то ни было, если Морвенне был небезразличен Дрейк, она хорошо его знала. А всякий, кто хорошо знает Дрейка, никогда не заподозрит его в чем-то подобном.

Они сделали еще несколько шагов. Как скоро Росс уезжает из Лондона? Может, через несколько дней, возможно, уже уехал — если ему позволили... И как, задумалась Демельза, он отреагировал, прочтя ее записку? Сейчас их отношения были непредсказуемы больше, чем когда-либо. Все что они говорили, делали или думали упиралось в нескончаемую преграду уязвленного самолюбия и непонимания.

— Извини, Сэм, что ты сейчас сказал?

— Я просто хотел спросить, когда ты была в Техиди, ты ее не видела?

— Мы с ней были там в разное время. Росс ездил туда два или три раза, но он почти не знает Эмму. Хочешь, чтобы я разузнала?

Сэм хрустнул пальцами.

— Не нужно. Она замужем, и я молюсь о том, чтобы брак был счастливым. Пусть лучше будет так.

— В Лондоне говорят, что дорога в ад вымощена благими намерениями. Кажется, это случилось и с моими благими намерениями — и насчет себя, и насчет братьев, —горько произнесла Демельза.

Сэм взял ее за руку.

— Никогда не говори так, сестра. Никогда не жалей о том, что сделала по доброте душевной.

Через два дня Демельза прошла пять миль, чтобы увидеться с Дрейком. После слишком малоподвижной жизни в Лондоне она надеялась, что прогулка поможет успокоить противоречивые чувства. Демельза также услышала, что Джуд Пэйнтер очень плох, и поэтому решила навестить его по пути. Не хватало только, чтобы еще кто-нибудь умер.

В заросшей орешником долине бурлил красный ручей и дымила Уил-Грейс. Лязг оловянных дробилок, рев ослов, скрежет телег (можно ли после этого назвать Лондон самым шумным городом?), едущих мимо Уил-Мейден вниз, к церкви Сола и в долину. На пустоши паслись козы, довольствующиеся тем, чем не могло питаться никакое другое домашнее животное. Но Демельзе нужно было зайти к Нэнфанам — приболела Шар.

Добравшись до дома Пэйнтеров, она с облегчением увидела, что Джуд сидит в кровати и выглядит чуть лучше. Конечно, он похудел — словно бульдог, замаринованный в спиртовом растворе — но зато как обычно был полон недовольства и ел всё, что предложат. Пруди признала, что чувствует он себя плоховато, но дело, по ее словам, только в приступе подагры и желчи, да и те лишь оттого, что он напился в прошлую субботу у Твиди, а затем перепутал дорогу домой и упал в деревянный пруд Паркера, и очень жаль, что не подох прямо там, положив этому конец.

Деревянными прудами называли запруженные части ручья, где вымачивали древесину. Дерево там становилось страшно скользким, и Джуд язвительно прокомментировал это такими словами:

— Но поплохело мне еще до того, как пить дать. Неа, миссис, и не потому, что я надрался. Шел я домой трезвым и медленно, как улитка. На башке шляпа, на носу шарф для тепла, я топал домой не быстрее улитки, потому как мне поплохело от работенки, которую я делал цельный день для вдовы Трембл. Ну и толстухой же она была, ейный гроб с трудом поместился в яму. Говорят, она и в гроб не влазила, пришлось ей бока уминать. Так она и останется скрюченной до самого Судного дня! И кто знает, что скажет Господь, когда увидит женщину, лежащую в гробу наперекосяк? Вот уж он удивится, это точно. Вот стыдоба! Ну и видок будет! Смотри, Пруди, как бы и с тобой такое не приключилось, когда придет твой черед.

— Только прежде я увижу в гробу тебя, — заявила Пруди.

— Ага, вот была б ты на моем месте, трезвая, как стеклышко, али еще трезвее, и переходила б через тот мостик! Он не больше десяти шагов, и тут я, значит, ставлю ногу, и, мать честная, а доска-то как хрясь! Я и поскользнулся, поехал, значится, вниз, прям как по обледенелому гусиному дерьму. И шаг за шагом — чем дальше, тем больше съезжал, пока ноги совсем не разъехались, а я шлепнулся в воду. Ох, до чего ж глубоко! И наглотался-то, а смердит там помойкой. Это просто счастье, что у меня хватило сил добраться до дома! И с тех пор я так и не встал на ноги!

— Да ты и прежде на них не держался, — сказала Пруди. — И никогда не будешь. До второго пришествия уж точно. Да и опосля. Пока всходит солнце, Джуд Пэйнтер не будет твердо стоять на ногах. Таким уж ты уродился, ага!

Демельза провела там двадцать минут, узнала последние местные сплетни, а потом удрала на более благотворный свежий воздух. Пруди вышла следом и получила обычные полгинеи. Пруди рассыпалась в благодарностях, но задолго до того Демельза уже отошла достаточно далеко, и до нее долетали только обрывки ссоры, вновь разгоревшейся в коттедже.

Она прошла через Грамблер и мимо ворот Тренвита — теперь все делали круг, чтобы не пересекать землю Уорлеггана. Поэтому Демельза двинулась к бухте Тревонанс, Плейс-хаус был вне поля зрения, за холмом. Волы вспахивали поле, и Демельза услышала, как мальчишки погоняют их ритмичными выкриками.

— Давай, Бурый, давай, Орешек. Ну-ка, Дикий, ну-ка, Граф. Давай, Бурый, давай, Орешек. Ну-ка, Дикий, ну-ка, Граф.

Они продолжали нараспев. Демельза остановилась и немного понаблюдала за ними. Над морем повисла гряда облаков, похожая на шерстяное одеяло.

Она спустилась с холма к мастерской Пэлли.

Дрейк подковывал лошадь, а рядом ожидал фермер. Дрейк быстро улыбнулся Демельзе, а фермер прикоснулся к шляпе.

— Я быстро, — сказал Дрейк.

— Не торопись, — ответила она и прошла в дом.

III

Они выпили чаю и долго разговаривали, а потом Демельза собралась уходить. Дрейк рассказал ей больше, чем кому бы то ни было прежде, частично потому, что целых два с половиной месяца не видел любимую сестру, а частично потому, что с момента его последней и окончательной трагедии прошло уже семь месяцев.

Болезненно переживая собственные воспоминания, Демельза выслушала его с глубоким сочувствием.

— Теперь я никогда не женюсь, — сказал Дрейк, — но уверен, что Сэм женится. Сейчас я уже ничего не чувствую. Как и прежде, я тружусь. Тружусь в поте лица. Наверное, когда-нибудь я разбогатею! — засмеялся он. — Может, это и неплохо для тех, кто хочет иметь деньги — разочароваться в любви. Не о чем больше думать.

— Ты ведь не думаешь о том, чтобы зарабатывать деньги.

— Не думаю. Я просто работаю, и они сами прибывают!

— Дрейк, ты помнишь Рождество прошлого года? Ну так вот, в этом году Кэролайн хочет устроить праздник в Киллуоррене, а не в Нампаре. Но всё остальное будет так же. Если она устроит прием, и мы пойдем, то обещай, что тоже придешь, как в прошлом году.

— Если вы пойдете?

— Ну... это еще не точно. После Лондона многое изменилось. Не знаю, как теперь Росс отнесется к рождественскому приему.

Дрейк заметил выражение лица сестры и понял глубину проблем, ожидающих Росса по возвращении.

— Но даже если мы с Россом туда не пойдем, или не пойдет один из нас, я все равно хочу, чтобы ты пошел. Я знаю, Кэролайн пригласит тебя и Сэма. Ты не должен ощущать барьеров из-за того, что они богаты. Они мои лучшие друзья.

— Она всегда была добра ко мне. Отдавала мне всю возможную работу. А иногда, когда постоянно здесь жила, и сама заходила поболтать, как будто мы ровня.

— Вот видишь.

— Давай подождем до Рождества, сестренка.

Демельза выглянула на улицу. Небо над всей землей куталось в одеяло облаков.

— Мне пора. Я сказала, чтобы меня ждали к обеду.

— Там ветер и дождь. Оставайся и перекуси со мной.

— Не сегодня, Дрейк. Но благодарю.

— Я могу проводить тебя часть пути.

— Нет, ты потеряешь клиентов.

— Клиенты подождут.

Дрейк дошел с ней до вершины холма Сол. На землю лег влажный туман, и Дрейк смотрел, как Демельза входит в серую дымку — в плаще с капюшоном на голове, в длинной серой юбке и крепких башмаках — пока она не исчезла из вида в еловом лесу у Уил-Мейден. Тогда он повернулся и зашагал домой, склонив голову под пронизывающим дождем.

В мастерской его дожидался Фармер Хэнкок, и он уже начал терять терпение. Он привел подковать двух волов и еще утром присылал мальчишку сказать об этом Дрейку, но Дрейк забыл. И следующий час он усердно трудился, а когда Хэнкок ушел, отрезал пару ломтей ветчины, которую купил вчера у Треветанов, зарезавших свинью. Вкупе с хлебом, чаем и двумя яблоками это был неплохой обед, а как только Дрейк с ним покончил, новая работа заняла его до четырех.

Так прошел день. Вскоре должно было уже стемнеть, с поля вернулись близнецы Тревиннарды, промокшие до нитки и горящие желанием побыстрей пойти домой. Дрейк отпустил их и пошел к воротам посмотреть, как они бегут вверх по холму к Сент-Агнесс.

Зимой работы было меньше, в темноте мало кто приходил, и в долгие вечера, которые раньше Дрейк проводил при свечах за изготовлением лопат, лестниц и других инструментов для продажи на шахты, теперь, после пожара, он мастерил мебель вместо сгоревшей. От этого он больше уставал, но зато получал настоящее удовольствие, какое мало что ему доставляло. Поначалу Дрейк использовал древесину низкого качества, но недавно приобрел хороший дуб и орех и решил заменить все наскоро сколоченные предметы.

Что ж, хватит уже бесконечно стоять тут, пока дождь моросит в лицо. Больше никто не придет. Нужно покормить кур и гусей, которых он откармливал на Рождество.

Дрейк повернулся к дому, и тут его зоркий глаз заметил человека в длинном плаще, спускающегося от Сент-Агнесс с саквояжем. Человек, похоже, плохо знал дорогу, остановился у коттеджа Робертсов и, судя по всему, спросил, как пройти. Мистер Робертс указал вниз по холму. Человек двинулся дальше. Одет он был не слишком элегантно, но выглядел прилично — явно не нищий или бродяга.

Дрейк зашел в сарай, набрал корм для кур и положил его в миску, чтобы легче было раскидывать. Потом покормил кур, наблюдая, как они проворно устремились к нему, а затем рассыпались по двору вслед за едой, как выпущенные дротики.

Он услышал стук в ворота и пошел открывать. Человек у ворот сказал:

— Будьте добры, не могли бы вы объяснить... Ох... — И затем сбившимся голосом, — Дрейк!

Дрейк уронил миску, та закатилась за угол, и остатки корма разлетелись по всему двору.

— Ох, любимая... — сказал он. — Ты пришла домой?

IV

Она села напротив него в крохотной гостиной, волосы после дождя обвисли, на ресницах близоруких глаз слезинки. Морвенна сбросила плащ, и в коричневом шерстяном платье стала похожа на высокую болотную птицу, заглянувшую в поисках укрытия, но стоит ей обсохнуть и отдохнуть, как она снова улетит. Дрейк опустился на колени, чтобы расстегнуть ее мокрые туфли с тупыми носами, но Морвенна съежилась от его прикосновения. Она держала в руке чашку чая, согревая руки и сдерживая дрожь.

— Я вышла утром, — быстро заговорила она почти без пауз. — Рано утром. Сначала я решила оставить ей записку, но это показалось мне трусостью, и я подумала, что если в прошлом я иногда трусила, то сейчас пора остановиться. И я вошла к ней в спальню, пока она еще не встала, и рассказала, как собираюсь поступить. Сначала она рассмеялась и не поверила, потом поняла, что я и впрямь намерена это сделать, и она... она раздулась от злости. Как... как мой... как часто делал Осборн... От злости, раздражения или неудачи он становился больше.

Дрейк молча смотрел на нее, не в силах поверить, что она здесь.

— Она сказала, что остановит меня, сказала, что позовет слуг, велит меня запереть, а потом меня отошлют в специальное заведение, как когда-то пытался Осборн. Я ответила, что у нее нет на это права — теперь я вдова, да и кому до меня есть дело? Какая ей разница? Я только лишняя обуза, и я оставлю ей своего сына... своего сына.

— Не рассказывай, Морвенна, если это тебя расстраивает.

— Но я хочу рассказать, Дрейк, я должна. Должна рассказать тебе всё, что могу...

Она всхлипнула и ненадолго замолчала. Горячий чай вернул ее щекам румянец.

— И тогда она накричала на меня, кричала долго, а потом сказала, ладно, мол, я могу уйти, но только с тем, что на мне, и чтобы не вздумала возвращаться, хоть на коленях, а я сказала, что никогда не вернусь, ни на коленях, ни как-либо еще. И я ушла, дошла до ближайшей фермы, и фермер подвез меня на телеге до Грампаунда, а оттуда через несколько часов я села в карету до Труро, там мне снова пришлось подождать, пока я не нашла фургон в эту сторону. Он довез меня до Гунбелла, а затем я пешком пришла сюда. Пришлось часто спрашивать дорогу, потому что я понятия не имела, где ты живешь.

Дрейк всё смотрел и смотрел на нее. В последний раз он видел ее так близко, разговаривал с ней наедине больше четырех лет назад. Дрейк заново узнавал ее черты. Морвенна тоже посмотрела на него, и он отвел взгляд.

— Ты ела?

— Утром.

— У меня есть ветчина. И немного сыра. А еще яблоки и хлеб.

Она покачала головой, словно всё это было совершенно неуместным.

— Давай я принесу тебе одеяло, чтобы ты могла в него завернуться, — предложил Дрейк.

— Дрейк, я должна рассказать тебе о том, что случилось в апреле.

— Разве теперь это имеет значение?

— Для меня имеет. Я должна рассказать. Даже если тебя это заденет.

— Тогда расскажи. Ничего не имею против.

Морвенна смахнула с брови мокрую прядь. Ее глаза походили на темные омуты.

— Ты знаешь, что я никогда не любила Осборна?

— Ты его ненавидела.

Она задумалась.

— А знаешь, раньше я не понимала, что такое ненависть. Я просто не знала такого чувства. Лишь после замужества. Это ужасно. Она выжигает в человеке всё доброе. Как будто дитя за несколько месяцев превращается в старуху. — Она поежилась. — Мне хотелось бы забыть одно то, что я испытывала подобное к Осборну, к любому человеку. Дрейк, давай я просто скажу, что никогда его не любила.

— Пусть будет так.

— Когда родился Джон, мой сын, я заболела, но почувствовала себя гораздо хуже и душой и телом, узнав, что во время моей болезни Осборн нашел другую женщину, я не могу сказать тебе, кто она, но для меня это было физически омерзительно, настолько омерзительно... хотя мне никогда не хотелось, чтобы он ко мне вернулся... Ох, я всё неправильно рассказываю!

Дрейк встал и взял у нее чашку, снова наполнил ее и вернул. Он опять отметил, что Морвенна как будто съежилась от его прикосновения.

— И потом, еще через несколько месяцев, не могу вспомнить, когда точно, эта другая женщина... ее не стало, и он захотел возобновить отношения со мной. Я отказалась, и мы страшно поругались. Я продолжала ему отказывать и угрожала ужасными вещами. Довольно долго, наверное, года два, я не позволяла ему ко мне притрагиваться... Но затем, всего месяца за полтора до своей смерти, он пришел... в общем, он взял меня силой. И потом еще. Не один раз. Стоило этому начаться, как он повторял снова и снова...

Дрейк сжал кулаки.

— Ты точно должна мне всё это рассказывать?

— Да! Я должна объяснить, почему после его смерти я чувствовала себя грязной, одна мысль о плотском прикосновении, любом прикосновении, доводила меня до исступления. Прежде, когда я ему отказывала, он иногда называл меня безумной, но после его смерти я приблизилась к этому состоянию более чем когда-либо в жизни! Ты это понимаешь, Дрейк? Всё прекрасное, что было между нами, вся нежность, все подлинные чувства — всё то, что может возникнуть между любой девушкой и молодым человеком, хотя не думаю, что многие чувствуют так же глубоко, всё это превратилось в мерзость и грязь.

Дрожащей рукой она поставила чашку на стол. В камине потрескивали свежие дрова, и край юбки Морвенны стал подсыхать.

— Когда мне было лет пятнадцать, — произнесла Морвенна, — как-то раз я пошла с отцом в Сент-Неотс, где он читал проповедь. На следующий день по дороге домой мы наткнулись на охоту, и я увидела мертвого оленя... Я никогда этого не забуду. Вся его грация, гибкость и красота распростерлась на скале, нож вспорол ему живот, и кишки, сердце и печень вывались наружу и смердели на солнце!

— Морвенна!

— Но это был тот же самый олень, тот же самый олень! И когда ты пришел, я могла думать лишь о физическом контакте двух тел, который вызывает у меня отвращение, и мурашки, и рвотные позывы. Теперь ты понимаешь, какой я стала — слегка... слегка безумной.

— Любимая...

— А еще, — добавила она, — в ту неделю, когда он погиб, я обнаружила, что снова ношу ребенка.

— И?.. — Дрейк посмотрел на нее и невольно перевел взгляд на талию.

— Я потеряла его два месяца назад. О, не намеренно. Я ничего не делала. Но мне кажется, бедное создание просто понимало, что я... Что я его ненавижу. Опять это слово! А я сказала, что больше не буду его повторять. Я потеряла ребенка. Это просто случилось.

Дрейк медленно выдохнул.

— И вот ты пришла.

— Я почувствовала, что должна хотя бы тебя увидеть.

— Молюсь, что не только это. Куда еще ты можешь пойти?

— В Тренвит.

Дрейк не ответил, подошел к камину, нагнулся и снова пошевелил дрова, потом быстро спустился по двум ступенькам в кухню, положил на кусок хлеба тонкий ломтик ветчины и принес на тарелке.

— Поешь.

— Не хочется.

— Тебе нужно поесть, ты давно уже ничего не ела.

Морвенна неохотно откусила кусок и проглотила, потом откусила еще один. Дрейк наблюдал за ней. Закончив с половиной сэндвича, она улыбнулась.

— Почему в Тренвит? — спросил Дрейк.

— Это лучшее место из возможных. Там живет кузина моих родителей.

— Ты так хочешь их видеть?

— Они всегда были добры.

— Но сначала ты пришла сюда.

— Я должна была тебя увидеть, я же объяснила.

— И всё?

— Да... Это всё.

Наступила долгая пауза.

— Когда я пришел в Труро, чтобы с тобой повидаться, то думал, что увезу тебя, попрошу выйти за меня замуж, как только этого позволят приличия после траура. Я так торопился... Это был внезапный порыв, мне стоило подумать получше.

— Тогда ты не знал всего того, о чем я сейчас рассказала.

— Но теперь... Ты выйдешь за меня, Морвенна?

Она покачала головой, не глядя на Дрейка.

— Я не могу, Дрейк.

— Почему?

— Из-за того, о чем я тебе рассказала. Потому что я чувствую то, что чувствую.

— Что это значит?

— Я слишком мало могу дать тебе взамен.

— Ты можешь дать себя. Только этого я и хочу.

— Но именно этого я не могу дать.

— Почему, любимая?

— Дрейк, ты не понял. Потому что я по-прежнему ощущаю себя грязной. Я не могу думать о любви, о супружеской любви, без отвращения. Если ты сейчас меня поцелуешь, возможно, я и не задрожу, потому что другие меня целуют. Это может быть просто дружеским приветствием. Но если ты дотронешься до меня, я тут же отпряну, потому что вспомню о его руках. Разве ты не заметил, когда расстегивал мои ботинки?

— Да.

— Обувь в особенности. Но и всё остальное. Потому что я безумна. Немного. По поводу этого. При мысли о том... чтобы лечь с мужчиной... о любом телесном контакте... о том, что за этим следует... при одной мысли!..

Она опустила голову.

— Даже со мной?

— Даже с тобой.

Морвенна вытащила из сумочки очки и вытерла их платком.

— Пришлось снять очки по дороге сюда, иначе дождь меня ослеплял. Теперь я могу получше тебя рассмотреть, Дрейк, — сказала она будничным тоном. — Мне нужно уходить. Спасибо за теплый прием. После того, как я обошлась с тобой в апреле, ты был так добр со мной.

Дрейк встал, но не подошел ближе, сохраняя дистанцию.

— Морвенна, я должен сказать тебе, что незадолго до его смерти... смерти мистера Уитворта я собирался жениться на девушке из Сола, Розине Хоблин. Я думал, что потерял тебя навсегда. Друзья твердили, что я понапрасну растрачиваю жизнь. Ну вот. Вот я и решил жениться на Розине. Но услышав, что Уитворт погиб, я пошел к Розине и попросил ее меня отпустить. Так она и сделала, потому что это честная, открытая и хорошая девушка. И я пошел в Труро. А ты меня отвергла. Но когда ты меня отвергла, я не вернулся к Розине, не вернулся бы, даже если бы она приняла меня обратно. Я решил никогда не жениться. Сказал сестре — она как раз сегодня здесь была — сказал ей сегодня, что никогда не женюсь. И это истинная правда, ни слова лжи! Так вот...

Дрейк опустил взгляд на Морвенну.

— И?

— Не лучше ли будет тебе выйти за меня, чем смотреть, как я до конца дней буду жить бобылем?

— Дрейк, ты так и не понял.

Она закрыла рот рукой.

— О нет, я понял. — Он хотел было сесть рядом с Морвенной, но вовремя остановился и еще немного отошел. — Будь моей женой перед лицом церкви, возьми мою фамилию — это всё, о чем я прошу. Любовь... то, что ты называешь любовью, плотская любовь — если когда-нибудь она придет, то хорошо. Если нет, то и не надо. Это будет зависеть только от тебя.

Морвенна слегка отодвинула руку от губ.

— Я не могу этого просить. Это будет несправедливо по отношению к тебе. Ты же меня любишь! Я знаю. Как же ты сможешь сдержать это несправедливое обещание?

— Когда я даю обещания, я их выполняю. Ты достаточно меня любишь, чтобы в это поверить? — Она кивнула, и Дрейк продолжил, — послушай, почему ты сегодня сюда пришла? — Морвенна удивленно посмотрела на него, — разве не потому, что хотела меня видеть? — Она кивнула. — В жизни есть много всего помимо плотской любви, разве не так?

— Да... о да, но...

— Будь честной. Ты правда не хочешь быть со мной? Разве ты не хочешь быть со мной больше, чем с кем бы то ни было на свете?

Она долго колебалась и снова кивнула.

— Но...

— Разве это не важнее всего остального? Быть вместе. Вместе трудиться. Разговаривать. Гулять. В любви так много граней, даже если эта не та любовь, о которой ты говорила. Рассвет, дождь, ветер и облака, шум моря и птичьи крики, и... и мычание коров, пшеница на полях и запах весны. Пища и чистая вода. Свежие яйца, теплое молоко, только что выкопанная картошка, домашнее варенье. Дымок костра, птенцы малиновки, колокольчики, тепло камина... Я могу еще многое назвать. Но если ты наслаждаешься всем этим вместе с любимым человеком, то удовольствие во много раз больше! Думаешь, я не отдал бы всё только ради того, чтобы ты сидела в этом кресле и улыбалась? Что за жизнь, если провести ее в одиночестве?

— Ох, Дрейк, — сказала Морвенна, и слезы покатились по ее лицу и на руки, закапали на платье, уже и так вымокшее под дождем. — Боже, я... я... я этого боялась...

— Нельзя бояться того, чего хочешь больше всего на свете.

— Нет... Я боялась собственной слабости. Боялась, что никогда не сумею тебя убедить. Конечно же, я тебя люблю. Я так часто повторяла это ночами. Иногда это звучало как молитва, придающая сил. Но это не значит, что я не изменилась. Дрейк, я искалечена... внутри... морально.

— Ну вот, смотри, — сказал он. — Я и не подойду к тебе, даже чтобы вытереть слезы.