Перевод Т. Сальниковой

– Вон он!

Оба подались вперед, и вертолет резко накренился. Внизу показался берег.

– Кругом болото – как бы не промахнуться.

Летчик поднял голову, машину сразу же развернуло и понесло. Белесые холмы Дувра скрылись из виду. Вертолет принялся кружить над лугами, взбивая лопастями мокрый снег – огромная стрекоза, которая ищет, куда бы ей опуститься.

– Стоп! Вниз!

Машина села и окунулась в траву. Тот, что сидел рядом с летчиком, с ворчанием откинул прозрачную дверцу и осторожно, точно у него не разгибалась спина, выбрался из кабины. Он попытался бежать, но очень быстро сбился с дыхания и, тщетно пытаясь перекрыть ветер, крикнул:

– Гарри!

Бегущий в гору человек на секунду замер на месте.

– Я не сделал ничего плохого! – отозвался он.

– Да это же я, Гарри! Это я – Сэм Уэлз! Старик, за которым гнались, замедлил шаги и наконец застыл на краю обрыва, над самым морем, обеими руками держась за свою длинную бороду и зажмурив глаза.

Сэмьюэл Уэлз пыхтя плелся за ним, однако близко не подходил – боялся спугнуть.

– Черт бы тебя побрал, Гарри. Прошло уже несколько недель. Я боялся, что не найду тебя.

– А я боялся, что найдешь.

Гарри наконец решился открыть глаза и с опаской взглянул сначала на свою бороду и руки в перчатках, затем – на своего давнишнего друга, Сэмьюэла. Теперь они стояли рядом на мокром холодном камне – два древних, совсем седых старика. Они так давно знали друг друга, что было непонятно и неважно, кто у кого перенял манеры и мимику. Их вполне можно было принять за двух братьев. Вот только у того, что прилетел на вертолете, из-под темной одежды почему-то выглядывала яркая рубашка, какие носят на Гавайях. Гарри старательно отводил от нее взгляд.

В глазах у обоих дрожали слезы.

– Гарри, я пришел предупредить тебя.

– Зря старался. Зачем бы я тогда тут прятался? Что, уже последний день?

– Последний.

Они стояли и размышляли.

Завтра Рождество. А сегодня еще засветло отчалят последние лодки. И Англия, эта каменная глыба в море тумана и воды, превратится в памятник самой себе, и дожди напишут на ней эпитафию. Весь остров отойдет в безраздельное владение чаек и сотен бабочек-данаид, что июньским днем разом выпорхнут в воздух, точно конфетти, выпущенное из хлопушек в честь моря.

Не сводя глаз с бьющихся о берег волн, Гарри спросил:

– Так, значит, к закату с острова уберутся все, до последнего кретина?

– В том-то все и дело.

– Дрянное дело. А ты, Сэмьюэл, пришел, чтобы затолкать меня в вертолет?

– Скорее уж – уговорить.

– Уговорить? Сэм, слава богу, ты знаешь меня пятьдесят лет. Мог бы понять, что я захочу остаться последним во всей Британии… нет, не так – последним во всей Великобритании.

«Последний житель Великобритании, – думал Гарри. – Что это там? Никак бой часов? Ну конечно, это сквозь изморось и время доносится гул Биг Бена. Как благовест последнему, кто остается, и последнему, кто покидает могильный холм державы и чахлый закат в море холодного света. Все. Все кончено».

– Послушай, Сэмьюэл. У меня уже вырыта могила. Не могу же я вот так взять и бросить ее.

– Но кто положит тебя в нее?

– Я сам, когда придет время.

– А кто засыплет твой прах землей?

– Ну, на это есть ветер. О господи! – Гарри с удивлением понял, что из его мигающих глаз хлынули слезы. – Что мы здесь делаем? Зачем эти проводы? Почему улетели последние самолеты, а последние лодки – уже в Ла-Манше? Где все, Сэм? Что, черт возьми, происходит?!

– Все очень просто, Гарри, – спокойно начал Сэмьюэл Уэлз. – Здесь дрянной климат. И всегда был таким. Никто даже не заговаривал об этом – что толку? Но теперь с Англией покончено. Будущее за…

Они разом перевели взгляды на юг.

– За какими-нибудь Канарами?

– За Самоа.

– И за берегами Бразилии?

– Не забудь еще Калифорнию, Гарри.

Оба негромко рассмеялись.

– Калифорния. Тебе бы все шутить. А правда, забавное местечко… Выходит, сегодня миллион англичан растянулся от Сакраменто до Лос-Анджелеса?

– И еще один миллион осел во Флориде.

– Получается уже два – и это только за последние четыре года.

Они покачали головами.

– Да, Сэмьюэл, что бы мы ни говорили, а солнце все делает по-своему. Человек неизменно стремится туда, где потеплее – то есть на юг. Это ясно вот уже две тысячи лет. А мы как будто только что узнали. Первый загар всегда словно в первый раз – так же, как новая любовь. В конце концов мы оказываемся где-нибудь под чужим огромным небом и, щурясь на солнце, говорим: «О всемилостивейший Господь, научи нас!»

Сэмьюэл Уэлз с благоговейным трепетом покачал головой:

– Продолжай в том же духе, и мне не придется тебя похищать!

– Нет, Сэмьюэл, тебя, может, солнце чему-нибудь и научило, но меня, к сожалению, не смогло. А знаешь, ведь одному мне здесь будет скучновато. Вот если бы уговорить тебя, Сэм… Остались бы тут куролесить на пару, как когда-то сорванцами. – Он легонько толкнул товарища локтем в бок.

– Тебя послушать – так я предаю короля и государство.

– Да нет. Никого ты не предаешь – и предавать-то некого. Кто бы в восьмидесятом году, когда мы были мальчишками, мог представить, что в один прекрасный день обещание вечного лета разметает жителей туманного Альбиона по четырем южным континентам.

– Гарри, мне всю жизнь было холодно. Мне вечно не хватало свитеров и угля, чтобы согреться. Всю жизнь голубое небо только и увидишь в первый день июня – и то лишь сквозь узенькую щелочку между тучами. Всю жизнь в июле льет дождь и совсем не пахнет сеном, а первого августа уже начинается зима… И так год за годом, год за годом, Гарри… Я больше этого не вынесу.

– Ну что ж, тебе и незачем. Нашему народу уже хватило. Вы все, все заслужили этот долгий отдых на Ямайке, в Порт-о-Пренсе и Пасадене. Давай тогда просто пожмем друг другу руки! Ведь мы с тобой переживаем сейчас величайшую минуту в истории! И так случилось – что это именно мы с тобой…

– Действительно.

– Знаешь, Сэм, когда приедешь и поселишься на Сицилии, в Сиднее или в Нейвл-Орандже штата Калифорния, поведай миру об этой исторической минуте. Может, попадешь в газетную полосу. А книги по истории? Уж нам с тобой наверняка должны выделить хотя бы полстранички – последнему, кто уехал, и последнему, кто остался… Э-э, Сэм, смотри не сломай мне ребра! А впрочем, черт с ними, валяй – больше уж мы с тобой не обнимемся.

Тяжело дыша, старики отстранились друг от друга – глаза у обоих были мокрыми от слез.

– Гарри, может, проводишь меня до вертолета?

– Дудки. Еще подумаю о солнце да и соблазнюсь улизнуть вместе с тобой из этой сырости.

– Вот и хорошо.

– Скажешь тоже! А кто будет охранять берег от нормандцев, викингов, саксонцев? Нет уж, я останусь. Сначала наведаюсь в глубь острова, потом отправлюсь в дозор по всему побережью от Дувра до самых северных скал и в конце концов снова вернусь сюда через Фолкстоун.

– На случай, если Гитлер протянет свои железные лапы, старина?

– Всякое может быть.

– И как же ты будешь с ним сражаться, Гарри?

– А ты думаешь, я отправлюсь один? Возможно, по пути я повстречаюсь на берегу с Цезарем. Он успел проложить парочку дорог. По ним я и пойду и из всех посягателей отберу только самых лучших – тех, кто сумеет отразить остальных. Я сам – больше ведь некому – стану вызывать призраков и выбирать для острова историю.

– Да-да, конечно.

Последний житель обратил взор на север, потом – на запад и наконец – на юг.

– Я проверю все замки и маяки, прислушаюсь к орудийному грохоту в узких морских заливах, пройдусь с унылой волынкой по Шотландии. Ну а когда до Нового года останется всего неделя, Сэм, я поплыву на лодке вниз по Темзе. И до конца моих дней каждое тридцать первое декабря я, ночной страж: Лондона, буду заводить его часы и заставлять звучать церковные колокола. Колокола Святого Клемента сыграют «Апельсины и лимоны»[11]. Оживут колокола на башне Сент-Мэри-ле-Боу. Запоют и те, что украшают собор Святой Маргариты и собор Святого Павла… Я буду звонить для тебя, Сэм. А вдруг ледяной ветер, что подует отсюда на юг, вольется в ваш теплый воздушный поток и тронет седые волоски в твоих загорелых ушах…

– Я буду слушать, Гарри.

– Внимательно слушай! Я буду заседать в палате лордов и в палате общин, часами спорить, чтобы в конце концов победить. Я выступлю с речью и скажу, что еще никогда в истории не были столь многие в такой степени обязаны единицам. И я услышу вой сирен и многое другое из того, что по радио передавали тогда, когда нас с тобой еще на свете не было. А за несколько секунд до первого января я заберусь к мышам в Биг Бен и буду слушать последние удары старого года. И непременно посижу на Сконском камне[12].

– Ну да!

– А ты как думал! Или уж, во всяком случае, на том месте, где он стоял, пока его не отправили на юг, в Саммерз-Бей. Кстати, мне понадобится скипетр… Впрочем, сгодится и прихваченная декабрьским морозом змея. Да, надо будет еще склеить корону. И называться я буду другом Ричарда, Генрихом – отверженным потомком Елизаветы Первой и Елизаветы Второй. В заброшенном Вестминстерском аббатстве я останусь совсем один – с прахом Киплинга и с погребенной прямо под ногами историей, очень старый и немножко выживший из ума… Так неужели я, который правил и которым правили, не могу избрать себя королем этих туманных островов?

– Конечно, можешь, и никто тебя за это не осудит.

Сэмьюэл Уэлз еще раз крепко стиснул плечи друга и поспешил к ожидавшему его вертолету. На половине дороги он вдруг обернулся и крикнул:

– Надо же – мне только что пришло в голову… Тебя ведь зовут Гарри. Ничего себе имечко для короля!

– Имя как имя – мне нравится.

– Ты простишь меня за то, что я уезжаю?!

– Солнце прощает все, Сэмьюэл. Иди туда, куда оно тебя зовет.

– А как же Англия – простит ли она?

– Англия там, где ее народ. Я остаюсь с ее мертвецами. Ну а ты, Сэм, уезжаешь вместе с живыми – с ее кровью и плотью!

– Прощай!

– Храни тебя Господь – тебя и твою желтую рубашку!

Оба еще махали руками и что-то кричали, но из-за ветра уже не слышали друг друга. Наконец Сэмьюэл забрался в вертолет, который тут же взвился в воздух и поплыл по небу, словно огромный белый цветок.

Задыхаясь от рыданий, последний житель Великобритании стоял и кричал самому себе:

– Гарри! Ты ненавидишь перемены? Ты против прогресса? Ведь ты же все прекрасно понимаешь! Ты знаешь, что на корабли и самолеты всех выманило обещание хорошей погоды.

– Да-да, – соглашался он с самим собой. – Я все отлично понимаю… Конечно, где им устоять, когда искушают настоящим жарким августом – августом, которому не будет конца?

Он плакал, скрежетал зубами и, подойдя к самому краю обрыва, грозил исчезающему в небе вертолету кулаком.

– Назад! Предатели! Как можете вы бросить старуху Англию, а с нею вместе – Пипа[13], Железного Герцога[14] и Трафальгарскую площадь, бросить залитый дождем Хорсгардз[15]! Неужели вы оставите горящий Лондон, когда кругом гудят бомбы и воют сирены?! И как отказаться от новорожденного, которого высоко поднимают на руки над дворцовым балконом? А похоронный кортеж: Черчилля? Ведь он все еще плывет по улицам – он все еще там! И Цезаря, который не пошел тогда в Сенат, и Стонхендж… Как сможете вы бросить все это – ну, скажите мне как?!

Опустившись на самом краю обрыва на колени, наедине с рокочущим внизу морем, последний король Англии – Гарри Смит – стоял и плакал.

А вертолет, взяв курс на жаркие южные острова, где всеми птичьими голосами звонко поет лето, постепенно растаял в небе.

Старик оглянулся на берег и задумался – он показался ему таким же, каким, наверное, был сто тысячелетий назад. Кругом та же тишина и первозданность… Разве что тогда не было еще пустых остовов городов и короля Генриха, старого Гарри, Генриха Девятого…

Наугад порывшись в траве, он отыскал свой мешок, в котором лежали книги и немного шоколада. Там были Библия и Шекспир, Драйден и Поуп, засаленный томик Джонсона и истрепанный томик Диккенса. Гарри поднял мешок и вышел на дорогу, которая пролегала по всей Англии.

Завтра наступит Рождество. Старик мысленно пожелал миру добра. По всей планете люди уже сделали себе подарки – они подарили себе солнце. Опустела Швеция. Покинули свои дома жители Норвегии. Во всем Господнем мире в холодных широтах уже не осталось никого. Люди зажили в свое удовольствие на Его самых лучших землях, наслаждаясь легким ветерком и безмятежным небом. Им не надо было бороться за существование. На юге, словно рожденные заново – так же, как завтра и каждый год рождается Христос, – они вернулись в свою извечную и всегда новую колыбель.

Вечером в каком-нибудь храме старик непременно попросит прощения за то, что назвал их предателями.

– И последнее, Гарри. Тебе понадобится синяя краска.

– Это еще зачем? – спросил он самого себя.

– Где-нибудь по дороге прихвати хотя бы синий мелок. Не им ли как-то раскрасили себя англичане?

– Да-да! Все стали синими с головы до ног!

– Ну что ж, под конец мы всегда возвращаемся к своим истокам…

Дул холодный ветер. Гарри покрепче натянул на голову шапку. Он попробовал на вкус первые снежинки, которые щекотали ему губы.

– Эй, милый малыш! – позвал старик, как будто чудесным рождественским утром выглядывал из воображаемого окна. Он разыгрывал представление, словно сам только что родился. – Славный мальчик, скажи-ка, висит ли в витрине у торговца, мимо которой ты сейчас проходил, такая большая птица – индейка?

– Да, она все еще там, – ответил мальчик.

– Так поди же за ней! Приведи сюда торговца, и я дам тебе шиллинг. Уложишься в пять минут – получишь целую крону!

Ребенок побежал за индейкой.

А старый Гарри Эбенизер Скрудж Юлий Цезарь Пиквик Пип и еще пять сотен имен вместе с ним, застегивая пальто и прижимая к себе мешок с книгами, тронулся в путь. Дорога была длинна и прекрасна. Волны грохотали, словно выпущенный в его честь орудийный залп. Северный ветер играл для него на волынке.

Через десять минут, когда, напевая, он скрылся за холмом, казалось, будто Англия застыла в ожидании людей, которые когда-нибудь еще ступят на ее землю…