«…Следующей повесили Клару Петаччи. Раздался женский визг. На несколько секунд, пока тела покачивались в прозрачном утреннем воздухе, воцарилась странная тишина. Крики и смешки прекратились. На мгновение лица стали серьезными и задумчивыми. Мы все вдруг почувствовали, как в воздухе повисло тягостное ожидание. Как будто мы погрузились в сон. Очнувшись от которого, мы обнаружили мир прежним. Казалось, что в течение нескольких секунд мы все осознали, что Дуче, наконец, мертв. Что он казнен без суда и что наступит час, когда все мы вместо унижений и оскорблений будем воздавать ему почести как герою и возносить в молитвах как святого…»

Квас пошарил по одеялу, нащупал пластиковую линейку, которую использовал как закладку, заложил страницу и захлопнул книгу. Он встал, быстро оделся и аккуратно заправил кровать. Стараясь не шуметь, подошел к холодильнику, вынул коробку с соком, поболтал ее и резко допил остатки. Было субботнее утро, и все в палате еще спали. Крадучись, Квас вернулся к своей тумбочке, достал пасту, щетку, полотенце, бритву и сигареты и так же, на мысках кроссовок, легко прихрамывая, вышел из палаты. Квас поправлялся.

Окатившись до пояса и побрившись, он вылез покурить на балкон. На свежем утреннем весеннем воздухе сигарета казалась необыкновенно вкусной. Квас сидел минут пятнадцать на потрепанной банкетке, привалившись к беленой стене, смакуя каждую затяжку, ловя молодые лучи солнца и радуясь утренней разноголосице птиц больничного сквера. Их чаще и чаще прерывал шум пробуждающегося огромного города. Много лиц у этого города, много жизней, уровней, лабиринтов, как в огромном доме. Есть в нем светлые залы, и чердаки, и чуланы, куда лучше не соваться.

В палате, куда Квас вернулся, помахивая полотенцем, все так же было тихо. Не спал только благообразный пожилой мужичок Николай. Он сидел на постели и из-за очков на желтом пергаментном носу читал толстую синюю книгу.

— С добрым утром! — тихо сказал Квас. — Коль, я окошко открою?

Квас медленно потянул за веревку, и форточка тихо откинулась. В палату, пропахшую за ночь больницей, потек хрустальный колкий сквознячок, и плавно зашевелилась салфетка, покрывавшая стакан с водой на тумбочке у окна.

— Во, совсем другое дело! — Квас сел на кровать и зевнул. — Николай, хорош читать, может, продолжим?

На полу, между их кроватями, стояла шахматная доска с недоигранной с вечера партией. Квас осторожно поднял доску и поставил на стул.

— Чей ход?

— Твой, Дим.

— Ага, так… Я уж не помню, чего там было. Ладно, вот.

Народ в палате зашевелился, двое с противоположной стороны потянулись в ванну. Игорь, молодой парень-шофер, проходя, включил маленький телевизор на холодильнике. Они играли до завтрака. После завтрака, после нехитрой больничной еды, Николай опять уткнулся в том Агаты Кристи, а Квас, нарезав ломтиками два больших яблока, завалился на кровать и углубился в биографию Муссолини. В субботу обычно его кто-нибудь навещал. Иногда приходили и в будни, но в субботу уж сто пудов. Сегодня мать прийти не сможет, поэтому он просигналил своим, чтобы подогнали машинку — оболваниться.

«…Сегодня (в мысли Кваса о трагедии Дуче вплыл звонкий голосок ведущей десятичасовых новостей) пресс-служба вооруженных сил стран НАТО в Косово подтвердила поступавшие ранее сообщения о нанесении нескольких ракетно-бомбовых ударов по позициям сербской полиции и спецназа в районе Приштины. По словам представителя пресс-центра сил НАТО в Косово, все точечные удары достигли своих целей. Все сообщения о многочисленных жертвах среди мирного населения, в том числе и албанского, о разрушении православного монастыря XVI века, а также информацию об уничтожении сербскими ПВО бомбардировщика „СТЕЛЛС“ представитель пресс-центра назвал „легкомысленными и несоответствующими действительности…“»

— Нормально, — изрек Квас. — Янки совсем оборзели… Приятно, что хоть «СТЕЛЛС»-то ихний подшибли…

— Да, блядь, сучара! — отозвались с крайней койки. — Я б их за яйца всех повесил! Косово же — это же вроде сербские земли-то…

— Почему наши им не помогают?

— Черномырдин — козел!

Дальше пошла дискуссия про Сербию, и молодой басок Кваса прекрасно вплелся в общий тон голосов, жаждущих американской крови.

Вошла сестричка.

— Разорались… Дим, к тебе там пришли.

— Ко мне? — вскинулся подкачанный паренек у окна, довольно молчаливый.

— Нее-е, к тебе, Димка, к Никодимову.

Квас почесал репу, взял сигареты и пошел из палаты. Сестричка легонько толкнула его локотком и уважительно подняла брови. Сердце Кваса заплясало в радостном предчувствии.

Квас вывалился из палаты и — вот оно! Суббота началась лучше некуда! У сестринского поста стояла Инна, из плоти и крови, в накинутом белом халате и двумя явно не пустыми пакетами, прислоненными к стене. В одном из них красиво вырисовывались апельсины, и виноград, и еще что-то, и еще… Она стояла спиной к нему, ожидая Кваса из палаты интенсивной терапии. За последнюю неделю здорово потеплело, и Квас если бы не посмотрел на градусник в палате, то понял бы это сейчас — Инна была одета довольно легко. Он с удовольствием полюбовался ее грациозной фигуркой, а потом тихо двинулся вперед.

Квас медленно подкрался сзади и необыкновенно нежно сказал:

— Всю жизнь работать на аптеку будешь! Инна вздрогнула и развернулась.

— Пфф-ф… Приветик! — Они легко поцеловались. — Откуда это ты вылез?

— Меня в обычную палату перевели. Скоро выпишут! — похвастался Квас. — Инн, погоди минуту, сейчас я все это дело в палату перетащу. — Он заглянул в пакет и присвистнул. — Нн-нууу… Ух! Ты прям меня балуешь! Спасибо.

Квас легонько поцеловал ее в шею под ухом. Инна потрепала его по обросшей голове.

— Оброс наконец-то. А кстати, тебе так лучше!

— Ладно, пошел я, — Квас взялся за пакеты. — Жди меня и я вернусь. Только очень жди!

Инна весело кивнула. Квас, когда вернулся, карманы его спортивной куртки оттопыривались — там лежали два апельсина.

— Итак, Инна, я весь твой. Пойдем сначала покурим на балкон?

Они вышли на залитый солнцем балкон, где Квас кайфовал утром. Там курили два парня из сороковой палаты, но они деликатно закруглились и вышли, Квас поручкался с обоими по очереди.

— Здорово! — протянул Квас, прикуривая.

— Здорово! — повторил он, протягивая девушке зажигалку.

— Такая погода, а ты в больнице, не обидно?

— У, еще как! Ну, ничего, скоро все мое будет — на этой неделе выписывают!

— Правда? — Инна слегка отодвинулась. — Да, ты выглядишь лучше, чем в тот раз.

— Ну, так еще бы, на здешних харчах-то…

В Квасе разом поднималось все что можно.

— Инна, — он придвинулся к ней. — Спасибо, правда!

— За что?

— Ну как, это… — Квас помялся. — Типа, помнишь же, как у нас все начиналось? Я, честно, и не думал, что ты придешь. А ты, видишь, не забыла…

— Чего это тебя вдруг потянуло? Я у тебя уже пятый раз…

— А может, мне хочется тебе в жилетку поплакаться? Я же так всегда скучаю по тебе…

Они поцеловались.

— Я же тогда так перепугалась, ты не поверишь! Я звоню — мне отец твой говорит, он, мол, в больнице. Я — что такое?! Он подрался и попал под машину. Я просто в шоке была!

— А, отец у меня молодец! — гордо сказал Квас. — Любит чего-нибудь по телефону ляпнуть, а потом у людей крыша едет!

— Я тогда — когда это случилось? Что с ним, серьезно ли? В какой больнице лежит? И в первую же субботу поехала. — Инна обняла его. — Мне потом так хреново было… Так тебя жалко было… А ты помнишь, как я приезжала?

— Конечно, — Квас курил, глядя себе под ноги. — Это было, когда я тебя увидел… Ну, я не могу сказать, когда я понял, что ты приехала, это просто пиздец. Это прям, знаешь, у меня тогда сил прибавилось… А все-таки, почему ты приехала тогда?

— На комплимент набиваешься? Ну хорошо — я же уже до твоей этой дебильной драки говорила — ты для меня уже не приключение. Я думала над этим раньше, но когда ты в больницу загремел… А потом когда я тебя увидела здесь, я поняла — я тебя люблю, Митька.

Квас резко перешел в наступление.

— Тихо, тихо, что ты? Пойдем лучше в сквер спустимся, а то ходят тут всякие… — Вторая ее рука путешествовала под его футболкой.

Квас отвалился от нее, отдуваясь.

— Инна, ты… Я… Я всегда говорил тебе, помнишь — Инна, ты — прелесть!

— Помню, помню. Можно вам в сквер сходить погулять?

— Да я… — Квас весь надулся, как аэростат. — Да я им тут всю больницу разнесу на хрен, если мне в сквер не дадут выйти!

— Ну пошли…

Они спустились вниз на лифте и под ручку прошлись по залитой солнцем маленькой аллейке сквера. Даже загаженные городской пылью листья деревьев светились глубоким изумрудным тоном.

— Ну вон, пошли, вроде неплохая лавка! Лавочка, какая-то родная и теплая, как все неновые деревянные вещи, притулилась за пышным пучком кустов. Но Квас отметил про себя, что с лавочки видна вся аллея и своих, если они придут, он не проморгает. Для начала он достал спрятанный сложенный лист бумаги и показал Инне.

— Во. Это я для тебя вчера рисовал!

На листе была довольно толково нарисована черной ручкой сценка в обычном романтическом стиле Кваса, если он рисовал на подарок — здоровенный скинхед при полном параде и миниатюрная девушка с развевающимися волосами идут в обнимку, и в белых облачках, вроде как в комиксах, были отражены их мысли.

— А чего тут по-немецки написано?

— А чтоб красиво и непонятно было…

— И чего же тут написано?

— Ну, короче, скин думает о девушке — мол, люблю ее, как Родину, а она думает — типа, он настоящий рыцарь!

— Спасибо, солнышко…

— Тихо! — прервал ее Квас. — Вот оно, вот оно, на хую намотано… Полюбуйся! Правда, красиво?

Инна, затянувшись сигаретой, проследила за рукой Кваса. По аллее сквера, мерно попирая горячий асфальт начищенными высокими берцами, под взглядами встречных и обгоняемых ими людей, быстро шла группа из пяти парней. Выделялся шедший последним массивный здоровяк в черном, его коротко остриженная щетина на черепе золотилась на солнце. Они тащили три явно не пустых пакета.

— Твоя, что ли, гвардия? — спросила Инна, выпуская дым.

— Ну да! — с гордостью за воинственный вид друзей ответил Квас. — Пришли, типа, соратника проведать!

Четверых ты знаешь, помнишь, на даче тогда? Передний с челочкой — Роммель, за ним с пакетом — Серега, прикуривает Боксер, и пончик ходячий в подтяжках — Бабс. А этого качка в черном я первый раз вижу.

Квас свистнул. Ребята заметили его и направились к лавке. Квас поднялся со скамейки и шагнул им навстречу. Резко вскинулись вверх пять правых рук, и отвечая друзьям, Квас с удовольствием сделал отмашку. Бездельничая в больнице, он стосковался по этому жесту и сейчас выполнил его не чуть небрежно, как обычно, а картинно четко.

— Слава России! — раздельно произнес Квас.

— Слава России! — ответили ему пять голосов. Они сошлись и пошли рукопожатия.

— Здорово, мужики!

— Привет! Как сам? — сказал Серега, деловито опуская на травку пакет. Там соблазнительно звякнули бутылки. Все вразнобой поздоровались с Инной.

— Здравствуй, т-товарищ! — пафосно сказал Ром-мель. — Вон ты где отвисаешь!

— А мы думали, — начал в своей обычной манере Серега. — Квас там лежит весь забинтованный, страдает, понимаешь, на колясочке его катают, утку под него сестричка красивая подсовывает, а он тут, п-понимаешь, развлекается!

— Да вы симулянт, т-товарищ! — так же пафосно продолжил Роммель. — Мы, понимаешь, там за нацию сражаемся, а он тут устроился… Познакомься, Квас, — уже своим обычным голосом продолжил Роммель. — Наш новый соратник.

Роммель указал на здоровяка в черном. Квас с ним поручкался еще раз.

— Квас.

— Пряничный Слон.

— Очень приятно. Ну Слон — это еще понятно, а почему Пряничный?

— А я пряники обожаю.

— У-у, коллега! Я тоже. А тебе какие больше нравятся?

— Тульские.

— Аналогично. Ты уже с Роммелем работал?

— Слон — пафосный боец! — ответил Боксер. — Сейчас расскажем. Пойдем на травку, пивка попьем. Смотри, мы тут тебе принесли кой-чего.

— Блин, уж не знаю, куда все это пихать. Завтра еще мать приедет, тоже привезет хавки всякой. Опять вчера мужик приезжал, который меня сбил, тоже привез гостинцев всяких. Инна сегодня фруктов всяких привезла, мне прям в палате стыдно — у нас к двоим вообще никто не приходит…

— А ты б поделился…

— Я делюсь, но блин, у людей тоже гордость… О, мужики, у меня идея — пошли ко мне, фруктов поедим!

— Да ладно, Квас, кушай сам! У тебя после аварии-то стоит?

— Стоит, а как же?

— А действует?

— Да не знаю я, еще не проверял… Отвали, Серега! Тебя-то это чего так волнует?

— А как же, т-товарищ? — влез Роммель. — Скин должен быть идеалом мужчины! Это пусть у модной молодежи через наркоту все не стоит, а у скина все должно работать, понятно? А ты на него так и не написал заявление?

— Я же говорил, что нет! А на хрен надо?

— А у меня была мыслишка на бабосы его поставить, тогда бы с журналом проблем бы не было.

— Чего, с дуба рухнул?! Русский мужик, на фига его на бабки ставить?! А если деньги позарез нужны, то Москва — город, набитый деньгами, и они у тех, у кого эти бабки отобрать — вполне праведное дело… Да он и не виноват вовсе… — Квас поднял пакеты и отложил в сторонку — на травку. — А чего тут?

— Да сок, фруктов там, всего по децилу…

— Спасибо. Пивко-то как, холодное?

— Базаришь?!

— А машинку привезли?

— У, блин, забыли!

— Ну ладно, хрен с ней… Ну что, ты-т-товарищи? По пивку? Инна, посидишь с нами?

Инна сказала, что спасибо, но ей уже пора.

— Жалко. Я провожу тебя. Подождите мужики, ладно?

Они пошли к калитке.

— Инн, а чего ты? — слегка встревоженно спросил Квас. — Посидели бы щас… Инн, ты не обиделась?

— Да нет, просто к тебе друзья приехали, чего я тут буду — при мне не поговорите толком…

Квас сплюнул — такая робость для нее необычна. Он чувствовал подвох. Некоторое время они шли молча и так, молча дошли до калитки. Квас думал, чтобы такое пафосное сказать на прощание.

— Ладно, Мить, побежала я, ты когда выйдешь?

— Да к выходным уж должны отпустить… — подыграл Квас, и они прыснули…

— Я позвоню тебе. Нет, Мить, ты ничего не думай, ну просто сам понимаешь…

— Все хорошо?

— Все замечательно!

— Инна, я люблю тебя!

— Я тебя тоже.

Они поцеловались, и Квас, развернувшись, пошел к своим.

— Мить?

Квас обернулся.

— Без обид?

Квас послал ей воздушный поцелуй и помахал рукой. Чуть погодя.

— Солнышко? Инна обернулась.

— Без обид?

Она послала ему воздушный поцелуй. Они улыбнулись друг другу, и Квас пошел к своим, доставая по пути оба нетронутых апельсина.

* * *

Он пришел к своим. Друзья его, наоборот, не особенно переживали, что Инна уехала. Некоторые разговоры не предназначались для ее ушей. Скрывшись за кустами, скины расположились на травке.

— Двинь тазом! — пихнул Квас Серегу, садясь в кружок друзей.

— Да пошел ты! — отмахнулся Серега, подвинувшись. — Во, внедряется!

В траве маняще лежали запотевшие от холода бутылки «Клинского» — любимого пива бригады.

— О-о!! — Квас потер руки. — Пейти пиво с плюшками…!

— Ну что, Квас! — поднял бутылку Серега. — Выздоравливай скорее. Хох дайне либе!

Остальные подхватили:

— Хох дайне либе, хох дайне либе, Драль маль хох! Либер — хох! Либер — хох! Либер — хох, хох, хох!

Пиво пошло в дело.

— Ну, давайте, как дела? Чем живет страна? Как журнал?

— Нормально — почти сверстали. Без тебя, конечно, помучались с этим, но ничего… Ты статью-то написал?

— Да почти… В больнице делать-то не хрена!

— Квас, статью свою прочитай, — своим обычным быстрым голосом попросил Боксер.

— Сейчас?

— А она при тебе?

— При мне, я как сердцем чуял, что вы раньше припретесь, чем Инна уйдет.

— Читай.

— Ну, тут сначала спорно, я еще буду переделывать, а вот конец вроде пафосно получился. Слушайте:

«…Как видим, „демократия“ повсеместно лишает общество надматериальных стимулов для объединения, и общество превращается в джунгли. Зная тягу людей к объединению, „демократия“ поощряет все виды объединения людей, зачастую явно больных — вроде ассоциации голубых и лесбиянок, но тут же рьяно обрушивается на единственно здоровые объединения — национальные. В России же сейчас поощряются и национальные объединенения — любые, кроме русских. А вообще всячески пропагандируется гнилой индивидуализм — „твои проблемы — это твои проблемы, проваливай!“ Сколько раз меня спрашивали „продукты нового мышления“ — мол, что ты до негров докопался, тебе лично они же ничего не сделали? Им не понять, что за любую русскую еще неоперившуюся девочку, которую эти обезьяны сажают на наркотики, у меня болит сердце, как если бы она была моей дочерью или сестрой!

Именно при „демократии“ становятся популярными такие мерзости вроде — „обмани ты — или обманут тебя“, „кто смел, тот и съел“ и тому подобное. Конечно же, в такой мутной жиже „молодой российской демократии“ самым ловким оказывается жид или цунареф. Именно этими мерзостями собственного сочинения „демократы“ и оправдывают свои подлости, придавая своему картавому голоску еще и интонацию сожаления — я-то, мол, хороший и добрый, но вокруг меня одни звери… А с волками, знаете ли, жить, по-волчьи, сами знаете, что делать! Белым же людям, с их генетической тягой к честности и порядку, приходится туго. Разве может быть здоровым общество, где вороватость именуется „предприимчивостью“, лживость и предательство — „гибкостью“ и где честные люди постепенно вымирают, как мамонты? „Демократическое общество“ таким образом поражается самыми гнусными пороками, которые старательно преподносятся как нормальные явления. Если же демократы и пытаются с чем-то бороться, например, с наркоманией, то и тут они лгут, ибо они борются со следствиями, а причины оставляют нетронутыми. Это естественно, ведь причина — они сами. Аксиома — РАДИКАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ТРЕБУЮТ РАДИКАЛЬНОГО РЕШЕНИЯ…

…Ну и опять старый, как мир, вопрос — кто же является самыми ярыми поклонниками демократии? И такой же старый ответ — жиды. Они осознают, что где порядок и сила, там им не светит. А вот где разруха и хаос в умах, или в сердцах, или в экономике, там для них рай. И именно поэтому они просто из нежелания терять кормушки и свои теплые норы будут гадить той нации, чьим гостеприимством они злоупотребляют. Они будут опошлять прошлое и настоящее этой нации, они будут проникать в СМИ, чтобы все события люди видели их жидовскими глазами, они будут затыкать рты и зачеркивать все, что мешает им превратить нацию в жвачное стадо. Аксиома: Демократия — выдумка жидов, чтобы с помощью абстрактных или откровенно ублюдочных идеалов погрузить Белые народы в пучину расовой и моральной деградации, привить им низменные, недочеловеческие ценности, разобщить их национальное единство, а самим питаться их трудами, оставаясь такой же объединенной бандой, как и две тысячи лет назад.

Аксиома: ГАРМОНИЯ, ПУСТЬ ОТНОСИТЕЛЬНАЯ, СУЩЕСТВУЕТ ТОЛЬКО В ТОТАЛИТАРНОМ ОБЩЕСТВЕ, В ИДЕАЛЕ — НАЦИОНАЛЬНОМ АВТОРИТАРИЗМЕ. ЛЮБАЯ ЖЕ ДЕМОКРАТИЯ ПОДРАЗУМЕВАЕТ ГОСПОДСТВО МЕНЬШИНСТВА НАД ТУПЫМ И АМОРФНЫМ НАРОДОМ. УЖАС „РОССИЙСКОЙ ДЕМОКРАТИИ“ В ТОМ, ЧТО РУССКИХ И ГОТОВЯТ НА РОЛЬ БЕЗЪЯЗЫКОЙ РАБОЧЕЙ МАССЫ, ОБСЛУЖИВАЮЩЕЙ ПАРХАТУЮ „АРИСТОКРАТИЮ“, И ЕСЛИ РОССИЯ НЕ ОТХАРКНЕТ ДЕМОКРАТИЮ ВМЕСТЕ С ЖИДОВСКОЙ БАЦИЛЛОЙ, ТО ЛУЧШЕ РОССИИ ВООБЩЕ ИСЧЕЗНУТЬ, ЧТО БЫ НЕ СТАТЬ ДУБИНОЙ В РУКАХ ЖИДОВ, ГОТОВОЙ ОБРУШИТЬСЯ НА СВОИХ БРАТЬЕВ ПО РАСЕ, НАШЕДШИХ В СЕБЕ СИЛЫ ПРОТИВИТЬСЯ ЖИДОВСКОЙ ВЛАСТИ, КАК ЭТО УЖЕ БЫЛО В XX ВЕКЕ».

— Фу-у! — Квас перевел дух. — Все! Ну как?

— Пафосно. Нормально, пойдет. Только, блин, она же у тебя слишком здоровая. Сократи чего-нибудь.

— Сразу видно, в больнице тебе заняться нечем…

— Ты, Квас, там хоть за сестричками-то бегаешь?

— Конечно, бегаю. Морально. Слушай, у меня за последние пять лет это единственный период, когда я могу просто валяться на кровати и ни хера не делать. Я этим так наслаждаюсь! А вот из типографии меня вышибли!

— А чего так?

— Ну видишь, я же больше месяца на работу не хожу.

— Так ты же на больничном! — возмутился Слон. Квас фыркнул.

— Ты меня сейчас внимательно слушал? Типография частная, понимаешь? Хозяин захотел, и я вылетел! Мать приходила, сказала. А в больнице я, не в больнице, его это волнует, как ты полагаешь?

— Полагаю, что нет!

— Правильно. Я тоже так полагаю. Оклемаюсь, опять работу искать, еж твою мать! А ты где работаешь?

— На заводе.

— А к вам там нельзя примазаться?

— Узнаю. Ух, хорошо! — Слон откинулся на локти. — Классные кусты! Я бы такие еще не сделал!

Квас перестал тянуть пиво и воззрился на Слона.

— В смысле?

— А ты не знаешь, Квас? А, ну да, откуда? Он же у нас моделист чертов! Модельки клеит и красит!

— Чего за модели?

— Ну эти танки всякие там…

— Да я видел в «Зените» — продаются там какие-то… Самого иногда тянуло чего-нибудь сделать… Из больницы выйду — надо будет чего-нибудь замутить…

Слон оживился. Ему нечасто выпадала возможность погрузить соратников насчет моделей: да как их клеить, да как их красить, да какие фляжки были у немцев — чаще всего ему затыкали рот раньше, чем он успевал, как следует, развернуться. Сейчас он увидел свежего человека, но Роммель и компания не дремали. Они насели на Слона, пообещав ему, что как только Квас выйдет из больницы, так сразу пополнит ряды моделистов, а сейчас, мол, не надо.

Квас увидел, что пиво допито. Медленно, они и не заметили, как солнце закрыли облака.

— Чего, все, допили…

— Тебе по шарам-то дало?

— Так, по децилу.

— Тебе не вломят за это в больнице-то?

— Да нет… Ладно, пошел я обратно…

— Пойдем.

Друзья встали и стали отряхиваться от травы.

— Бутылки возьмите, поставим у лавки — кто-нибудь возьмет…

— Пакеты-то донесешь сам?

— А куда я денусь? Короче, как приду домой, я тебе, Роммель, сразу позвоню, уже поконкретней поговорим, чего будем дальше делать… Ладно, спасибо, что пришли, пошел я…

— Ладно, Квас, давай выздоравливай, и мы еще оттянемся на чурбанах! Слава России!

— Зиг Хайль! — ответил Квас и с двумя пакетами в руках побрел обратно. Ветерок усиливался, поднимал пыль. Наверняка скоро ливанет — небо быстро мутнело, уже порыкивали далекие раскаты грома.

Квас вернулся в палату и разобрался с гостинцами. Читать не хотелось, баловаться шахматишками тоже. Обедать он не пошел — «подметал» приношения любимой девушки и боевых соратников. Только-только Квас вышел после обеда покурить на балкон, где так здорово курил утром — вот тут и ливануло. Неизвестно к чему, он вспомнил, как однажды вот в такую же точно погоду они разом накинулись на толпу рэперов у какого-то ДК в Капотне, жавшихся от дождя под козырьком подъезда. Лидер орет: «Прыгаем!!!», и толпа рвется волной вперед, и пошла, и все быстрей, быстрей, разбрызгивая лужи. И Квасов всяких там уже нет, это скользит в атаку броненосец, отсвечивающий мокрой тканью бомберов и камуфляжей, оглушающий врага топотом одинаково обутых ног. И их уже не остановить. Кто их может остановить? Во имя какой идеи, кто осмелится встать на пути их, упоенных чувством единства и экстазом самоотречения? Уж конечно, не модная молодежь! Все разом срываются и вперед! И тогда — страшно… После обеда он завалился спать.