Не случайно даже А. Непомнящий (сам, кстати, православный) охарактеризовал проходящий процесс клерикализации страны как «самый последний и самый страшный эксперимент над Россией под названием “духовно-религиозное возрождение России”».
Очевидно, те, кто не попал под каток искусственной примитивизации общества и чей интеллектуальный уровень еще не понижен до требующегося властям, должны, чтобы не впасть в депрессию, смеяться. Что они и делают. Тот же журнал «Скепсис» откликнулся на канонизацию Николая II Кровавого замечательной пародией о канонизации Помазанного Атамана Терентия Устиновича Козолупа, героя известной уличной песни. Причем сделана пародия так: берутся оригинальные тексты, связанные с канонизацией Николая II, некоторые детали, имена собственные и топонимы заменяются (скажем, Николай II – на Козолупа, Россия – на Самотёку) – и дальше всё публикуется без изменений. Результат – поразительный. Судите сами: «Самое убиение Атамана-Помазанника не было обычным политическим актом, как убийства других монархов, президентов и министров. Оно носило мистическое, а отнюдь не политическое значение и смысл. Впоследствии в народе стихийно развертывается почитание Помазанника как Мудотворца и Блудодетеля. Взволнованные строки, посвященные Ему, открывают пытливому уху, что при Козолупе Самотёка процветала, не испытывая нужды в зимней одежде. А за 75 лет кровавой диктатуры резко сократились все показатели благосостояния, включая интимные особенности, тонко отмеченные в народной песне про Атамана Козолупа. Надо полагать, безбожная власть осуществляла геноцид по анатомическому признаку» (там же, стр. 83).
Особенно сильное впечатление производит «письмо в комиссию по канонизации»:
«Уважаимая Комиссия по канали (зачеркнуто) кананизации Атамана Казолупа!
Долго не решалась сообщить о событии котораи произашло со мной и маей знакомой в 1991 году в октябре месице. 15-го октября мы паехали за псеходи (зачеркнуто) психади (зачеркнуто) поган (зачеркнуто) за грибами в диревню Балабаново, Киевского направления. Набрав грибов стали выходить из болота в 16 часов 30 минут, но выти не смогли хатя находились недалико от выхода на нужную тропу. В октябре быстро темнеит, мы потеряли аринтир. Тогда мы пошли на звук электрички и заблудились со всем. Я стала читать вслух молитвы, но чем дальши мы шли, тем места становились непраходимее. Топи, поваленные деревья, дороги назад, тоже не было. Кругом никаго нет. Я прадолжала читать молитвы и идти, ощупавая палкой глубину воды. И вдруг я вспомнила, случай о том, как отряд бандеровцев был окружён в болотах. Они стали молитца Козалупу и вышли из болота к своим войскам СС. Я в отчаении стала читать молитву, каторая сложилась в моём серце: «Убиенный благоверный Атаман-Мучиник Терентий Устинович, выведите нас из этого леса, из топкого болота!» В абсолютной тимноте и среди топи мы ощупывали почву палкой и шли куда ужа не знали совсем. Пракричала я два раза мою молитву и что-то в темноте засвитилось. Это был сук дерева без кары и ещё. Хватаясь за них, мы прошли по длиному дереву. Пад ногами не было воды. Вытянув руку вперёт как слепая я шла и продалжала кричать в небо сваю молитву. Молитв чериз пять под рукой ощутилось что-то холодное и мягкое, оказалось это куриные окорачка, а мы стоим на рынки у самой платформы Голицыно, Беларуского направления. Праплутав в темноте 6 ч. приехали домой в полночь, не веря сами себе что мы жывы.
Вероника П., учащаяся ПТУ; Венера М., временно не работающая» (там же, стр. 85).
Независимо от «Скепсиса» и без всякой связи с ним группа «Навь» точно так же описала тот же причудливый сплав моральной деградации и «духовного возрождения» в современной России – как соединение физической (химической) зависимости с духовной (религиозной) зависимостью:
тут разверзлись небеса и богородица спустилась
она сказала мол –
– хеллоу я слышала как ты поешь –
– ну да пою –
– постой узнать ты должен прежде чем помрешь –
– она сказала мне –
– ништяк –
– она сказала –
– все о’кей
забей на шкаф и на компьютер по назначению используй клей
а если нюхаешь цветы лишь только нюхай и говно
второе пахнет непристойно выкидывай его скорей в окно
любимая к тебе тогда вернется поскольку ты большой талант
и над россией встанет солнце и это будет настоящий панк
(«Никак не похоже на рэп»)
Если вы думаете, что автор этого талантливо стилизованного под речь наркомана текста не стремился к тому, чтобы у вас при прослушивании (чтении) возникло воспоминание о знаменитом Марксовом определении религии, вы ошибаетесь.
И пока школы насыщаются чудовищными по качеству учебниками, безграмотными и некомпетентными, но зато «идейно правильными» (читай: соединяющими идеи неолиберализма с идеями мистицизма и национализма), а литература и искусство все увереннее превращаются в заповедник посредственностей, витающих в мире собственных грез, читатели Цветкова и слушатели «Зимовья зверей» настойчиво занимаются самообразованием. Если как следует изучить их издания, легко составляется представление, кого именно они читают особенно внимательно. Отнюдь не модного анархистского теоретика Хаким-Бея. И даже не упоминавшегося Цветкова (Цветков ведь не оригинальный теоретик – и он на это и не претендует, он сам прекрасно понимает, что он занимается – последовательно – поиском, сепарацией, смешиванием, трансляцией и популяризацией чужих идей). За легко воспринимаемыми Цветковым и Хаким-Беем обнаруживаем куда более сложных, но тщательно изучаемых Эриха Фромма, Герберта Маркузе, Ральфа Дарендорфа, Вальтера Беньямина, Жана-Поля Сартра, Симону де Бовуар, Теодора Адорно, Эрнста Блоха, Никколо Аббаньяно, Гальвано делла Вольпе, Помпейо Маркеса, Иштвана Месароша, Пьера Бурдье, Бертеля Оллмана, Иммануила Валлерстайна, Тони Негри и, конечно же, Эрнесто Че Гевару. А из отечественных мыслителей – Михаила Лифшица, Эвальда Ильенкова, Юрия Семенова.
Современной отечественной художественной литературе эти ребята откровенно предпочитают Роберта Музиля, Гюнтера Грасса, Жозе Сарамаго, Габриэля Гарсиа Маркеса, Нормана Мейлера, Алена Роб-Грийе, Хорхе Семпруна, Лючию д’Эрамо, Лоренса Даррела. Не то чтобы они совсем не читают современных российских писателей. Читают, но – с усмешкой и откровенным пренебрежением.
Это хорошо видно из теоретической работы «Методы радикального реализма» Дмитрия Черного – единственного, кроме Цветкова, кто сподобился на развернутое теоретизирование: «Авангард остался в прошлом, а неоавангард и постмодернизм, по сути занимающиеся примирением авангарда с классикой – сглаживанием его углов путем абсурдизации и высмеивания приема как такового, – являются симптомами не прогресса и развития, а регресса и стагнации. <…> Постмодернизм оказался живуч и покладист: вслед за юродивым затворником Приговым, эпатажно профанирующим преимущественно понятия автора и стиля, появился деловитый попсовик Пелевин, коммерчески успешно занимающийся профанацией литературно-исторических образов и целых мировоззренческих концепций – он использует при этом вполне традиционный суховатый язык русского романа конца XX века. Чем не союз регрессосообразных целей с новейшими технологиями – земного притяжения классики и компьютерной шизофрении постмодернизма? <…> Авторы-современники, считающие, что они не относятся к постмодернизму, а находятся вне его, наивно ошибаются: они лишь реализуют часть постмодернистского сценария, обнаруживая себя агентами давно почивших стилей – классики, символизма, акмеизма. Повторяю: приготовить любой гоголь-моголь из упомянутой мертвечины – не есть способ нарушить течение. Сегодняшний классицизм-пушкинизм, развращенный постмодернизмом – и есть мейнстрим: полуматерные ямбы, застёбанные и приблатненные высокие штили (вроде Веры Павловой)…
Отчаянным букетом архаических стилей развернулось современное искусство перед своим восприимником. Остановка исторического времени повлекла за собой остановку развития искусства. <…> торможение эволюции искусства (как диссидентского, так и официального) произошло задолго до контрреволюции ‘91–93: то, что сегодня читатель получает как «запрещенное», давно уже утратило свой пафос, оскучилось. Пелевин – это злободневная фантастика, которая, выполнив политический заказ, не сможет конкурировать даже с самыми скромными образцами «официальной» советской литературы (язык и способ устройства не нов, эстетика – газетна). То, что ныне представляется новизной в искусстве, есть всего лишь выбор, знакомство с незнакомым. Литературные направления напоминают сегодня контрреволюционные банды, состоящие из разновременного архаического сброда. Но есть нечто общее у этой банды – все участники современного литературного процесса, особенно те, кто не прочь рефлекснуть о своем стиле, одинаково ненавидят реализм. Политические творцы мифов, «демифологизаторы» тоже боятся реализма как огня. «Борьба с реальностью» – так назвала типичная современная литераторша Витухновская свое творчество. Новое поколение политиков зачитывается Пелевиным – это симптоматично и на руку революции. Естественно, что регрессирующее общество не заинтересовано видеть во всех реалистических подробностях процесс своего падения в прошлое – оно склонно фантазировать и смаковать деликатесы из прошлого, скрещивая суровые образы настоящего с переосмысленными эпизодами истории, и именно так видоизмененно видеть себя со стороны. Пытаясь доказать, что реализм утратил актуальность в новом обществе, политические и искусственные верхи диагностируют свою собственную мифичность. Но: эстетика, способная не на (подобную контрреволюционной) замену мифа мифом, а на отмену мифа как такового – есть эстетика реализма, причем реализма радикального. <…>
Постмодерн – это стиль устройства сегодняшней действительности и суть современного мировидения: формирования потребностей, спроса, мечты… Пусть цветут все цветы, пусть одно загнивает от другого» (Д. Чёрный. Поэма-инструкция бойцам революции, сти и другие поэмины + Манифет и Методы радикального реализма. М., 2001, стр. 126, 128–129, 131).
Д. Черный прямо, в теоретической форме, утверждает то, что другие, как не теоретики, а поэты и певцы, говорят посредством художественного текста: нам навязывают уход от реальности, нам навязывают «виртуальную реальность» – значит, мы должны обратиться к реальности подлинной. Группа «Навь» так и поет:
Мир устал от «производных миров» –
Он ждет, когда мы увидим его.
Д. Черный пишет об этом так – идеально перекликаясь с Цветковым: «Хозяин заинтересован в невидимости Реальности для потенциальных рабов. Гражданин удален из Реальности, за ширмами реклам (кубиков постмодернизм-сити) он не видит мира вокруг, изменений города и природы (интернет, ТВ), он – зритель составляемого властями постмодернистского сериала о прошлом и настоящем. <…> Реальность сама по себе пугает, требует многих усилий по запечатлению-восприятию и поэтому художественно неинтересна ни автору, ни читателю: куда интереснее обращаться друг к другу путем монтажа и любого другого глумежа над Реальностью. Вульгаризация художественной области общественного сознания сегодня празднует свою победу в Постсоцреал-Постмодернляндии. В литературе наблюдается такой же религиозный бум, как и в обществе: стремление «загрузиться» новейшей (в основном импортной или местноретроватой) мирововоззренческой оптикой и есть несознаваемый уход от Реальности» (Д. Черный, стр. 131, 140).
О том же самом говорит и Борзыкин: «Когда человек погружается в какую-то микрореальность, он забывает о макрореальности. Тогда с ним можно делать все, что хочешь» («Арт-город», № 22, стр. 16).
Д. Черный так квалифицирует социально-эстетическую ситуацию в сегодняшней России: «Мы, постсоветские литературные авторы и читатели, в силу внешнеобусловленной последовательности изменений нашего эстетического и политического (государственного, народного) самосознания оказались в уникальной и беспрецедентной для всей русской истории точке длящегося безвременья. Официальный политический миф, декларирующий именно такой тип общественного бытия, утверждает, что практически весь XX век Советской России, начавшийся с Великой Октябрьской Социалистической Революции (со всеми его техническими, эстетическими и мировоззренческими инновациями), являлся всего лишь аномалией, случайным аппендиксом, который путем контрреволюции ‘91–93 оказалось не так сложно удалить.
Таким образом восстановленная историческая, а следовательно, и эстетическая, мировоззренческая «справедливость» позволяет прооперированному контрреволюцией желудочно-кишечному тракту (общественному сознанию) «россиян» функционировать по дореволюционным стандартам, не спотыкаясь на периоде пресловутых «70» лет. Ну и слава Богу: жить стало намного легче – никто не зовет вперед к коммунизму, а назад, в ж… капитализма новое поколение «россиян» (дорогой такого «нового» общественного сознания) и само сползет… Да, мы оказались позади собственной истории – вот почему именно безвременьем назовут потомки наше “время”» (Д. Черный, стр. 125).
В этой ситуации многие, кто постарше, растерялись, покорно сложили руки и забились по углам, безропотно дожидаясь конца. Вот как это описывает тот же Борзыкин: «Это называется бихевиоризмом – модель поведения. «Мы так одеты, потому что так мы пьем наше пиво». То есть ты должен ходить туда, улыбаться таким образом, есть вот там-то – и тогда ты будешь вписан в структуру времени. Вот эту мысль они пытаются внедрить… И очень успешно. <…> Уйти от этого невозможно, потому что эта модель уже существует на всех уровнях, она становится нормой. А люди, которые предпочитают жить по-другому, забились по домам, не ходят на концерты – у них нет ни желания, ни денег на это. Целый пласт творческих людей, которые способны представлять собой индивидуальность, сейчас настолько запуган ситуацией в нравственной сфере (да и в политической <…>), что они уже готовы считать себя неудачниками. Смириться с этим, тихо сидеть дома и погибать. Я знаю много таких людей» («Арт-город», № 18, стр. 12).